Вспоминая всё. (Часть первая)

8. Свистки оповещают о весне

С чего начиналась в дошкольном детстве, о котором я рассказываю, весна? Начиналась она для нас, ребятишек, со свистков, изготовленных из ивы. Кора у неё становилась мягкой, древесина — податливой. Только нужен перочинный ножик, и не абы какой, а заточенный.

Лучший друг у меня — Колька. Он жил сначала бок о бок с нами. Напротив жила его бабушка. Она многое повидала на своём веку. Хата её, как и у нас, находилась поодаль от улицы. Половодье в просторечии называли ровчаком. На деле это означало, что по Ровкам ни проехать, ни пройти.

Та сторона оказывалась ближе к Выгону, центру села и магазину. После смерти бабушки Колин отец продал свою хату. На наследованной территории построил новый дом, ближе к улице и ровчаку. А мы всё равно остались с Колькой лучшими друзьями.

У меня какой-никакой да был ножик, а у него не было. Зато на его стороне, ближе к повороту, росла старая ива, у которой нежно зеленели молодые веточки. Они хрупкие, отламывались запросто. И вот мы с такой веточкой уединялись под нашей грушей, что росла на краю огорода, поблизости от черёмухи и ирги (какалуши да винницы — на местном наречии).

Я великодушно вручал ему ножик, чтоб он изготовил свисток первым. Прошлогодние навыки полузабыты. Колька старался. Хорошо оформил заготовку, однако, снимая тонкую кору, порвал её. Вторая очередь — моя. Я действовал осторожнее, тщательнее обстучал ручкой ножика кору. И — получилось. Удалось без труда снять её с края веточки. Предстояло без ошибки сделать нужного размера щель для вдыхаемого с силой воздуха. Я дал дружку на обкатку. Свист был звонким, сильным. Именно такой зов нужен для молодой весны.

Веточка позволила нам ещё делать свистки. Они ведь в длину небольшие. Колька сделал себе сразу два, и оба удачные. А я — ещё один. Так и день прошёл. Завтра они нам уже не нужны. Во-первых, самодельные свистки быстро высыхают и теряют силу звука; во-вторых, скоро должен приехать на лошади корявочник, что значит — старьевщик. Он собирал ветошь, мог взять и десяток свежих яиц, за новенькие батарейки для фонарика, иголки, нитки, воздушные шарики… Время от времени оповещал протяжно: тря-я-япки-коря-я-явки. У него свистки настоящие: из глины и покрашенные. Они могли долго служить при осторожном обращении, чем и привлекали ребятишек. Но дверь весне, я это чувствовал с детской непосредственностью, открыли наши с Колькой — зелёные.

9. Улов из ситцевого платка

Ловили мы с Колькой на мелководье пескарей, пискужей по-нашему. Солнце просвечивало речку насквозь и отражалось в кристально-чистом песке дна. Удилище что у него, что у меня из тонкой берёзы с сучками — метра два с половиной. И леска такой же длины, её мы жилкой звали. Поплавки из коры.

Хоть и говорили мальчишки: пескарь всегда клюнет, даже если острие крючка высовывается, в тот раз не клевал и при наличии у нас свежих дождевых червей. Стайка не обращала на вкусную пищу внимания. Я своими глазами видел рыбье равнодушие и поделать с ним ничего не мог.

Прибежали три шустрые босоногие девочки, примерно наши ровесницы. Ближних к Ровкам мы знали, это были незнакомые. У одной в руках ситцевый платок с цветами, у другой — бидончик с деревянной ручкой. Его оставили на травянистом берегу — сами в реку, справа от нас. Две взялись за края платка, опустили его в воду; третья загоняла рыбу, бродя чуть ли не по пояс. Несколько нерасторопных рыбёшек не успели уплыть. Бидончиком зачерпнули воды, в неё выпустили улов.

Мы оставили свои удочки, начали им помогать. Загоняли втроём шумом от ног и рук. Мути не было, что способствовало нашей ловле. Сеть из платка оказывалась всё более щедрой. Краснопёрки попадались, уклейки, а пескари по дну успевали улизнуть.

Общее старание было вознаграждено. Трёхлитровый бидончик наполовину заполнился рыбой. Попались даже окунёк и плотица. Пойдёмте, сказала одна девочка, постарше, в Бучках пожарим и поедим. Кольке и мне её затея понравилась. Смотали свои бесполезные снасти, поплелись за предводительницами.

Бучки — это и улица, и овраг, по которому в ранневесеннюю пору вода из переполненного Гущина болота мчится через Ровки в Ипуть. Овраг глубок, ежегодные паводки размывали его. Склоны заросли старыми деревьями. Одно место — просторнее, там и появилось кострище. Возле него девочки попросили нас подождать. Бидончик оставили, а сами ушли.

Колька стал звать меня домой; зря, говорит, мы с ними связались. Я тоже начал склоняться к его нетерпению. В Бучках прохладнее, чем возле реки, а мы к тому же здорово проголодались. В карманах, кроме спичечных коробков с червями да низок (так мы называли кукан для рыбы из нитки с привязанными на концах спичками), — шаром покати.

А тут — глядь, и хозяйки бидончика прилетели, как птички из заморских краёв. Промасленную сковороду принесли, нож, четыре картофелины в мундире, хлеб. Вообще картофель у нас бульбой называют, но то между собой, а как кто незнакомый, то нужен словарь правильный. Я отправился по склону оврага, насобирал сухих дров. Колька очистил кострище, чтоб сгоревшие прежде угольки не мешали.

Девочки оказались хозяйственными. Почистили рыбу, позвали кота. Он привык к здешним угощениям, их воспринимал как должное. Поел очистки, закусил краснопёркой в награду.

Разожгли весёлый костерок. Самая хозяйственная достала из кармашка соль, сыпнула три щепотки на сковороду, пошевелила рыбу ножом. Сухие ивовые сучья прогорели, не мешкая. Остались красные угольки. На них и поджарилась рыба, распространив окрест приятный запах. Обед оказался вовсе не скудным, а главное, свежим. Мне ничего вкуснее на чистом воздухе есть не доводилось.

Лучшие кусочки со сковороды мы отдали девочкам, но и сами остались довольными. Хорошо быть самостоятельным, чувствовать, что и ты можешь что-то сделать без помощи родителей. Воду из бидончика вылили на угли и разошлись под их шипение. Я воочию увидел: если у тебя не получается дело, не клеится, не клюёт, объедини усилия с другими. И оно клюнет.

10. Наши куры-несушки

У нас не прижился белый петух с пунцовым стоячим гребешком. Мне нравилось смотреть на корону, налитую кровью, становящуюся от солнца нежно-розовой. А зимой холода свирепы. Отморозил верхушку гребня, и она посерела. Петя мотал от боли головой. Отмороженные острия отпали. Корона становилась меньше и не такой красивой, как прежде. От зимних суровостей не удавалось уберечь и белых кур.

Одна была чёрно-рыжая с широким, невысоким гребнем, устойчивым к январским испытаниям. Неслась в тёплые дни не хуже своих подружек. Гнездо находилось в сарае на чердаке. Стану на кирпичный купол погреба, и вот оно с краю. Там всегда лежал поклад — самодельное яйцо из мела. Белые здесь и неслись, чёрно-рыжая не захотела. Её яйца я узнавал по цвету: они коричневые, отличающиеся от всех. Так вот, с подобной скорлупой перестали появляться. Мать попросила, чтоб я за этой курицей проследил.

Тот день поначалу ничем не отличался от иных. Я отнёс курам еду (толчёную с кожурой бульбу). Они могли её клевать в миске до вечера. Рядом находились вода и мел. К моему удивлению, иногда и его клевали. Воду пили часто.

Петуху я приносил хлеба. Брошу кусочек и наблюдаю, как он с усердием начинает звать несушек, отдаёт его той, которая примчится первой. Может, ему хотелось и самому съесть, однако забота о подружках оказывалась на первом месте.

Хлопнет дверь в сенцах — петя спешит к ней. Несушки следом. Мать могла сыпнуть горсть-другую зерна. Они его любили клевать больше всего. Случалось же это нечасто. Пшено было, берегли для цыплят да себе варили кашу с молоком.

Старшую курицу остальные побаивались. Пока она у миски с едой, никто, кроме петуха, не рисковал подойти. Могла клюнуть в голову или выщипнуть несколько перьев на шее. Чёрно-рыжая не была старшей, выделяясь только цветом. Купалась в пыли, энергичными движениями ног закидывая её на спину. Проголодавшись, клевала варёную еду. Пила воду из корытца. Я вроде бы не обращал внимания, но думал лишь о ней. Когда побежит и куда? Мне самому это казалось интересным.

Вот она взмахнула крыльями, бойко издала «ко-ко-ко» и скрылась в сарае. Всё-таки не на сторону бегает, что меня порадовало. Тут легче не спугнуть, разведать. Я выждал несколько минут и заглянул в сарай. Сумрачно вокруг. На куполе погреба заметил в чердачном гнезде белую курицу. Тёмно-рыжая направилась по торфу в самый угол. Где она могла там завести гнездо?

Петух пропел «ку-ка-ре-ку». Потеряв в это время несушку из вида, я присел на охапку сена с противоположной от торфа стороны. Её и след простыл, словно в сарай вовсе не заходила.

У меня на сегодня были и свои дела. Надо прикрепить в удочке грузило, кусочек свинца от старого аккумулятора. Пришлось покинуть своё мягкое местечко, выбраться из сарая так, чтоб не спугнуть с гнезда первую курицу. Нашёл пару камней, большой и поменьше. С их помощью удалось заготовку согнуть. Надел её на леску вблизи от крючка. Положил на камень, ударом меньшего слегка расплющил грузило. Оно закрепилось, где ему и положено находиться.

Слышу «кудах-х-дах-дах». Слетела с чердака белая. Петя ринулся к ней, хлопая крыльями. Спустя некоторое время — такое же кудахтанье. Из сарая вышла навстречу петуху тёмно-рыжая несушка. Снеслась, сказал я себе, надо искать. Снова меня окружил сумрак, только более густой. Близится вечер. В гнезде на чердаке возле поклада оказалось три яйца. Пополз по торфу туда, где я видел последний раз поднадзорную. Сверху — никакого намёка, однако внизу виднелся просвет.

Торф снашивали и высыпали на широкую еловую доску. С краю оказалось свободное место, куда попал клочок сена. Вот он-то и стал основой гнёздышка. Курица успела снести семь яиц.

Мать, довольная моим успехом, дала в награду пряник со сладкой белой корочкой. Вскоре у нас появилась наседка (называли её квохтухой). Добавили квохтухе найденную мной кладку. Среди вылупившихся из яиц цыплят семеро оказались от тёмно-рыжей матушки, включая трёх петухов. Самый красивый и сильный, с цветными перьями, сменил белого, чей гребешок пострадал от мороза.

На Пасху у нас, детворы, такая игра была: у кого яйцо крепче? Шпок-шпок спереди и сзади. Разбитое доставалось победителю. Коричневые скорлупки проявили большую прочность по сравнению с белыми. Их можно и не красить, а покрашенные всё равно выглядели привлекательнее белых, также побывавших в отваре с луковой шелухой. Я вдвойне радовался празднику.

11. Груша-костянка

Детство не может понять, что всё на свете вертится вокруг своей оси и ещё вокруг чего-то с более мощным притяжением. Дети наблюдают и делают лишь поверхностные выводы. Вот и я наблюдал, понемногу расширяя представления о знакомом и незнакомом мирах.

Под окном нашей хаты росла толстенная груша, которую называли костянкой. Обилие мелких, крепких плодов. Из всех деревьев на участке она — самая статная да раскидистая. Если в жару мучит жажда, то терпкого сока одной груши достаточно, чтоб утолить её. Мякоть при этом выплёвывалась. Костянки, полежав после созревания на земле, среди картофельной ботвы, становились коричневыми и приятными на вкус.

У нас они не залёживались. Мне поручили ежедневно собирать груши в корзину. Не имея вредителей, великанша плодоносила с неизменной щедростью. Вечером мать, высыпав плоды из моей корзины в таз, шла с ними доить корову. Спутает ей задние ноги, поставит под мягкими, широкими губами таз с помытыми костянками. Бурёнка охотно ест, а мать сидит возле вымени с подойником. Первые струйки звонкие, остальные звучат глуховато. Успевала подоить до опорожнения ёмкости. Я знал: путы на ногах необходимы на тот случай, когда при нападении овода либо слепня корова может взбрыкнуть, опрокинуть на бок посудину с молоком. Уйдёт мать — бурёнка доедает остатки.

Толщина для дички необыкновенная. Я руками не мог её обхватить. Если и была когда-либо тоненькой, то это полтораста лет назад или ещё больше. Животные снабжали её и огород перегноем. Цвела по весне каждой своей веточкой, источала аромат, уступавший лишь черёмухе. Редкий год плоды не увешивали дерево.

Тень кроны и ствола мешала выращивать бульбу, зато радовала в жару кур. Они под ней купались в пыли, распушив перья. Гришка, мой брат, использовал дюжую нижнюю ветку вместо турника, схватываясь за неё двумя руками и подтягиваясь по утрам.

Каждого приходящего гостя дичка встречала первой. С улицы бросалась в глаза. Рослая, ветвистая. Я задумывался, почему костянка с невкусными грушами прожила столь долго. Нескоро я понял, что для нашего небольшого огорода она стала важным его центром, приносящим разнообразные радости. Это и буйное цветение, и обильное плодоношение, и спасительная тень летом. Зима под ней наметала сугроб. Он оказывался в сторонке, никому не мешая.

Кроме торфа, в холода нужны были и дрова. Из толстого ствола и ветвей их могло получиться полсарая. А вот поди ж ты! Время хранило грушу. Без неё чего-то не хватит в окрестности. Лучше не нарушать порядок, видеть в нём таинственный смысл.

Позже я не раз убеждался в мудрой целесообразности природы. Двадцатиметровая двухсотлетняя груша дарила пчёлам да шмелям неисчислимую роскошь цветов. Жужжание напоминало слаженный оркестр. Причём костянка казалось мне верным названием: созревшие, не лежалые плоды и впрямь похожи на косточки, если их есть в эту пору. Однако они в незначительном количестве сока хранили шесть ценнейших витаминных групп. Настой и отвар из молодого побега дички даёт шанс на избавление от болезней, включая задержку лимфы и железодефицитную анемию. Не зря груша стала долгожительницей.

12. «Русский огород…»

Незаменимой книгой для родителя стала «Русский огород, питомник и плодовый сад» Шредера. Увесистая. Дореволюционного издания. Обложка толстая. Читал её с карандашом в руке, делал выписки, а мне была в ту пору не интересна. Батька умел ценить свободную минуту. По сути, как и другие коренные бобовцы, он являлся в одном лице и крестьянином, и рабочим, и ремесленником. При строгом распорядке жизни мог уделить Шредеру лишь незначительное время.

В нашем карликовом саду плодовых деревьев раз-два и обчёлся. Основная яблоня — антоновка. В урожайный год она позволяла отложить на зимнее хранение в погреб свежие, бочку наполнить мочёными, а кирпичную нишу — банками с повидлом.

На антоновке крупная ветка принадлежала наливке. Плоды у неё поспевали рано и отличались приятным вкусом. Это результат батькиного чтения «Русского огорода…». Там он вычитал про прививки. Купил кривой садовый нож для черенков. Складной. После чего и появилась у нас двухсортовая яблоня.

Другая находилась под окном хаты. Высокая, урожайная, со сладкими некрупными плодами, которые желтели и созревали в конце августа — начале сентября. Батька здесь привил медовку — большие, сладкие яблоки раннего созревания. Краснобокие плоды выглядели заманчиво. Под их тяжестью ветка наклонялась до картофельной ботвы.

Возле двора, где мать кормила кур, поросёнка, корову, самосевом выросло деревце с неплохими на вкус светло-зелёными яблоками. Поздними. Она была дополнена черенком от «комсомолки» ярко-красного позднего сорта, имеющего толстую кожуру, долгий срок хранения. Двухцветная яблоня эта — молодая и сильная.

Любил мой родитель пение скворцов, однако их домик на яблоню не вешал. Для него приютом стала стройная, нестарая груша с увесистыми плодами, созревавшими осенью. Их завязывалось немного: мешала тень от сарая. Зато скворцам местечко нравилось. С коровой чуть ли не дружили, получая от неё во время линьки превосходный утеплитель. Батька проверял внешнее состояние домика да крепление. Голосистые пернатые тут как тут. Первым делом они выбрасывали всё, что успели натаскать в скворечник воробьи, и обустраивались по-своему.

Потрёпанная книжка, тяжёлая, скучная и непонятная, будто в паводковом ровчаке, отразилась главными чертами в нашем скромном саду. Ранней весной особенно бросались в глаза привитые новые черенки. Каждому делал кокон из глины, заботливо обматывал сначала тряпицей, затем бечёвкой. Завязывал её.

Исподволь я учился у него бережному отношению как к деревьям и кустарникам, так и к источникам полезных знаний. Я не мог не почувствовать, что один из них — в пузатой книжке со старинным написанием слов, чёрно-белыми рисунками. Повзрослев, я читал дореволюционный «Русский огород…» и глубже понимал впечатление, произведенное на батьку давнишней книгой.

13. Батька и его брат Ефим

Чтобы обуть семью к зиме, нужны валенки. Овец у нас не держали. За шерстью батька ездил в Сухиничи, если не удавалось купить поближе. Привозил плотно упакованные, как он их определял, клунки — большие матерчатые куски, углы у которых завязывались между собой. Лёгкая шерсть в них, утрамбовываясь, становилась тяжёлой. Её, с нескольких привозов, хватало для зимней обуви родителям и нам, детям. Хватало также для того, чтоб изготовить несколько пар к ярмарочной продаже.

Колготы с шерстью полно. Перебирался материал-сырец вручную. Затем двухпудовые клунки батька доставлял велосипедом на вовночёску. Я уже понимал, что это такое: вовной у нас называли шерсть. Обратно она возвращалась свёрнутым мягким ковром. Вот из него-то и настилали валенки.

Я сижу бок о бок, смотрю и слушаю. В гости пришёл Ефим, батькин брат. Такой же высокий и лицом похож. А работа продолжается своим чередом. Настелен пухлый валенок, завёрнут крепко в матерчатый платок. Родитель начинает крутить его на столе то двумя руками, то одной для передышки. Так слёживалась, уплотнялась вовна, ставшая валенком. Хвостик платка забавно крутился. Шаловливый наш котёнок Пушок, мой любимец, пытался с ним играть. Батька без церемонии отгонял его, продолжая вертеть спелёнатое изделие, прижимая к гладкой крышке стола.

Попутно говорил брату про крестик крестильный и молитву на листке из школьной тетради, что моя бабушка дала ему в армию. Он 1919 года рождения, Ефим моложе. На Благовещение с бобовцами-ровесниками батька ушёл пешком, хрустя ледком замёрзших лужиц, в новозыбковский военкомат, а младшие братья пока остались дома.

Я многое не понимал из его рассказов, но оно прояснялось по мере моего взросления. С Германией был договор о ненападении. Вроде бы ничто не сулило беды. Поначалу срочная оказалась для родителя и его сослуживцев продолжением мирной жизни, хоть и с красноармейской книжкой. Только тишь да гладь оказались обманчивыми. Служил батька в Литве. Стрелковый полк в начале лета 1941 года располагался недалеко от границы с немцами.

Валенок продолжал крутиться на столе. Край платка по-прежнему напоминал мышку беззаботному Пушку. Он приготовился броситься на неё, однако Ефим смахнул его с табуретки, сел ближе к столу. Моему дяде было что и самому рассказать: брат отца пошёл на службу в самый разгар войны.

14. Валенщики

Благодаря часам-ходикам с медведями я всегда мог узнать, когда проснулись родители. Часы висели на стене напротив печки, где я спал. Гирю на цепочке батька подтягивал с лёгким шумом. Случалось это в четыре часа. Зажигалась керосиновая лампа. Мать затапливала печь. С появлением первых углей ставила туда большой чугун с бульбой для живности, а нам — кастрюлю супа да махотку компота из яблок.

Батька, если не надо ехать на работу, приносил из сеней затирашку. Это приспособление к изготовлению валенок, вроде растянутой деревянной гармони. Доставал из-под кровати металлический гранёный прут, рубель и колодки. Последние — разного размера. Мужские, женские, детские. Все изготовлены из дерева, гладкие и не раз проверенные. Одинаковыми были лишь клинья для голенищ.

Фитиль лампы для нас кнот. Он позволял регулировать свет, чтоб не будить спящих. Выступающая головка со штифтиком при вращении могла выдвинуть кнот или, наоборот, спрятать его в фитильной трубке, ведущей туда, где находился керосин. Сияние от стекла, вставленного в галерейку, после регулировки тускнело, а горючее меньше расходовалось. Разгорался в печи огонь, освещавший полхаты, начиная от порога.

Мы спали, между тем как лавка возле побелённой стены превращалась в мастерскую. Под лавкой находился чан с замоченными в горяченной воде валенками. При этом в неё не добавлялся купорос, как поступали на фабриках. Батька извлекал мокрое, будто пушистый зверёк, изделие, выжимал, начинал валять с применением железного стержня. Мял, раскатывал. Рёбра прута прохаживались поперёк и вдоль по валенку.

Резких звуков при этом не создавалось. Можно было спать безмятежно. Даже если в дело шла затирашка с широкими, острыми деревянными клиньями. Её черёд наступал тогда, когда обработанный валенок набивался колодками, клинья расширяли голенище до нужного размера. Их без молотка не вставить с нужной прочностью, и всё-таки мы, дети, привыкли, спали до рассвета. К тому времени поспевали и еда, и питьё.

Я рано начал задумываться, какой смысл в нелёгком послеполуночном бодрствовании батьки и матери. Вставать ни свет ни заря. Заводить канитель с рубелем, затирашкой, тяжёлым прутом, колодками. В новозыбковском магазине доступны чёрные, красивые валенки, похожие по крепости своей на сапоги.

Поехав на ярмарку, родители успешно распродавали товар. Он как будто хранил тепло от спозаранку затопленной печки и батькиных рук, катавших, матросивших новую обужу. Я знал, что валенки получались мягкими, надёжными. Ноги с портянками либо носками не замерзали при двадцатиградусном морозе. Вот это, наверное, и привлекало покупателей. Долго носились и давали возможность не бояться зимы.

15 Пемза и волосины

Я с котёнком на тёплой печке. Черень у нас — это голые кирпичи, истёртые телами и временем. Тут старая фуфайка да домотканый зипун царской поры. Можно спать, сидеть невзирая на сильно нагревшееся ложе. Рядом с жёрдочки свисают связки заплетённого лука. Я вовсе не в стороне от забот родителей-валяльщиков, не отлыниваю. Сказано, что собственные валенки каждый должен сам и побрить.

Берёшь в руку не бритву, а пористую пемзу, не имеющую ни одного угла. Когда-то она была гораздо большей, истёрлась вся. Причём и опал шерсти мать использовала. Мохнатые валенки вынуты из печи, в которой сушились. Колодки ещё сохранили тепло. С ними брить легче, хотя возни всё равно немало.

В нашей хате под мостом (это пол) находилось подполье, где хранилась часть урожая бульбы с огорода. Поднимет батька широкую мостницу, Гришка спустится туда. Наберёт корзину с верхом. Её в хозяйстве на пару суток хватало. А в погребе овощи хранились про запас и для весенней посадки.

Разница между нахождением на печке и мосту быстро ощущается. Внизу завсегда прохладней: яма даёт о себе знать. Взгромозжусь с валенками на запек (по-другому — лежанку). Полпути к моей печке, на которой жарко. Возьму пемзу и начинаю скрести ею валенок. Силёнок маловато, зато старания много.

Одно дело — обработать основные площади голенищ. Частые движения вулканического стекла срезают шерсть. Голенища с двух сторон становятся гладкими. А носок, задник и переднюю часть побрить сложнее. Я и так и сяк пробую, однако сноровки недостаёт. Матери приходилось добривать за меня оба валенка.

Я не задумывался, сколько в них труда вложено. Меня интересовала пемза. Она, жёлтая, чуть-чуть напоминала пену у берега Ипути в ветреный день. Мне казалось, словно добродушный волшебник взял её, отвердил и отдал на потребу людям.

Сбритые шерстинки мать заметала сухим куриным крылом. Некоторые могли остаться на кирпичах либо в воздухе. У бобовцев, имевших бани, подобные закавыки редкие. Именно там они валяли валенки. У нас чаще случались. Мать разложит из махотки по мискам жаркое с добряками (белые грибы). Вдруг ни с того ни с сего — возглас: «Волосина!». Значит, шерстинка из воздуха или с кирпича оказалась в детской миске. Мы с братом ели, потому что вкусная еда побеждала сомнения. Сестра могла и отказаться. Тогда мать давала ей пару варёных картофелин и стакан парного молока. Всё улаживалось.