Мои рассказы

Глава 1. Компас за сто долларов

Поезд «Восточный» мерил стыки рельсов, унося нас всё дальше от родных краев. Зачем мы здесь? На этот вопрос не было одного честного ответа, скорее — тугой узел из причин, которые мы и сами не до конца распутали.

Экономика, конечно, подталкивала в спину, шепча о скрытых тупиках и туманных перспективах. Но была и другая, глубокая, почти неосознанная тяга — банальное нежелание сидеть на месте, глухое упрямство и азарт увидеть этот огромный мир своими глазами. Ведь изначально в планах горели совсем другие ориентиры: мы всерьез собирались за океан. Америка манила своими масштабами, следом за ней в черновиках наших маршрутов шла Канада. Но в последний момент маятник судьбы качнулся в другую сторону, дальние берега были решительно отложены, и мы взяли курс на Россию.

Ехали мы, как принято говорить, практически без копейки в кармане. Хотя, если быть абсолютно точными и честными перед собственной памятью, кое-какой капитал у нас всё же звенел. Целых сто долларов на двоих. Смешная, почти призрачная сумма для новой жизни, которая умещалась в одном тонком бумажнейшем листке, но для нас она была целым состоянием — нашим пропуском, нашей страховкой и символом того, что назад дороги нет. Мосты были сожжены, поезд катился на запад, а впереди ждала неизвестность, звенящая ледяным ветром.

Глава 2. Поезд «Восточный»

Электронный билет в приложении — это, конечно, красиво. Цифры, штрихкод, статус «оплачено». Но когда на первый путь подают состав, прибывший с востока, все эти цифровые удобства сдуваются, как проколотый мяч. Потому что этот поезд привозит с собой не просто людей. Он привозит стихию.

На перроне в этот момент ловить нечего. Если ты не уперся ногами в асфальт и не прижал чемодан к коленям, тебя просто смоет. Народу — невозможное количество. Толща, человеческий монолит, в котором дышится-то через раз. И ладно бы просто люди, но они все с баулами. Знаете, эти огромные, клетчатые, раздутые сумки, которые размером чуть меньше самого вагона? Такое ощущение, что внутри каждого баула упакована чья-то прошлая жизнь, разобранная по кирпичикам. Вагон явно шёл с диким перегрузом. Сразу стало понятно: полдня все будут тереться друг о друга носами в узком проходе, пытаясь просто разойтись или протащить вещи. Своё место я, правда, нашёл, но верхние полки были забиты до отказа теми самыми баулами. Они свисали вниз плотными брюхами, угрожающе поскрипывая на стыках.

По этой живой стене лавировали грузчики. Куча мужиков, крики, вопли.

— Поберегись! Носильщики! Отойди! — орут они сорванными голосами, и в этих голосах нет никакой вежливости.

Старые проводники стоят на железных ступеньках, как капитаны тонущих кораблей.

— Отъезд! Отходи от вагона! По местам! — командуют они.

И во всей этой суматохе теряется самое главное, ради чего люди вообще приходят на вокзалы. Теряется прощание. Тебя просто засасывает в этот водоворот. Ты хочешь повернуться, сказать что-то важное тем, кто остаётся на перроне, обнять, прочувствовать этот момент разлуки — а времени нет. Секунда — и тебя толкнули, и платформа за окном медленно поплыла назад.

Нам при посадке тоже пришлось воспользоваться услугами носильщика. Вернее, обычного привокзального грузчика с тележкой, так как у нас с собой был один старый, огромный, тяжёлый мешок, который просто приподнять от земли было совершенно невозможно. Когда мы поймали этого мужика и сказали ему, к какому именно вагону нужно пробиваться и подавать вещи, он замер. Посмотрел на нашу поклажу, потом на состав, тяжело вздохнул и тихо, будто про себя, пробормотал:

— Это туда?.. В этот страшный поезд?..

Но деньги были нужны всем. Он только крякнул, поправил лямку и всё-таки поехал на штурм. И мы двинулись за ним, в самую толщу.

Самым большим развлечением в те времена — ведь не было смартфонов и даже радиоприёмников, да они бы и не ловили в этой глуши, — было смотреть на проплывающие пейзажи. Кто обладал особым терпением, мог заметить, как они плавно менялись: с гор и степей на пустыни, а затем на леса, чащи и широкие реки. Это было интересно. Только очень медленно.

А еще, если кто-то думает, что спать в поезде — одно удовольствие под стук колёс, уверяю вас: это совершенно не так. Организм всё время чувствует себя на взводе, как будто ему предстоит куда-то бежать. И рельсы, даже бесстыковые, не дают расслабиться — эта непрерывная вибрация железа прошивает тебя насквозь.

Моими соседями оказались мама с дочкой. Как потом выяснилось, мама была совершенно неходячей. Сидеть она могла, но дойти даже до туалета ей было невозможно. И вот это было, конечно, трагикомедией на целых трое суток. Стоило дочке дать знак, как вся мужская часть купе мобилизовалась. Приходилось уходить из своих «номеров», дочка вешала простыню-занавеску, и мы гуляли вдалеке по коридору, пока там делались сами знаете какие дела. Поначалу стыдно, а потом привыкаешь. Лодка-то общая.

Вообще, поезд «Восточный» — это не такое простое дело, и чтобы проехать эти трое суток, нужны железные нервы. Не только из-за духоты и того, что ни одно окно не открывается. А ещё из-за того, что постоянно ходили какие-то то ли патрули, то ли кто его знает кто — в форме и без формы. Всё осматривают, обнюхивают, расспрашивают. Ходили и явные бандиты, даже не скрывая своей бандитской рожи и наружности, высматривали, кто побогаче. Слава Богу, в те времена мы одевались бедновато, взять с нас было невозможно, да и по виду нельзя было сказать, что у нас есть деньги. А у нас их действительно не было.

К дочке этой неходячей мамы патрули тоже придрались. Один навис над ней:

— Зрачки слишком расширены! Что везём?

А у неё тёмные глаза, там вообще не поймёшь — расширенные они в самом деле или нет. Но сколько мы с ней ездили, мы не заметили ничего криминального, что бы выдавало эти зрачки. Проверяющие просто явно хотели, чтобы они были расширены, чтобы можно было сами знаете что сделать — обобрать до нитки или увести. Кое-как отстояли её спинами.

А перед самой конечной станцией нас ждала таможня. Такого скотского отношения к пассажирам — это только поискать надо, а ведь оно и до сих пор кое-где есть. Поезд на таможне стоял часа три с полностью закрытыми окнами и дверями. Никого не запускали и не выпускали, в том числе и в туалет, ведь туалеты в советских вагонах были с прямым сбросом на рельсы — «санитарная зона». Ни с кем договориться на месте было невозможно. Ну, оно, конечно, возможно, но только договаривались, наверное, уже перед поездкой, и всё было расписано, предрешено и разделено до нас. Мы-то кто? Мы вообще никто были, так, пассажирская масса.

Да, поезд в итоге тронулся, и, как я понял, обошлись без шмона. Ну конечно же, всё было договорено! Если бы не было договорено, неужели этот огромный поезд, чтобы он там с собой ни возил, отпустили бы просто так? Его должны были эти три часа только проверять, всё вскрывать, разрывать пакеты и смотреть всё, что можно. Они бы обязательно что-то нашли. Но нет — поезд спокойно отправился дальше. Вагон, несмотря на разные народы, был в общем-то дружный, сплочённый общей целью — достигнуть живыми и здоровыми конечной точки. Никаких претензий друг к другу не было. Да, шумновато, храп, ходьба, но пьяных не было и громкой музыки тоже.

Только вот последнюю ночь нам поспать так и не удалось. Прямо над нашими головами, на верхних полках, в полной темноте и почти полной тишине шла какая-то невидимая, воровская работа. Проводники вскрывали верхние переборки вагонов, чем-то откручивали их, потом закручивали обратно и вытаскивали оттуда какие-то пакеты и свёртки. Весь тот контрабандный груз, ради которого этот поезд вообще шёл через границы, бережно доставался из тайников прямо над нашими лицами. Мы лежали, затаив дыхание, и слушали этот тихий скрежет отвёрток. Поезд шёл к финалу, а мы считали минуты до рассвета.

Глава 3. Перрон и переселенцы

Да, уверяю тебя, читатель: жизнь великих девяностых на этом далеко не кончалась. И все эти беспокойные, удушливые ночи под воровской скрежет отвёрток в жутком «Восточном» поезде — всё это, как выяснилось позже, было просто невинным отдыхом. Санаторием.

Настоящая жизнь обухом била по голове в тот самый миг, когда люди сбрасывали свои баулы на бетонный пол перрона конечной станции.

Когда состав замер, и толпа вывалилась наружу, вместе с утренним вокзальным туманом пришло ледяное осознание: у этих людей всё ещё только-только начиналось. Поезд уехал, рельсы кончились, и защитная простыня в купе больше не закрывала от мира. Впереди их ждали съёмные чужие квартиры, из которых могли выставить в любой день, полное отсутствие работы, хронический голод и вечное, въедливое унижение в бесконечных кабинетах. И что только там ещё не было… Но люди брались за лямки своих неподъёмных мешков и делали первый шаг в этот город. Потому что назад дороги не было.

Нам в этом отношении, если сравнивать с остальными соотечественниками, несказанно повезло. Пока толпа с перрона растворялась в неизвестности вокзальной площади, забирая с собой свои баулы и тревоги, нас уже ждали.

Встретили нас довольно тепло. Не скажу, что это была какая-то бурная, весёлая радость — времена к пышным праздникам вообще не располагали, у каждого хватало своих забот и подспудного страха перед завтрашним днём. Но это было именно настоящее, искреннее человеческое тепло. Нас сразу забрали с этого продуваемого ветрами вокзала и повезли за город, в большой частный дом.

Там нам выделили место, и на какое-то время быт наконец-то вошёл в мирное русло. Всё было нормально, крыша над головой больше не качалась, как в тамбуре «Восточного», и никто не вглядывался в темноте в твои зрачки. Приютившие нас люди не просто дали нам угол — они даже искренне пытались на первых порах помочь нам зацепиться за этот новый мир и найти хоть какую-то работу.

Но самое главное — мы чётко знали, что оставили позади. Там, на нашей прежней, теперь уже, можно сказать, бывшей Родине, в которую мы, скорее всего, никогда больше не вернёмся, нас не ждало вообще ничего. Там была пустота. А здесь, на новом месте, несмотря на весь окружающий хаос, были надежды.

Я чувствовал себя тогда, наверное, как те самые первые переселенцы в Америку или в дикую Австралию. Думаю, они испытывали абсолютно то же самое: когда плывёшь через океан в никуда, под ногами шаткая палуба, а впереди — чужой, неосвоенный берег. Но в этой неизвестности всегда была сила. Меня всегда держала надежда, вера в себя и в свои собственные силы. Да, конечно, впереди было всё — и трудности, и неизвестность, но пока внутри горел этот огонь, сломать нас было невозможно.

Глава 4. Чужая зима и Мария

Первое, что нас встретило на этом новом берегу и навсегда врезалось в память, была погода. Местная зима оказалась такой, с какой мы раньше в своей жизни никогда не встречались. Она оглушила, поразила и буквально переехала нас с первого же дня.

Мы-то наивно считали, что подготовились. Собираясь в дорогу, мы тщательно подбирали вещи и были абсолютно уверены, что приехали в довольно-таки утеплённой одежде. Но реальность быстро расставила всё по местам. Стоило нам выйти на улицу, как пришло ледяное осознание: вся наша «утеплённая» одежда, которой мы так гордились, для этой суровой местности сгодилась бы… ну, разве что на прохладную раннюю весну.

Холод стоял такой, какого мы даже представить себе не могли. Мороз не просто кусал за щёки — он правил здесь как полноправный хозяин. Стоило открыть рот, и вдохнуть было практически невозможно: воздух обжигал лёгкие, дышать было физически больно. Каждый вдох давался с трудом, кристаллизуясь в груди колкими иглами. Новый мир испытывал нас на излом не только отсутствием работы или чужими квартирами — он начал с самого базового, проверяя, сможем ли мы вообще выжить в этой ледяной стуже.

Дом родственников был действительно тёплый, хороший, и отношения складывались нормальные. Нас не попрекали куском хлеба и не выставляли на мороз. Но мы взрослые люди и прекрасно всё понимали. Мы чувствовали, что гости мы, скажем так, нежеланные. Свалились как снег на голову со своими баулами, мешками и неопределённым будущим. Но уж раз приехали — деваться некуда, приняли нас по-родственному. Что теперь делать?

Именно поэтому, из-за этого подспудного чувства неловкости, мы с первых же дней изо всех сил старались найти малейшую возможность уехать оттуда. Не то чтобы там было плохо, нет, быт был устроен нормально. Но это внутреннее понимание, что мы не можем и не имеем права оставаться здесь долго, жгло сильнее любого уличного мороза. Нужно было срочно искать свой собственный путь.

Мы почему-то были железно уверены — ну, во всяком случае, лично я был уверен на все сто процентов, — что работу я найду. Какую угодно. Её вокруг действительно было полно, рынок бурлил. Главное было — не перебирать харчами, а идти хоть кем.

Конечно, мы прекрасно понимали, на что идём. Дикий капитализм тех лет правил бал: на работе могли запросто обмануть, продержать тебя месяц или два на птичьих правах, выжать все соки, а потом просто выгнать пинком под зад, не заплатив ни гроша. И жаловаться было некому, ничего ты никому не докажешь и не сделаешь. Закон тайги.

Но сама возможность заработать манила. Эта работа, конечно, была бесконечно далека от моей настоящей гражданской специальности — я и близко не стоял к своему диплому. Но она существовала, за неё платили живые деньги, и оплачивалась она — по нашим скромным понятиям той, прошлой Родины, — просто сказочно.

Да, я честно пытался устроиться именно по своей гражданской специальности. И что самое обидное — вакансии-то были! Подходящие должности существовали, и меня даже готовы были смотреть. Но когда дело доходило до условий, начинался какой-то абсурд. Оплачивали этот квалифицированный труд настолько смешно, что даже для меня, приехавшего из абсолютно обнищавшего, «нищего» края, это было как-то дико и совершенно непонятно. Как можно было требовать от человека полной отдачи, знаний и опыта, предлагая взамен сущие копейки?

Но главным шлагбаумом стали даже не деньги. Всё наглухо упиралось в документы.

Мир перевернулся, вокруг теперь были совсем разные, чужие государства. Мои дипломы, справки и свидетельства, ещё вчера бывшие единым стандартом на огромном пространстве, теперь превратились в стопку бесполезной иностранной бумаги. Новым чиновникам и кадровикам не было дела до того, кем я был там, на прежней Родине. Им нужен был местный штамп, местное гражданство и местная бумажка.

И тогда пришло тяжёлое, трезвое решение. О своей настоящей специальности и карьерных амбициях пришлось, конечно, на какое-то время просто забыть.

Никакие стихийные биржи труда, объявления в газетах или тем более уличные рынки не обещали тогда тех самых сказочных условий. Наоборот: этот серый, полукриминальный мир пугал до усрачки. Там запросто могли не просто нагло обмануть с расчётом, но и в самом деле обобрать до нитки, избить или просто ограбить в каком-нибудь подворотне.

И вот тут родственники очень сильно помогли. Они понимали, как страшно нам рисковать, и нашли вариант через свои каналы. Конечно, это было место без каких-то заоблачных перспектив, но по крайней мере оно было надёжным — там не кидали, не грабили, и платили более или менее сносно, чтобы можно было начать откладывать.

И кем бы ты думал, читатель, оказалась эта моя первая надёжная гавань? Грузчиком. Простым грузчиком. Человек с высшим образованием, дипломом и профессиональным прошлым взял в руки лямку.

Если кто-то думает, что грузчик — это простая работа в стиле «взял побольше, понёс подальше», уверяю вас: это далеко не так. Во-первых, место, куда меня устроили родственники, оказалось не каким-то занюханным овощным складом или сырой оптовкой. Это был довольно-таки престижный, дорогой салон с импортной, заграничной мебелью. По-настоящему итальянской. В те суровые, небогатые времена такие магазины казались музеями.

И носить эту мебель было целым искусством.

Мало того что все эти лакированные шкафы, массивные комоды и резные кровати из цельного дерева были огромными и неподъёмно тяжёлыми. Главный кошмар заключался в другом. Сами понимаете, что такое коцнуть или хотя бы слегка поцарапать такую мебель. Любая малейшая царапина на глянцевом итальянском лаке, любой скол на резной ножке стола стоили таких денег, которых у меня не было и в помине. Один неверный шаг на скользком полу — и ты не просто отработаешь месяц бесплатно, ты попадёшь в такую кабалу, из которой со своими птичьими правами уже не выберешься.

На работе-то меня принять, конечно, приняли. Хозяин мебельного салона оказался человеком довольно мудрым, всё прекрасно понимал без лишних слов. А вот что касается коллег, напарников, других рабочих… С ними всё оказалось гораздо сложнее.

Я, конечно, не смог скрыть от них, кто я на самом деле и какая у меня гражданская специальность. Как ни старайся прикусить язык, а всё равно в бытовых мелочах, в манере говорить это интеллигентское прошлое из тебя лезет. И правда о моём дипломе мгновенно положила между нами глухой, невидимый барьер. Оказалось совершенно невозможно откровенно о чём-то поговорить во время перекуров.

Я постоянно чувствовал на себе их особенный, тяжёлый взгляд. Это не был взгляд на неудачника, вовсе нет. Скорее, это была смесь настороженности и недоумения. Для них я был чужаком.

Ну, я, конечно, старался работать. Старался очень. Дело своё я делал на совесть — берёг каждую тумбочку. И эти усилия не прошли даром: в конце концов, я оказался у клиентов на очень хорошем счету. К тому же, мебель надо было не просто привезти и затащить на этаж. Её нужно было собирать. А сборщик — это уже гораздо больше и тоньше, чем просто грузчик. Тут одной тупой силы мало, здесь мозг нужен. Итальянские гарнитуры, сложные заграничные крепления, чертежи — во всё это приходилось вникать с ходу. Но жизнь такова: когда прижмёт, всему научишься. И я научился. Из безликого рабочего я постепенно превратился в мастера.

А вместе с новой квалификацией пришла и суровая изнанка этого бизнеса. Нас быстро научили обманывать и халтурить. Потому что вся эта роскошная мебель из Италии, пока ехала сюда через несколько границ, целой доезжала крайне редко. Её трясло на дорогах, швыряло на таможнях. До склада гарнитуры почти всегда добирались «ранеными».

В салоне у нас работал специальный реставратор — потрясающий старик-москвич. Помню, он всегда с особой гордостью подчёркивал: «Я москвич в третьем поколении!». Руки у него были золотые. Он творил настоящие чудеса: затирал царапины, выводил сколы, подбирал лак один в один. Мы с ним вместе эту мебель буквально реанимировали.

Но мало было просто замазать дефекты. Главная хитрость заключалась в том, чтобы привезти эту реставрированную вещь клиенту и продать как абсолютно новую. И вся тяжесть этой махинации лежала именно на нас — на грузчиках и сборщиках. Ты заносишь шкаф, а сам внутри молишься, чтобы хозяин не дай бог не присмотрелся к тому углу, который наш дед-москвич ещё вчера полночи шаманил на складе.

Помню один случай. Надо было отвезти довольно дорогую мебель в ближайший город. Гарнитур был роскошный, но вот в письменном столе обнаружился жуткий брак. В самой конструкции зияли такие дыры, которые залатать на месте было либо вообще невозможно, либо безумно долго и дорого. Дед-москвич только руками развёл. Время поджимало, хозяин салона требовал везти, и мы пошли на отчаянный риск. Конструкция стола была хитрой: вся эта разбитая внутренняя часть в итоге накрывалась сверху абсолютно целой, идеальной лакированной столешницей. Снаружи всё выглядело как новенький итальянский шедевр. Мы решили: везём.

Когда мы приехали на адрес, началась настоящая войсковая операция. Шёл массовый, шумный занос мебели: грузчики сновали со всех сторон, заполняя вещами и коробками сразу все комнаты. Хозяева, несколько потерянные от этого внезапного хаоса, просто стояли посреди квартиры. Один из нас, самый языкастый, взял удар на себя — он намеренно подошёл к хозяевам, отвёл их в сторону и начал без умолку заговаривать им зубы, расспрашивая: «А вот это кресло как нам лучше поставить? А то как поставить? Сюда лицом или к окну?». В это самое время нужно было другим максимально быстро, буквально за считаные минуты, собрать письменный стол, пока хозяева не опомнились. Руки дрожали, отвёртки летали, но парни успели накрыть разбитый каркас целой столешницей. Стол стоял посреди комнаты — монументальный, сияющий, безупречный. Мы сделали это.

Да, конечно, всё было далеко не всегда так гладко. Покупатели-то были людьми обеспеченными, с большими деньгами и претензиями. С ними надо было вести себя предельно осторожно. Далеко не всегда наши фокусы проходили незамеченными. Бывало так, что хозяин всё-таки подмечал подвох, и тогда дефектная вещь беспощадно браковалась. Нас заставляли всё разбирать, паковать обратно и везти на склад. И менять её, эту бракованную деталь, — это было в порядке вещей. Вся эта система работала на износ, и каждый заработанный рубль был буквально пропитан потом.

А ещё бывали весёлые времена, когда в салон неожиданно прилетали проверки. Налоговая инспекция, или как она там по тем временам называлась — я уже и сам забыл. Настоящие налёты. Вся торговля тогда держалась на честном слове и диком обороте. Расчёты велись исключительно наличными, кассира как такового в магазине вообще не было, но кассовый аппарат для вида стоял на прилавке. Вот только через него пробивались сущие копейки. На самом же деле в скрытых ящиках лежали огромные кучи наличных денег. Деньги крутились большие, мебель дорогая.

И в этот момент спасителем всей конторы становился наш бедный старичок-реставратор. Поскольку дед-москвич вызывал меньше всего подозрений, всю эту огромную «чёрную» кассу хозяин мгновенно сгребал в охапку и совал ему. Налоговики потрошили столы менеджеров, а дед спокойно сидел в своём углу, обложившись банками с лаком, а у него в ящике с ветошью лежали чужие пачки с тысячами долларов. И проносило. В очередной раз проносило.

Да, кое-какие деньги в конце концов появились. Кое-какие, совсем не очень большие, но их, как ни странно, уже вполне хватало на то, чтобы снимать свой собственный, независимый угол. Да даже не угол, а комнату в частном доме. Вариант подвернулся совсем недалеко от тех самых родственников, у которых мы жили. Это было идеальное решение: мы переставали быть теми самыми «нежеланными» гостями и избавлялись от грызущего чувства неловкости.

Хозяйка дома оказалась личностью монументальной. Назовём её Марией Степановной — женщина в возрасте девяноста пяти лет! Заметьте, она уверенно ходила сама, прекрасно всё слышала, отлично видела и была, в принципе, абсолютно в здравом уме. Нас, приехавших из других краёв, такое долгожительство очень удивляло. Сама комната была… ну, квартира как квартира, что её особо расписывать? Кто в те времена бывал в таких углах — тот и сам всё знает. А те, кто не был — тем уже всё равно не объяснишь.