Вспоминая всё. (Часть первая)

16. Мои первые книжки

Первой моей книжкой стал букварь, доставшийся от Гришки. По нему я и научился складывать слоги простых слов. Керосиновая наша лампа могла не только стоять на столе, но и висеть под круглым отражателем на крюке, вбитом в потолок. Горелка находилась в специальном гнезде, соединённом с двух сторон стальной проволокой с рефлектором. Получалось достаточное для чтения и письма освещение. В букваре мне знаком каждый рисунок и подпись к нему. Я мечтал о новой книге с картинками.

В селе в то время появился промтоварный магазинчик, где нашёлся уголок и для нескольких детских книжек. Они лежали на прилавке слева. Стоимость указана на обложке сзади. Моё внимание было привлечено белорусской народной сказкой «Лёгкий хлеб». Красочное издание предназначалось для дошкольников. Спереди на обложке — белый конь с чёрной гривой и такого же цвета хвостом. Взбрыкнул, и волк от удара подкованных копыт покатился кубарем.

Однажды, в почитаемую у нас Радуницу, я отправился на кладбище с тёткой Гашкой (так все звали Агафью, старшую сестру матери). Оно известно среди односельчан как гора из-за своего положения. Более высокого места в Старых Бобовичах нет. Идём мимо промтоваров. Давай зайдём, сказала тётка, надо посмотреть у них цыганку (большую иголку). Зашли. Купила она цыганку. А я вижу: «Лёгкий хлеб» лежит на прежнем месте. Стал приставать, купи книжку. Гашка, ничего не говоря, схватила меня за руку, вывела из магазина.

Обиделся на неё, однако праздник был, и я отвлёкся. Родители пошли через Ровки, чтоб прийти быстрее, подготовить могилки, поставить еду для поминовения. Меня ждали ситро и пряники.

Тётка почти неграмотная. Написать что-нибудь с трудом она ещё могла, но читающей я ни разу её не видел. Не удивительно, что неожиданная просьба в магазине воспринята как каприз. А возможно, не хотела время тратить, нужно было поторопиться. На горе лежали тёткины родители, мои дед и бабка.

Она немало хлебнула в жизни лиха. Немецкая оккупация длилась долго. Хозяйничали тут вовсю. Гашку вместе со сверстниками отправили в Германию для принудительной работы. Хорошо лишь то, что после войны вернулась живой.

Сказку «Лёгкий хлеб» мне батька купил. Эта книжка, выпущенная «Детской литературой», оказалась первой, которую я самостоятельно прочитал. Стоила она столько, сколько и буханка хлеба, то есть гривенник с копейками. Такие существовали тогда цены. На предпоследней странице изображён кот, похожий по цвету шерсти на моего котёнка, и каравай на столе, похожий на большой и вкусный пряник.

17. Мама и немецкая «рама»

Моя мать Евдокия Васильевна, по-домашнему Дуся, родилась в 1927 году. Семья коренных крестьян. Ранняя юность совпала с войной и оккупацией. При немцах жили в непрестанной тревоге. Она усилилась после того, как Гашку, старшую сестру, угнали в Германию. Отец немолод. В гражданскую служил в Первой Конармии. Иван, его сын и брат матери, был малолетком.

Чужеземное нашествие на каждом шагу давало о себе знать. Край партизанский, и немцы постоянно начеку. Взять Пески, ближайший к селу грибной лес. Бобовцы знали, что с краю в нём волнушки и подберёзовики, а стоит пройти дальше — добряки двух разновидностей. Слева, возле берёз на бугре, — белые; справа, в негустом сосняке, — боровики с тёмно-красными шляпками. Где сосёнки моложе, там полно скользких и крепких маслят. Не тех, так других грибов можно набрать.

Захотелось однажды, рассказывала мать, семью поддержать в нелёгкую пору. Принести домой лесных даров. Без Гашки скучала, вдвоём всё сподручней шло. Идти-то недалеко; дорога прямая, сухая, песчаная. И по сторонам песок да канавка неглубокая. Её дождями вымыло, сорняками заросла.

Вдруг в чистом солнечном небе — немецкая «рама». Это самолёт такой, на окно похожий. Дома о нём говорили, называли шпионом или разведчиком. Фотографирует, на аэродром докладывает. Слышать-то слышала о коварном летуне — видеть раньше не приходилось.

Испугалась, говорит, сильно, шлёпнулась плашмя в канаву с бурьяном. Лежала, голову прикрыв руками. Увидела «рама» маленького человечка либо не увидела — бог весть, однако стрекот раздался. Может, стрелок и дал очередь из пулемёта, а может, показалось от страха; просто гудели моторы. Пролежала не шелохнувшись с полчаса. Встала, потирая обожжённые крапивой ноги. Небо светлое, словно и не было зловещей «рамы».

Вернуться назад ближе, чем переться до Песков. Летун с крестом исчез. Страх остался. И всё-таки она взяла свою небольшую корзинку, направилась вперёд. Возвращаться с пустой стыдно. Пришла в лес, походила с краю. Самолёт, похожий на необычную стрекозу, никак не улетал из памяти.

Насобирала волнушек, маслят, три подберёзовика попались и рыжик. Возвращалась, хоть и порядком устала, торопливо, чуть не бегом, поглядывая изредка на небо. Мерещилась страшная кабина из стекла, будто защищённая с двух сторон, неуязвимая. И непонятный стрекот.

Всё обошлось. Дома настрого приказали в лес не ходить. А я благодаря рассказу матери, задолго до изучения истории в школе, познакомился с летающей «рамой», которая может не только сфотографировать, но и ни за что, ни про что убить.

18. Наша швея

Моя мать до замужества работала на швейной фабрике в Новозыбкове. Этот эпизод в дальнейшем не исчез бесследно, стал частью семейной жизни. На мне были не недоноски старшего брата, а то, что она сшила своими руками. Уделяя уйму времени хозяйству, свободные крохотки посвящала выкройке и шитью.

В хате под часами, висящими на стене, находился деревянный сундук, разрисованный снаружи цветами и узорами. Я знал: на дне его лежат не наследные сокровища, не конфеты и пряники, а листы линованной бумаги, являвшейся драгоценностью для матери. Она выкраивала и шила жакеты, блузки, платья и другие носимые вещи. Одёжку, приготовленную её усердием, можно было увидеть не только на всех нас, но и на родственниках.

Напёрсток с микроскопическими углублениями у нас один. Мать следила, чтоб с ним не играл котёнок; а если брала сестра, то непременно должна положить на место. Вместе с нитками и иголками он хранился в шкатулке, сплетённой батькой из соломы. Иголки разного назначения. Мать знала их наперечёт. Открыв хранилище, сверялась, нет ли в нём убыли. При недостаче даже меня подключала к поиску с помощью магнита.

Я доволен сшитыми ею штанишками и футболкой. Тёплыми и удобными. Вечерняя прохлада не ощущалась, и я порой уходил с улицы перед самым сном. Материал она применяла не лишь бы какой, а наиболее подходящий для егозливого возраста.

Незаменимой ценностью у матери была старая машинка Зингер. Громоздкая, неподъёмная, зримо уменьшавшая полезную площадь в хате. Что ни возьми — чугунную станину с подножкой, маховое колесо, челночную каретку — всё соответствовало прямому назначению. Иголки к ней берегли, я их редко видел. Мать прятала и маслёнку из жести с колпачком, чтоб машинное масло для смазки не вытекало.

Какие детали нужно смазывать, я в ту пору понятия не имел. Поднимет машинку из углубления-хранилища на станине. Она сияет вся, будто только-только привезена и распакована. Особенно вращающееся с лёгкостью колёсико. Мать поворачивала его рукой. При необходимости поднимала и опускала прижимную лапку, напоминавшую мне игрушечные лыжи. Неприметно совершала колебательные движения ножной педали. Поднимала и опускала иголку. Выполняла челночные стёжки. Ножной привод да ещё горизонтальное расположение челнока и прижимная лапка обеспечили счастливое применение механизмов на десятилетия.

Я чувствовал благоговейное отношение к давнему надёжному устройству. Ему полтора столетия. Посмотрю теперь на его несокрушимую прочность и вспоминаю мать, вижу её руки, поворачивающие ткань для новых стёжек, себя, наблюдающего за кропотливой работой. Мне казалось: эту машинку специально изобрели, чтобы подчеркнуть умелое мастерство, неизбывное старание швеи, а без неё Зингер сразу состарилась, превратилась в антикварную мебель, накрытую красивой скатертью с махрами.

19. Батька и начало войны

Когда воскресенье совпадало с праздником, к нам заходил Иван, брат матери. Однажды он заявился и, немного стесняясь, попросил, чтоб сестра плеснула в стакан граммов сто в честь памятного дня. Если было спиртное, то она не отказывала. Брат особо не надоедал с подобными просьбами. Это одно, а другое — дядька охотнее других родственников помогал нашей семье.

Мать нарезала сала, хлеба, достала из банки пару солёных огурчиков, мочёное яблоко. Батька в такие дни, если праздник нерелигиозный, плёл жгуты разной толщины для соломенной шкатулки. Жгут — длинный, гибкий прут, который получался после оплетения нескольких прижатых друг к дружке соломинок. Они обладали свойством шустро заканчиваться. Батька вставлял в соломинку свежую и начинал её изгибать вслед за другими. Предварительно весь хрупкий материал сбрызгивался водой, поэтому не случалось поломок. Так на моих глазах появлялись витые золотистые рёбра, хотя до конечного результата неблизко.

Выпил Иван водки, закусил огурцом и салом. Уходить не спешил не потому, что надеялся на новых сто граммов. Просто ему захотелось посидеть у нас и поговорить. Я учил посередине хаты котёнка стоять на задних лапах. Мать понесла мешку поросёнку (она замешивалась на воде с добавлением простокваши, не использованной в течение трёх или более дней).

Дядька немного рассказал о собственной армейской службе и батьку спросил про начало войны. И получил ответ. Его с другими новобранцами не случайно направили в Литву, недавно присоединившуюся к СССР. В военном отношении это было необжитое место.

Говорил мой родитель: построили солдат, выступил командир, сказал, что немец вероломно нарушил договор о ненападении. Поставлена задача его остановить. Один красноармеец спросил о патронах. Трёхлинейки-то были, а патронов всего по три штуки. Офицер пояснил, что надо двигаться вперёд, и махнул в сторону границы. Там дадут — его слова. Не совсем понятные, однако приказ есть приказ.

Сила пёрла с запада большая, моторизованная, информированная и, благодаря господствующим в небе самолётам, крылатая. Батька попал в плен 28 июня 1941 года. Расейняй — литовский город, после которого он и получил лагерный номер, заканчивающийся цифрой двенадцать.

Случилось это в 8 германском военном округе Бреслау. Место официально называлось «M — Stammlager 8 A», или международный шталаг для пленных солдат и унтер-офицеров из Франции, Бельгии, Югославии, Италии, Англии, России и США. Санитарные условия для советских и итальянских военных оказались наихудшими. Медицинская помощь ограничивалась той, что могли оказать фельдшеры-французы, сами такие же пленные. Деревянные бараки окружены двумя рядами колючей проволоки. Охрана имела свои вышки. Основная смертность — от недоедания, физического истощения и болезней. Лишь немногие получали из дому посылки через Международный Красный Крест, остальные только завидовали им.

Выпившему Ивану всё это казалось хоть и интересным, но далёким и ненужным. Мне было жалко батьку из-за испытаний, отозвавшихся печалью в его голосе.

20. Я пасу коров

Коров в Старых Бобовичах много. У любой улицы своё стадо. В Ровках почти каждая семья содержала бурёнку. Пасли по очереди. Помню, как я стал подпаском. Как не хотелось рано вставать. Половина шестого. На траве под окном щедрая роса. А мать будит, пора одеваться. Положит мне на кровать штаны и футболку. Уйдёт доить корову. А мне хочется обратно на подушку.

Я ещё мал круп не драл, однако в тот раз помогать отцу было некому. Брат и сестра уже большие, у них свои заботы. Выйду во двор. Обут, одет, а прохладно. Комары злющие, мошки. Батька давно на ногах. Роса, говорит, к погожему дню. Я приготовил заранее кнут. Он недлинный, метра два; на конце — леска. Её мне помог привязать Гришка. Звонкие хлопки получались. Называлось это у нас ляскать кнутом.

Еда уложена в батькину сумку. Когда-то она была Гришкиной. Носил в школу книжки, тетрадки. Потом батька на работу стал брать, Ставил на багажник велосипеда, привязывал. Сносу ей не было. Серая, крепкая, с двумя отделениями и кармашком. На гибкой закрывалке — язычок с пружинящим наконечником из металла. Он засовывался в такой же по цвету выступ, похожий на крошечные ворота. Замок, благодаря пружине, работал исправно. Сумка сама не могла открыться. Я знал, что в ней, помимо прочего, кулёк с конфетами и пряниками.

Мать подоила, отнесла в хату подойник. Вышла нас провожать. Стадо начиналось с дальних дворов, которые возле фермы. Росло как на дрожжах, Не зевай, хоть коровы шли медленно, задерживаясь, будто поджидая друг дружку. Выгнали из калитки нашу Лыску бокастую. Сами идём следом. Мать проводила до весов и вернулась.

Кнутом батька пользовался редко. У него в руке — ореховая палка с засохшей корой. Сумка болтается на ремне сзади. Я вообще налегке. Иду, чувствую, как постепенно теплеет вокруг. Шлёпаю ладонью то по шее, то по щеке. Комарья тьма.

Думаю о своём страхе перед коровами. Лыска что! У неё и рога нормальные, вверх направлены. Спереди на голове белое пятно. А вот эту возьми, ближайшую ко мне. Идёт-то она на выпас смирно, да рога страшенные — в противоположные стороны, толстые, острые на конце. Кто её знает, испугается ли она моего кнута? Дорогой ляскать нельзя: они знают, куда идти. Мне батька разъяснил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.