Дракула
Он, что же, был нехристь, Герберштейн этот? Он не считал, что «власть от Бога»? Так почему его это все так поражало? Нет, он считал, что власть ответственна и перед Богом, и перед людьми. Ну просто потому, что возлюбить требуется «Бога и ближнего», а не только Бога. Потому что именно в ближнем Бог отражается…
Но эта мысль была совершенно чужда тогдашним московитам. Они были глубоко убеждены, что высшая, государева власть людям не подотчетна. И это принципиально. И, кстати, когда речь заходит о демократии, монархии, тирании, то вопрос не в названии, вопрос в подотчетности. И «люди», перед которыми власть в ответе, это совсем не обязательно (и даже наоборот) «все люди». Это могут быть, как в империи, откуда прибыл Герберштейн, князья и города, но это должны быть субъекты права.
Русские люди во времена Герберштейна так не мыслили и, соответственно, и не могли быть субъектами. Зато власть сама о себе очень активно мыслила и стала мегасубъектом. А власть никому не подотчетна – это было то, что утверждал со столь же глубокой убежденностью Дракула.
Но, впрочем, позднее в Европе появится целое направление мысли, которое будет настаивать, что так и должно быть – что во имя величия и незыблемости власти одного подлинного вождя допустимо все. В 1513 году, как раз в то время, когда в Москве правил Василий III, Никколо Макиавелли в Италии писал свой знаменитый трактат «Государь». Можно быть абсолютно уверенным, что Иван Грозный читал сочинение Курицына, но вполне вероятно, что и с текстом итальянского политолога он тоже был знаком.
Знал ли Макиавелли о таком «высокоэффективном» государе, как Дракула? Вообще его труд посвящен не менее беспощадному, но, правда, не столь садистическому правителю – Чезаре Борджиа. Однако ему вполне мог быть знаком труд Rerum Ungaricarum decades – «Деяния венгров» (декады), написанный на латыни итальянским интеллектуалом Антонио Бонфини по заказу все того же Матьяша Корвина, при дворе которого побывал и Курицын. А Бонфини, как справедливо указывал Лурье, тоже не осуждает в своей хронике Дракулу.
Крайне интересно, что Московское княжество, с точки зрения развития политической мысли, выходит, не отставало тогда от Европы. Но в чем именно не отставало? В стремлении отказаться от средневекового христианского идеала милосердного монарха – короля Артура, окруженного рыцарями, среди которых он «первый среди равных» – и заменить его «справедливым» тираном.
«Увидев царя, живущего не по-божески, всячески христианской кровью обливаемого, исполняющего неподобные и срамные дела, начал он его вначале умолять заблаговременно и безвременно, как великий апостол говорил: все время предупреждать, потом запрещать и страшным судом Христовым заклинать, данной ему от Бога епископской властью и говорить так, не стыдясь, от имени Господа прегордому, лютому и бесчеловечному царю. Он же постоянно с ним ссорился и начал слушать злые доносы на него от ябедников», – так князь Андрей Курбский описывает в своей «Истории о великом князе Московском» развитие конфликта между митрополитом Филиппом и Иваном Грозным.
Ситуация живо напоминает коллизию, описанную в истории о Дракуле и двух монахах. Только здесь другие церковные иерархи не только соглашаются с правом царя по собственной воле казнить, кого заблагорассудится, но и сами принимают участие в расправе над митрополитом. Курбский так ее описывает: «Собирает на святителя скверное свое соборище иереев Вельзевулиных и проклятое сонмище согласников каиафиных и соглашается с ним, как Ирод с Пилатом, и приходят они все вместе со зверем в великую церковь, и садятся на святом месте – мерзость запустения, и устно повелевают о смердящие и проклятые власти! привести и поставить перед собой епископа преподобного, облаченного в освященные одежды, и поставляют лжесвидетелей – мужей скверных, предателей спасения своего. О, как тяжело об этом писать! – обдирают святительские одежды с него и отдают в руки палачам, которые этого святого мужа, с молодости известного своими добродетелями, нагим выволакивают из церкви, и бичуют люто и нещадно его тело, ослабленное постами, и водят с позором по городу».
Витиеватый, конечно, стиль у князя и перенасыщен риторическими фигурами. Но ведь описывает он, и правда, невиданное и неслыханное прежде на Руси – публичное низвержение и осуждение митрополита, которое совершается по приказу самодержца.
Сам Андрей Курбский ускользнул из-под карающей десницы царя, бежал в Речь Посполитую. Там и писал. А вот митрополиту бежать было некуда. Князь продолжает свою повесть: «Потом, рассказывают, отправили епископа в заточение в Тверской Отрочь монастырь, и там он прожил как будто бы год, и царь послал к нему с просьбой простить его и благословить, а также вернуться на свой престол, но он, как известно, отвечал ему: «Если обещаешь покаяться в своих грехах и прогнать от себя этот полк сатанинский, собранный тобой на погубу христианскую, а именно тех, кого называют кромешниками или опричниками, я благословлю тебя и на престол мой, послушав тебя, возвращусь. Если же не сделаешь этого, будешь проклят в этом веке и в будущем вместе с кровоядными твоими кромешниками, во всех преступлениях тебе помогающих». И некоторые говорят, что по повелению царя епископ был удавлен в том монастыре одним лютым и бесчеловечным кромешником, а другие говорят, что в любимом царем городе, называемом Слободой, который кровью христианской наполнен, епископ был сожжен на горячих углях».
Наиболее распространенная версия гибели митрополита гласит, что во время похода на Новгород царь отправил к нему своего ближайшего подручного, одного из главарей опричнины Малюту Скуратова. И тот испросил благословения на эту карательную акцию. Не получив его, кромешник и задушил старца. А акцию, как известно, провели вполне по примеру Дракулы. Только все-таки больше не на колы сажали, а в Волхове топили. И на то у Грозного были свои резоны. Дно реки в средневековой символической системе соотносилось с адом. Вот государь и отправлял «изменников» сотнями прямо в «ад».
А на критику «изменника» князя Курбского царь в письме ему отвечал так: «Посмотри на все это и подумай, какое управление бывает при многоначалии и многовластии, ибо там цари были послушны епархам и вельможам, и как погибли эти страны. Это ли и нам посоветуешь, чтобы к такой же гибели прийти? И в том ли благочестие, чтобы не управлять царством, и злодеев не держать в узде, и отдаться на разграбление иноплеменникам? Или скажешь мне, что там повиновались святительским наставлениям? Хорошо это и полезно! Но одно дело – спасать свою душу, а другое дело – заботиться о телах и душах многих людей; одно дело – отшельничество, иное – монашество, иное – священническая власть, иное – царское правление».
Дракула тоже беспощадно расправлялся с представителями знати и считал себя великим, неподсудным даже духовным лицам правителем. И аргументация Ивана словно бы повторяет рассуждения Влада, перед тем как отправить «правдоруба» монаха на кол.
Но, конечно, сочинение Курицына читал не только царь. И дело в том, что сами принципы Дракулы были востребованы и некоторой частью его подданных. Причем самой активной и боевой частью.
«И говорит Петр, волоский воевода: “Таковое сильное, и славное, и всем богатое то царство Московское! Есть ли в том царстве правда?” Ино у него служит москвитин Васка Мерцалов, и он того спрашивал: “Ты гораздо знаешь про то царство Московское, скажи ми подлинно!” И он стал сказывати Петру, волоскому воеводе: “Вера, государь, християнская добра, всем сполна и красота церковная велика, а правды нету”. К тому Петр волоский воевода заплакал и рек тако: “Коли правды нет, ино то и всего нету”, – это отрывок из «Большой челобитной» Ивана Пересветова, адресованной Грозному.
Показательно, что ссылается он в ней на мнение и мудрость «Волосского воеводы». А Дракула и был валашским воеводой. Здесь, правда, нет прямой к нему отсылки, его «программа» вложена в уста некоего Петра-воеводы. Но сам Иван Грозный намек, с большой вероятностью, прекрасно понял.
Но кто такой сам Пересветов? О нем неведомо ничего, кроме того, что сообщается в его челобитных. Это воин, служивший, по его словам, и в Венгрии, и в Валахии, и даже в армии Габсбургов. Но свою, а на самом деле вполне дракулианскую политическую программу он решил предложить царю Ивану. Но ведь справедливость без милосердия – это прямое отречение от Христа. Иисус заповедал ведь абсолютный приоритет милосердия.
Потому Пересветов в одном из своих творений и призывает московского самодержца уподобиться вовсе не христианскому правителю, а «султану Магмету» в «грозности». И проявлять ее так: «А некоторое время спустя проверил царь Магмет судей своих, как они судят, и доложили царю про их лихоимство, что они за взятки судят. Тогда царь обвинять их не стал, только повелел с живых кожу ободрать. И сказал так: “Если тела их опять обрастут, тогда им та вина простится”. А кожи их велел выделать и ватой велел их набить, и написать повелел на кожах их: “Без таковой грозы невозможно в царстве правду ввести”. Правда – Богу сердечная радость, поэтому следует в царстве своем правду крепить. А ввести царю правду в царстве своем, это значит и любимого своего не пощадить, найдя его виновным. Невозможно царю без грозы править, как если бы конь под царем и был без узды, так и царство без грозы».
Абсолютно дракулианский «юмор» – эта история со сдиранием кожи и изготовлением из людей чучел. И абсолютно тот же узнаваемый пафос – правда в том, чтобы утверждать порядок «грозой», то есть, на самом деле, через ужас, через террор.
Николай Алексеев, видный политический философ русской эмиграции 20-х – 30-х годов прошлого века, писал о Пересветове и его программе: «Диктатура опричнины вступила на путь чрезвычайный, на путь террора. Царь Иван начал “перебирать один за другим города и уезды” и отнимать имения у тех, которых он не считал хранителями государственной правды. Опричники получили при этом чрезвычайные полномочия, которыми они пользовались худо, совершая насилия, несправедливости и грабежи. Вышло так, что, как бы правды ради, царь Иван поехал сам грабить свое собственное государство, как иронически замечает немец-опричник. “Великое горе потворили они (опричники) по всей земле!”… “Всемогущий Бог наказал Русскую землю так тяжко и жестоко, что никто и описать не сумеет”. Иными словами, в XVI веке случилось в России то, что повторилось, правда, в другой ситуации, в веке XX. Русская история имеет характер циклический, в ней совершается некоторый круговорот событий, в течение которого имеют место многие повторения старого в новом. Но и тогда, в XVI веке, и теперь, в XX, диктатура удалась только потому, что она встретила поддержку среди народа, что она приобрела сторонников. В диктатуре выразилось известное народное настроение, известная стихия народных симпатий и антипатий».
Не только Алексеев, конечно, но и многие другие исследователи отмечали показательный феномен: Иван Грозный в русском фольклоре – персонаж скорее позитивный. «Грозу» народ одобрял, а особенно если «молнии» летели в бояр. То, что вместе с ними страдали и простые мужики, как это было в том же Новгороде, из коллективной памяти стерлось.
Характерно и то, что все эти моменты прекрасно понимал Сталин, лично курируя фильм Сергея Эйзенштейна о первом русском царе. И если первая серия была одобрена, то вторую в сентябре 1946 года Центральный Комитет ВКП(б) подверг жесткой критике: «Режиссер С. Эйзенштейн во второй серии фильма “Иван Грозный” обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов, наподобие американского Ку-Клукс-Клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером, – слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета».
В фильме, который сняли о Дракуле в социалистической Румынии, таких ошибок допущено не было. Там его именуют исключительно Владом Цепешем, чтобы исключить параллели с «буржуазным» вампиром Брэма Стокера. А все зловещие истории, связанные с воеводой, согласно установкам главы компартии Румынии Николае Чаушеску, объявляляются клеветой внешних врагов.
Впрочем, и по сей день есть немало людей, которые так или иначе призывают понять и оправдать «выдающегося полководца, защитника от экспансии османов», князя Влада III Басараба.
Часть II. Кровавое родство
Дом в Сигишоаре, в котором родился Дракула
Влад II – отец Дракулы. Элемент настенной росписи. XV век
Неизвестный художник. Портрет Яноша Хуньяди. XVII век
Неизвестный художник. Христос перед Понтием Пилатом (Понтий Пилат представлен в образе Влада Дракулы). 1460-е
В самом деле, может, оклеветали недруги? Бывает же такое сплошь и рядом. И разве нет правды в словах тех, кто говорит, что, мол «он был не хуже других», «время было такое», «на него повлияли детские психотравмы»?
Сразу стоит заметить, что трудно (если вообще возможно) найти другой пример, когда человека и на родине, и во враждебной стране еще при жизни называют одинаково. Цепеш – по-румынски «сажающий на кол» и Казаклы – по-турецки то же самое. Конечно, возможно, первыми его так прозвали османы, но свои-то охотно это имя подхватили. Вот что удивительно! Те, кого он якобы защищал от захватчиков, оказались с последними вполне солидарны в оценке его личности и главной его отличительной черты. И, конечно, на кол врагов сажал в те времена далеко не только Влад. Но, выходит, он делал нечто такое, что все же резко выделяло его из общего ряда.
А насчет детских травм, то что ж, с них и начнем. И, конечно, нельзя не поведать о предках Колосажателя.
Брат на брата
Поклонникам Дракулы повезло: помимо разных, более или менее произвольно связанных с ним мест (типа живописного замка Бран, в котором он, судя по всему, никогда не жил), сохранились и такие здания, которые абсолютно точно помнят воеводу. И прежде всего, это дом, в котором он вполне вероятно появился на свет в ноябре 1431 года и уж точно провел первые годы своей жизни.
Трехэтажный, желтый, готический, он стоит по сей день на одной из улиц средневекового города Сигишоара. В нем во время реставрации даже были обнаружены фрагменты настенной росписи, которая, по всей видимости, изображает родителей человека-легенды – господаря Валахии Влада II Басараба и Василису, дочь молдавского правителя Александра Доброго.
Впрочем, отец будущего Колосажателя на тот момент еще не стал господарем, зато уже был Дракулом – рыцарем ордена Дракона. Он был принят в него основателем этого довольно загадочного объединения – императором Сигизмундом.
Орден объединял мадьярских, немецких, славянских и валашских витязей, миссией которых была борьба с экспансией османов. Она уже, несомненно, осознавалась как главная угроза для христианского мира. Поэтому формально дракон в данном случае был связан со святым Георгием и должен был символизировать непобедимость крестоносного оружия. Однако есть в этом образе, конечно, явная странность. Все же дракон устойчиво ассоциируется с дьяволом. Собственно, поэтому и прозвище Влада Цепеша вполне оправданно связывалось с ним же. Но его это явно не смущало.
Если отец все-таки не подписывал своих бумаг прозвищем Дракул (Дракон), то сын охотно оставлял под письмами и указами имя, которое стало нарицательным – Дракула (сын Дракона).
Сигизмунд был младшим сыном знаменитого императора Священной Римской империи Карла IV, наполовину чеха по крови, превратившего Прагу в один из крупнейших европейских культурных центров. Именно в его честь названы и знаменитый Карлов мост, и Карлов университет, им основанный, старейший в Центральной и Восточной Европе, и даже знаменитый курорт Карловы Вары.
Дед Сигизмунда, Иоанн Люксембургский в веках запечатлен как образец безукоризненно отважного и благородного рыцаря. В битве при Креси, одном из самых знаменитых и несчастных для французского оружия сражений Столетней войны, он, ослепший к тому времени, велел водрузить себя на боевого коня и направить в гущу английского войска, где, разумеется, и нашел геройскую смерть.
Но Сигизмунд не пошел ни в деда, ни в отца. Он остался в веках благодаря совсем другим деяниям. Например, заманил на Констанцский церковный собор проповедника Яна Гуса, дав ему гарантии безопасности. Но в результате тот был приговорен к сожжению как еретик.
Причем это был не единичный акт вероломства. Сигизмунд организовал «Кровавый сабор в Крижевцах». Точно так же под обещания неприкосновенности на переговоры приехала вольнолюбивая хорватская знать во главе с баном Степаном Ласковичем и была там перебита. Причем с особым цинизмом перерезали безоружных.
В обоих случаях ответом на подобные нарушения рыцарских правил сторонники погибших начали, вполне закономерно, боевые действия против коварного императора. И если с хорватами он довольно быстро справился, то гуситы стали столь мощной силой, что еще долго отстаивали свою правду в боях с имперскими войсками. И Сигизмунд умер, так и не сумев привести их к покорности.
То есть у него было множество забот помимо турок. И явно сам он был далек от христианских добродетелей. Так что подлинные смысл и цели ордена Дракона остаются не до конца понятными. Но, так или иначе, наследник Валашского престола, вступая на него, конечно, рассчитывал на поддержку императора в династической борьбе. А она в роду Басарабов была кровавой и беспощадной.
Нынешняя Румыния, а тогда Валахия, издревле была полем битвы самых разных народов. Император Траян в 105 году н. э. разбил воинственные племена даков и превратил их царство в римскую провинцию. В дальнейшем здесь активно селились ушедшие на покой легионеры, благодаря чему местное население было сильно романизировано. Отсюда и пошло: римляне – români – румыны.
Но, конечно, помимо даков и римлян в этногенезе румын участвовали и славяне, и тюрки, которые вторгались в эти земли из причерноморских степей.
А вот название Валахия, по самой распространенной версии, возникло по следующей цепочке: германцы употребляли слово walhaz для обозначения кельтских племен, а потом и тех, которые говорили на романских языках. В свою очередь, это слово произошло от названия кельтского племени вольков. Так или иначе, но в славянских источниках жители этих земель издревле именовались «влахи» или «волохи». Название же Трансильвании, благодаря Дракуле прославившейся на весь мир как земля вампиров, в одном из городов которой он, по всей видимости, и появился на свет, происходит от латинского Transsilvania, что означает «залесье».
Еще в середине XII века венгерский король Геза II, стремясь цивилизовать этот дикий край, пригласил сюда немцев – рудокопов и ремесленников. Они обжились в этих местах и построили семь укрепленных городов – Бистриц, Германштадт (по-венгерски Надьсебен или Сибиу), Клаузенбург или Колошвар (Клуж), Кронштадт (Брашов), Медиаш, Мюльбах (Себеш) и Шессбург или Шегешвар (Сигишоара). От них и пошло новое название этой области – Семиградье. Впоследствии немцам Трансильвании пришлось хлебнуть лиха от Колосажателя.
Династия, из которой происходил рыцарь Дракона, прослеживается начиная с 1310 года – тогда воеводой Валахии стал Басараб Великий, который, собственно, и дал ей имя. И не только ей, но и отвоеванной им у татар Бессарабии – восточной части Молдовы.
Этот воевода успешно защищал свою землю от посягательств венгерского короля Карла Роберта, войско которого разгромил, окружив в горном ущелье. Однако венгерские короли не оставляли попыток если не завоевать, то по крайней мере взять под контроль эту территорию, заставляя воевод приносить им присягу феодальной верности – оммаж.
Но не только венгры были противниками валашских господарей. Один из потомков Басараба, Дан I погиб в битве с болгарами. Ему наследовал брат Мирча, который уверенно правил страной 32 года и получил прозвище Старый. Во время его владычества и возникла та одновременно династическая и геополитическая проблема, которая будет определять в последующие десятилетия судьбу Валахии.
Мирча, чтобы обеспечить поддержку своим притязаниям на престол, признал себя вассалом венгерского короля. А его враги – сторонники сыновей его старшего брата – немедленно обратились за помощью к туркам, которые уже приближались к границам Валахии.
Впоследствии две люто враждующие ветви рода Басарабов получили имена Данешти (в честь Дана I) и Дракулешти, в честь одного из сыновей Мирчи, которым и был Влад, рыцарь Дракона. При этом ориентиры в борьбе каждая из сторон и даже каждый отдельный претендент меняли неоднократно, лавируя между венграми и османами.
Антуан Веранжич, епископ Трансильвании, спустя столетие так описывал принципы (вернее их отсутствие) передачи престола в Валахии: «У румын трон наследовали и законные, и незаконные дети в равной степени. Боярам было разрешено иметь две или три супруги, знатным и того больше, а воеводам можно было иметь столько, сколько они захотят. И даже если одну из них они называли супругой, дарили титул княгини и выделяли ее среди прочих, то любили и ее детей, и других детей своих сожительниц. <…> и все дети признавались законными и достойными наследства. Случалось так, что все эти дети воевод, особенно в Валахии, начинали проливать кровь друг друга: как только один из них приходил к власти, все, кто был с ним связан, будь то брат или любой другой родственник, бежали за границу как можно дальше, чтобы остаться в живых. Все, кто был пойман, убивались победителем, а если вдруг у победителя проявлялось человеколюбие, то беглецу, по крайней мере, отрубали нос, отмечая таким образом, что он был лишен возможности править на троне своего отца».
Отмечает он и еще одну замечательную особенность политической культуры тех мест: «Валахи имели обыкновение убивать почти всех своих князей, открыто или тайно. Было чудом, когда кому-то из них удавалось править три года или кто-то умирал на троне своей смертью. Иногда в течение двух лет в Валахии сменялось два или три князя. Но никто не обращал внимания, что избрание князем практически приравнивалось к неминуемой смерти: честь быть князем настолько сводила с ума, что если бы претендентам было суждено править лишь один день, то нашлась бы тысяча охотников на это место. И даже если бы всех убили, то тысяча других пришла бы им на смену, уверенных, что у них будет прекрасная жизнь и спокойная, счастливая смерть только после того, как они взойдут на трон. Какая страстная жажда славы у этого варварского народа!»
Многим людям XXI невозможно понять не только такое безумное стремление к власти, но и то, с какой легкостью люди в те времена вообще ставили на карту не просто свою жизнь, но рисковали подвергнуться самым жутким пыткам и казням. Взять хотя бы судьбы любовников принцесс и королев. Часто их в результате разоблачения ждало такое, о чем современному человеку и читать страшно.
Но дело в том, что, как справедливо указывал Йохан Хейзинга, люди в те времена вообще по накалу, интенсивности страстей очень серьезно отличались от нас.
«Как правило, нам трудно представить чрезвычайную душевную возбудимость человека Средневековья, его безудержность и необузданность. Если обращаться лишь к официальным документам, т. е. к наиболее достоверным историческим источникам, чем такие документы по праву являются, этот отрезок истории Средневековья может предстать в виде картины, которая не будет существенно отличаться от описаний политики министров и дипломатов XVIII столетия. Но в такой картине будет недоставать одного важного элемента: пронзительных оттенков тех могучих страстей, которые обуревали в равной степени и государей, и их подданных. Без сомнения, тот или иной элемент страсти присущ и современной политике, но, за исключением периодов переворотов и гражданских войн, непосредственные проявления страсти встречают ныне гораздо больше препятствий: сложный механизм общественной жизни сотнями способов удерживает страсть в жестких границах. В XV в. внезапные эффекты вторгаются в политические события в таких масштабах, что польза и расчет то и дело отодвигаются в сторону», – пишет он.
Иными словами, в те времена и то, что святой Августин называл либидо доминанди (подробно о нем позднее), а Ницше позже назовет волей к власти, и просто либидо были куда мощнее.
Вот что Хейзинга говорит как раз о том периоде, когда жил и лютовал Дракула: «Когда мир был на пять веков моложе, все жизненные происшествия облекались в формы, очерченные куда более резко, чем в наше время. Страдания и радость, злосчастье и удача различались гораздо более ощутимо; человеческие переживания сохраняли ту степень полноты и непосредственности, с которой и поныне воспринимает горе и радость душа ребенка. <…> Из-за постоянных контрастов, пестроты форм всего, что затрагивало ум и чувства, каждодневная жизнь возбуждала и разжигала страсти, проявлявшиеся то в неожиданных взрывах грубой необузданности и зверской жестокости, то в порывах душевной отзывчивости, в переменчивой атмосфере которых протекала жизнь средневекового города». Можно ли списать зверства Влада Цепеша вот на эти психологические особенности времени? В том-то и дело, что в его случае (и, похоже, именно это шокировало современников) все ужасы им творились абсолютно хладнокровно. Черный юмор, которым он сопровождал эти действия, – одно из свидетельств тому. Возможно, это были рациональные расчетливые решения, призванные достичь определенного (и ужасающего) эффекта? Такой фактор имел место, как мы увидим позже, но лишь в отдельных случаях, и он был сопутствующим. Целеполагание было иным. Его мы, собственно, и стремимся определить в ходе нашего расследования.