Да, мы были рады этому. И хотя в доме был душ и ванна, но из-за того что была плохая канализация, нам строго-настрого не позволяли ими пользоваться, только что умываться по утрам. Поэтому, чтобы помыться после тяжёлой смены, приходилось даже зимой как-то соображать. Мы грели себе воду в вёдрах и в летнем душе на улице мылись. Холод был такой, что вдохнуть невозможно, просто больно. Но знаете — не брала вообще никакая зараза. Ни разу никто даже не чихнул. Вот этот внутренний тонус, колоссальное напряжение воли держали организм в стальном кулаке. Нам нельзя было болеть.
Конечно, мы же люди — находились какие-то знакомые, не очень близкие, но было с кем перекинуться словом. Язык мы знали прекрасно, практически воспитаны были на культуре этой страны. Мы росли в этой понятной культурной матрице, поэтому ничего удивительного для нас не было.
Но именно здесь ко мне пришло одно открытие. Я наконец-то понял, что такое песня «Подмосковные вечера». Когда я жил там, на далёком Востоке, я никак не мог понять её. Ну поют и поют. У нас на востоке как было? Солнце заходит — это как будто выключатель, свет мгновенно выключается, горы кругом потому что. День — ночь, день — ночь, и никакой паузы. А здесь вечер идёт, идёт, идёт, идёт бесконечно. Вот они — Подмосковные вечера! А у нас откуда им было взяться? Только здесь, глядя в окно на этот медленный закат, я наконец-то понял эту щемящую музыку.
Да ещё можно вспомнить «Ёжик в тумане». Мы никогда на востоке не знали, что здесь такие туманы. Действительно, прямо сказочные туманы, жившие по своим законам. Это был туман такой густоты, что в нём не то что лошадь — фура, поставленная на попа, могла утонуть, и действительно не видно ничего. Мы тогда наконец-то поняли этот мультфильм.
Глава 5. Последняя электричка
Да, очень многое здесь было нам в новинку. Конечно, большое впечатление оставляла электричка. И только пожив здесь, мы по-настоящему поняли, что такое поздняя электричка. И что такое опоздать, или, наоборот, случайно уснуть от усталости и переехать свою станцию. Будильник в голове отключается, открываешь глаза — а вокруг темнота. И вот тогда ты понимаешь, что такое идти ночью по рельсам в полной темноте. Каждый шаг даётся с трудом, ботинки проваливаются в снег, но ты идёшь. Для нас это было — ну просто не знаю — самое настоящее, порой опасное приключение.
Ну и какая же электричка без безбилетного спринта? Беготня по вагонам от контролёров! Сейчас смешно вспомнить, ради каких копеек устраивались эти забеги — сначала трёх, потом пяти, потом десяти рублей. Никто не хотел отдавать кровные. На следующей станции вся толпа организованно вываливается на платформу, пробегает пару вагонов вперёд, мимо проверяющих, и прыгает обратно в чистую зону. Кстати сейчас повод познакомить вас читатели с Иваном. Таким же как мы эмигрантом из похожих на нашу Родину мест.
Кстати, и выглядел Иван почти один в один как те люди на его далёкой родине. Он был такой же черничный, со специфическим, глубоким взглядом, который невозможно перепутать, и точно с такими же въевшимися привычками и манерами.
Я как-то раз поехал к своим родственникам в небольшой город. Путь лежал довольно далеко, и мы, по привычке, честно взяли в кассе билет, оплатили всё по тарифу. Ну как же, мы ведь привыкли платить. Иван посмотрел на этот мой билет с презрением, только цыкнул зубом:
— Ты что, сошёл с ума? Какие кассы? Дал бы ему десять рублей — и всё!
Я аж растерялся:
— Как десять рублей?..
— Да вот так! Дал ему десять рублей, говорит, морду уткнул в окно — и всё, и ничего не надо платить. Ты что, с ума сошёл?
И хотя он как-то раз меня сильно, просто по-крупному подставил, но тем не менее у меня до сих пор к нему очень тёплые отношения. Он просто сделал это не со зла — ну вот такая у него была бесшабашная натура, я на него не обижаюсь нисколько. Мало того, я бы с удовольствием с ним сейчас встретился, сел бы да вспомнил наши рейсы. Только вот жив ли он? Прошли уже целые десятки лет, дороги наши разошлись, и этот черничный человек навсегда остался там, в туманных подмосковных вечерах.
Глава 6. Бог дорог
Иван был мастером по части житейских хитростей, но как наш водитель, который возил нас на мебельные доставки, относился к категории существ уникальных. В своей кабине он был бог.
Нам один раз пришлось ехать на вызов на огромной машине — я уже сейчас и не вспомню точную марку, какой-то грузовой ЗИЛ — в состоянии металлолома. У него вообще не было тормозов. Физически! Педаль проваливалась в пустоту. Вдобавок у ЗИЛа напрочь вылетела коробка передач — она переключалась только между второй и третьей скоростью, и больше ни в какую. Ни нейтралки, ни первой.
Я сам не водитель, я обычный пассажир, и как ему это удавалось — я до сих пор не знаю. Самой машине вся эта наша езда, конечно, очень и очень не нравилась. ЗИЛ страшно дёргался, заходился в конвульсиях, скрежетал коробкой, а с крыши летел талый снег. Но техника выполняла все поручения Ивана.
Ну и главное на этом торте. Один раз на этой машине где-то протекло охлаждение. Где именно — мы так и не нашли, хотя долго искали. Пока стоишь на месте — ничего не течёт. Начинаешь ехать — всё, радиатор пустой. А попробуйте в дороге, в Столичном городе, найти обычную холодную воду! Колонок на улицах не было, автоматов не было, ничего не было. А ехать надо, задание выполнять надо. В итоге нам приходилось останавливаться каждые десять километров и доливать систему водой. А это, на минуточку, примерно два ведра воды на каждые десять километров пути! Клянчили в ларьках, набирали в промзонах, но груз мы всё-таки довезли.
Глава 7. Это самое
Разговор Иван всегда начинал одинаково. С такого особого, тягучего междометия: — Слушай, это самое… Ты слушай. Это самое, короче…
И дальше выдавал такое, от чего у нормального человека ум заходил за разум. За год нашего знакомства я наслушался всякого, но история из его любимого Шахристана до сих пор сидит у меня в голове монолитом. Зачем он это сделал — я до сих пор понятия не имею. У водителей на трассе, конечно, есть своё мрачное суеверие: съедать собаку раз в год, чтобы задобрить дорогу и не разбиться. Но у Ивана всё было совсем по-другому. Без всякой мистики. Просто шёл импульс.
Сидели они тогда в Шахристане какой-то своей компанией. То ли пиво выпивали, то ли просто отдыхали в теньке — жара, ленивый день. Мимо шёл какой-то местный мужик. На поводке вел собаку. Обычную такую собаку, не породистую, но смышлёную. Увидел компанию, притормозил и говорит: — Ребята, не хотите ли собачку? Мне её оставить совершенно некому, уезжаю. Она хорошая, добрая. Будет вас охранять, дружить с вами… Заберите, а?
Мужики переглянулись. Дело нехитрое, пускай бегает во дворе. — Ну, оставляй, — говорят.
Мужик привязал пса, поблагодарил и пошёл дальше по своим делам. Прошло совсем немного времени. Мужик то ли что-то забыл, то ли просто решил вернуться той же дорогой обратно. Проходит мимо той же компании. Глядит — а собаки нет. Вообще нет. На заборе или на земле лежит одна только шкура свежая. И мужики сидят, благодушно закусывают. Иван, сытый, довольный, вытирает рот и своим привычным баском выдаёт: «Слушай, это самое…»
У мужика, наверное, дар речи пропал. Оставил друга и охранника, называется.
В чём ещё заключался уникальный феномен Ивана — напарника, с которым мне пришлось много работать, — так это в его топографическом чутье. Человек приехал с Востока и отработал в этих краях всего на один год дольше меня, но при этом знал Москву лучше любого коренного москвича. Когда мы отправлялись на сложные мебельные доставки, я всегда брал с собой в кабину подробную бумажную карту дорог. Иван, глядя на этот мой атлас, только искренне смеялся:
— Ты что, всерьёз по этой бумажке ехать собрался? Я ему говорю, тут, понимаешь, дороги московские выучить хочу.
И спрашивал, как же тогда ориентироваться, а он отмахивался:
— Да ты что! Смотришь вперёд и едешь. Вот и вся моя карта.
И ведь ни разу не ошибся, ни разу не заехал в тупик и никогда ничего не искал.
Время тогда было такое, и мужики в нашей небольшой бригаде подобрались под стать — каждый суров по-своему, со своим характером и внутренней границей, за которую чужим заходить не советовалось. Своеобразный был коллектив, крепкий. Меня, например, трогать было нельзя: характер вспыльчивый, если что не так — мог тут же, не раздумывая, и в пятак зарядить. Все это знали, поэтому дистанцию держали.
Но Ивана вообще никто и никогда не решался задирать. На его молчаливое спокойствие никто не обманывался. Бригада прекрасно понимала: если этот титан всё-таки потеряет контроль и выйдет из себя — а такого, к счастью, на моей памяти не случалось, — он не станет спорить или размахивать руками. Он просто прибьёт одним кулаком. И вот эта его феноменальная способность уходить от конфликтов, не выказывая обиды, была не слабостью. Это было спокойствие сытого хищника, который знает свой вес и цену своей ярости.
При всей своей суровости и непредсказуемости Иван обладал одной редкой, удивительной чертой — он совершенно не умел обижаться. Мужик он был жесткий, тертый жизнью, но в нем абсолютно отсутствовала мелкая людская злопамятность. Даже если кто-то в лицо высказывал ему самую горькую обиду, ругал или шел на прямой конфликт, Иван никогда не взрывался в ответ и не вставал в позу оскорбленного достоинства. Он просто молча разворачивался и уходил. И по его спине, по тяжелой походке или выражению лица невозможно было прочесть ни капли обиды. Он не вынашивал планов мести, не замыкался в себе и не перетирал случившееся с курилках. На следующий день он мог подойти к тому же человеку как ни в чем не бывало, бахнуть по плечу и спокойно начать: «Слушай, это самое…». Чужой гнев для него будто бы не имел веса. Он жил по своим внутренним часам и законам, и сбить его с этого ритма чужим криком было невозможно.
Глава 8. Чужие ящики
Нет, не бывало такого, чтобы мы гарнитур не довезли. Но ситуации, когда всё висело на волоске, случались регулярно.
Отправили нас как-то на дальний таможенный узел. Загрузили нам полную фуру — но уже не нашу, не мебельную машину, а огромную наёмную фуру. Мы забили её до самого потолка дорогими итальянскими комплектами и поехали отвозить до магазина. И в это время на трассе нас тормозят понятные менты.
— Документы.
А никаких документов у нас нет. Вообще никаких. Ни на груз, ни у меня, ни у водителя. А сзади — куча ящиков.
Уж не знаю, что у них там в этот момент в глазах было — доллары, скорее всего, наверное, как в старом диснеевском мультфильме у Скруджа. Я этого не видел, они, наверное, скрывали это за суровыми лицами. Но по взгляду я понял всё. Они молча сказали: «Поехали». Сели в свою машину, и мы покорно поехали за ними следом. Привезли они нас в какой-то свой внутренний узел, закрытый распределитель, где на отшибе уже плотными рядами стояли точно такие же арестованные фуры, как у нас. И что самое паршивое — у нас даже не было возможности связаться по телефону с хозяином салона. Никаких современных мобильников тогда не водилось.
Ситуация казалась глухой. Но нам удалось буквально с мольбой выпросить телефон у одного из водителей таких же фур-горемык, которые сидели там вместе с нами. Аппарат был огромный, очень похожий на ту самую громоздкую «Моторолу», которая была в самом начале эпохи, но, может быть, чуть-чуть поменьше. Но, зараза, на базе сеть не ловила. Мне пришлось долго ходить по местным холмам вокруг этого отстойника, утопая в снегу на морозе, и пытаться поймать сигнал. Нашёл! И вот так, как на фронте, через слово, через два, шныряя по холмам, мы всё-таки смогли сказать нашему хозяину, где мы находимся. Хозяин выслушал и коротко бросил: «Ждите, выезжаю».
Кстати, потом, когда всё к счастью утряслось (хозяин приехал и всё уладил по своим каналам), мне мужики на складе в один голос сказали:
— Ну вы даёте! А мы тут, честно говоря, думали, что уже ни тебя, ни этой мебели мы больше никогда не дождёмся и не увидим.
Глава 9. Две смены и пуховик
Да, было время, когда я работал на двух работах сутками буквально — в режиме 24/7. Сейчас бы посмеяться, а тогда было не до шуток. Днём я был грузчиком-сборщиком в салоне, а вечером заступал сторожем на ночную автомобильную стоянку. Если кто-то думает, что на стоянке тоже простая работа — отнюдь.
Во-первых, машины там стояли далеко не наши дешёвые «Жигули». Это был хоть и пригород, но довольно-таки приличное, сытое место, и на площадке рядами грелись дорогие иномарки. А во-вторых… мало кто в обычной жизни знает, что такое спать стоя. Раньше я тоже над этим смеялся, думал, такое невозможно или бывает только на фронте. Оказывается — нет, вполне возможно. Когда ты отпахал день на мебельном, организм в ледяной будке отключается сам. Прислоняешься к косяку — и спишь стоя.
Просто, во-первых, глубоко спать там было себе дороже — иномарки караулить надо. А во-вторых, в той каморке, в которой мы всегда дежурили по двое с напарником, была специально сделана такая узенькая скамеечка-приступок. Лечь на неё по-человечески было невозможно. Вернее, приткнуться можно было, но только строго на боку, вытянувшись стрункой. Спать на ней — сами понимаете что такое, кости ломит. Поэтому нормально поспать мне там, конечно, не удавалось никогда.
К тому же, из машин тогда воровали постоянно. Тащили магнитофоны, снимали зеркала, всякую ерунду. Надо было следить в оба глаза, чтобы не дай бог самому не попасть на деньги. Один раз у нас действительно начались кражи, и мы никак не могли поймать вора. И вот как-то раз в самые глухие часы на стоянку заехала целая небольшая бандитская бригада. Поставили машину с наглухо тёмными, тонированными окнами. Пару человек вышли, якобы просто машину на ночь под охрану сдать решили, как обычные клиенты, и ушли. А сами они всей бригадой дежурили внутри этой машины всю ночь в полной темноте. В салоне казалось — никого нет, а они сидели там тихо и следили сквозь стёкла, кто же это крысятничает на площадке. Цель у них была простая — поймать вора на месте. Убивать они его, конечно, не собирались, но планировали отделать так, чтобы он потом как следует и очень долго ходил на костылях.
Чтобы хоть как-то облегчить себе жизнь, завели мы как-то на этой стоянке собаку. Без документов, беспородный, но огромный пёс. Вообще-то сам по себе он был парень добродушный, но на вид — сущий кошмар. Вот мы и надеялись, что этот монстр своим фейсом распугает стояночных воров.
Сидел наш защитник на длинной-длинной цепи. И вот как-то раз погода испортилась, пошёл дождь. А вольера у собаки тогда ещё не было. Пёс не долго думая спрятался от непогоды под ближайшую машину — чью-то старенькую «копейку». Дождь тем временем усиливался, перешёл в настоящий ливень. А «копейка» эта стояла на беду в небольшой низине. Вода прибывает, яму начинает конкретно заливать, и собака понимает: надо срочно эвакуироваться. Начал он оттуда выбираться, да в панике зацепился цепью за колесо и застрял.
Дождь хлещет стеной, воды в яме всё больше, бедный пёс уже начинает захлебываться. Мы с напарником в панике бегаем вокруг: машина заперта, стоит на ручнике и на передаче — руками её хрен сдвинешь! И тут собака, осознав, что ей приходит полный трындец и спасать её никто не торопится, включает режим супергероя. Этот «добродушный» пёс со страшной силой, прямо как медведь, берёт и приподнимает заднюю часть «копейки»! Цепь соскакивает, и наш спаситель — весь мокрый, грязный, но гордый — выбирается на свободу. Нам после этого зрелища даже показалось, что воры на стоянку ходить перестали просто от греха подальше.
Иногда, очень редко, но я проезжаю это место на машине. Обычно с правой стороны я вижу, что там сейчас уже далеко не стоянка — там какой-то супермаркет стоит, люди ходят. Но это место почему-то не навевает на меня никаких тревожных или плохих ощущений. Я всегда смотрю на него с какой-то особенной теплотой — как на старого, верного знакомого.
глава 10. Кусты смородины
Был такой случай. Мы с Иваном работали у одного шефа. Ну как у шефа — у его жены. Шеф был мужик нормальный, а вот жена его… Как бы помягче. Издалека — симпатичная. А при ближайшем знакомстве — дура дурой. И это ещё комплимент. В общем, поручила она нам привести к ней домой за город пару кустов смородины. Кусты она сама купила на рынке недалеко от салона, где делала маникюр. Дело было зимой. Или очень ранней весной. Но холод был собачий. Градусов минус пятнадцать, не меньше.
Сели мы в шефскую «Волгу». Последний выпуск, красивая, чёрная, как рояль. Иван за руль. Судя по всему, он на неё садился первый раз в жизни. Я — рядом. Кусты бросили в багажник. Поехали.
Ехали долго. За город. Вечерело, надо включать свет, Иван не может найти включатель. Смородина все еще наверное жива. Я выхожу наблюдаю за фонарями Иван крутит ручки. Холодает уже всерьез. Нашли. Едем. Кончается бензин. Холод, смородина не железная. Ищем заправку. Нашли. Заехали. А куда заправлять — ни он, ни я не знаем. Бака не можем найти. Искали-искали, минут двадцать. Смородина мерзнет. Плевать на эту смородину, но вспомнишь дуру и становится неуютно. Крышку бака, или горловину — всё перерыли. Хочешь верь, хочешь нет — еле нашли. Сейчас меня спроси, где эта крышка — я и не вспомню. Мужики на заправке долго над нами смеялись. Ржали так, что чуть не попадали. Ну, заправились. Решили проверить кусты. Открываем багажник — ключ поворачиваем, а собачка, которая держит замок, возьми и отвались. От мороза, что ли. А внутри — смородина. На улице минус пятнадцать. Ну всё, думаю, кирдык. Замёрзнет — шефша нас живьём съест. Она же дура порядочная, мы понимали, что за смородину она нас прибьет.
Поехали дальше. Думаю, заедем по дороге куда-нибудь, что-нибудь придумаем. Ехали-ехали. Приехали. Заехали к знакомым. Давай пытаться открыть багажник. Как его откроешь? Ключи не подберёшь. Собачились-собачились, ни черта не открыли. А мне уже надо было ехать домой. Электрички, как назло, не бесконечные. Иван поехал на «Волге» к шефше дальше. Чем закончилось — я уже не знаю. Да, честно говоря, и не помню. Так что, приступая к пересказу, скажу одно: весело было. А смородина, надеюсь, выжила. Хотя в той «Волге» с ней и не такое могло случиться.
Глава 11. Босс
Насчёт шефа нашего, хозяина салона — человек он был, конечно, богатый, но лишних понтов не любил. Зимой ходил в пуховике — весьма такой приличной, качественной, наверное, дорогой куртке. И вот как-то раз среди зимы решил он сменить фасон. Купил новое, а старый пуховик просто вынес мне на складе, протянул и говорит: «На, носи». Я надел — и ожил, никакой мороз меня больше не брал.
Но тут на меня накинулась его жена — та самая дура, которую я упоминал в истории со смородиной. Увидела меня в магазине и давай орать на весь зал:
— Это что ты на себя надел?! Быстро снимай! Я эту куртку вообще-то своему отцу хотела отдать!
Визгу было много. Но во мне тогда тоже всё закипело. Дошло до того, что я посмотрел на неё и отрезал:
— Знаешь что? У меня здесь один хозяин — твой муж. А ты пошла нах.
Развернулся и ушёл.
Шеф тогда, к слову, меня не уволил. Мудрый был мужик, выслушал и молча оставил всё как есть. Она, пожалуй, единственный человек из всего моего лихого прошлого, которого я сейчас не могу вспомнить добрым словом. Хотя о покойниках плохо говорить не принято, но она никаких других ассоциаций у меня не вызывает. Действительно была дурой — и как продавец, и как человек, и как женщина.
Чего шеф с ней связался — я до сих пор не понимаю. Ну ладно, внешне она была, конечно, худенькая такая. Если смотреть издалека, так, знаете, с расстояния хороших ста метров, то, может быть, она ещё что-то и стоила из себя. Но я-то знал её со всех сторон, не подумайте чего то. Как-то раз сам шеф с усмешкой рассказывал мне историю. Приходит он уставший домой после работы, а она ему на ужин тарелочку какого-то лёгкого салата выставляет. Сама на диете растительной. Шеф посмотрел на эту траву, у него от злости всё закипело, он развернулся, пошёл на рынок, купил себе пару килограмм мяса, пожарил его и сам в одно лицо съел.
Глава 12. Наш Олимп и подстава
Да уж, мы более или менее жили так. Конечно, так дальше было не нельзя. Хотя в те годы тысячи людей годами жили именно в таком режиме скитаний, но это было не про нас. Мы всё-таки животные домашние — нам жизненно необходим был свой собственный, постоянный уголок.
Чтобы этот день настал, мы продали всё, что только могли продать на своей старой Родине. Выскребли всё дочиста, сожгли мосты. И после долгих-долгих, изнурительных поисков купили себе квартиру. На самом краю области, на самом высоком, девятом этаже панельного дома. Самую-самую маленькую квартирку, которую только можно представить. Но это была своя квартира! Один зал, крохотная кухонька, туалет да коридорчик.
Жильё это оказалось весёлым. На старой родине я то ли давно в таких условиях не обитал, то ли вообще никогда с подобным не сталкивался. Это был не просто дом — это было какое-то настоящее убежище дикого племени. Там собрался весь цвет маргинального мира: алкаши, убийцы, разбойники, наркоманы — всё это в одном месте. Когда-то при Советской власти этот дом строили для одиноких пенсионеров, но в лихие девяностые, он стремительно перешёл в совершенно иную категорию.
Внутри нашей квартиры на первых порах была абсолютная пустота. У нас ведь вообще ничего не было с собой. Мы спали прямо на полу, на куске поролона, который я втихомолку, тайком умыкнул из нашего мебельного салона. Огромный пласт технического поролона, на котором реставратор дед-москвич обычно шаманил итальянские комоды. Стыдно было перед шефом? Ужасно. Но выбора не было. И вот мы лежали на полу на этом поролоне на девятом этаже, а за стеной бушевало «убежище племени».
Нет, ты не угадал — хозяин про этот кусок поролона даже не вспомнил. Он помнил про другое. На складе исчез украденный Иваном очень хороший, дорогой технический утеплитель метров на пятьдесят квадратных, который шёл в комплекте к мебели. За ним особо никто не следил, вот Иван его и прибрал к рукам. Но самое поразительное — Иван умудрился как-то так гладко перевести все подозрения на меня! Как ему это удалось — я до сих пор не знаю. А я стоял перед шефом и думал: нафига, скажите пожалуйста, мне вообще был нужен этот огромный пятидесятиметровый рулон промышленного утеплителя? Куда мне его девать в пустую однушку на девятом этаже? Но Ивану всё сошло с рук. Вот она и вылезла — та самая крупная подстава Ивана, о которой я вспоминаю с такой странной теплотой.
Да самому шефу на этот рулон было наплевать. Больше было не наплевать его жене — зачем он ей был нужен, остаётся только догадываться. Мне он был совершенно без надобности. Да и к тому времени я в мебельном салоне уже и не работал.
Глава 13. Грот в Александровском саду
Я ушёл из салона. Во-первых, эта дорога меня окончательно вымотала: ехать в этот салон мне приходилось ровно два часа, и в общей сложности путь туда и обратно занимал долгие четыре часа в день. Понятно, мне это жутко не нравилось. И как-то раз по пути на работу в поезде у меня сильно прихватило живот. Боль была такой, что пришлось экстренно выйти на первой же попавшейся, ближайшей станции, чтобы просто прийти в себя. И вот с этого случайного полустанка судьба моя кардинально и бесповоротно изменилась. Я стоял на платформе и в сердцах сказал сам себе: «Да к чёрту! К чёрту этот салон, пойду-ка я наконец и найду работу по своей законной специальности!»
Тем более к тому моменту гражданство и прописка у меня уже были конкретные, настоящие. С ними было совершенно не стыдно идти наниматься на нормальную службу. И маятник судьбы качнулся в мою сторону. Конечно же, меня взяли тут же! Буквально в тот же день, да сразу на две работы. На одной должности я стал заместителем главного врача, на второй — заведующим отделением. А чуть позже добавилась и третья — и там я тоже был заведующим отделением. Вот так-то.