Поместье Блэкторн

Мое сердце стискивает тупая боль.

С мамой перед смертью я тоже попрощаться не смогла.

Пройдя внутрь, я оглядываюсь. Кажется, все на своих местах. Кровать застелена, шторы опущены, в комнате прибрано. На грубой деревянной полке над незажженным камином примостился Квилл, подозрительно щурящийся на меня своими пустыми желтыми глазами.

– Дай мне передохнуть, птица. У меня был тяжелый день.

Огибаю деревянный шкаф, пытаясь отделаться от навязчивого чувства, будто мертвый взгляд филина следует за мной, и беру в руки изящную серебряную фоторамку, углы которой потускнели с годами. В нее вставлено огромное черно-белое фото: семь женщин разного возраста, стоящие перед оранжереей.

Бабушка Лоринда и две ее сестры, Тезе и Персе, стоят рядом с женщиной с седыми волосами, уложенными на голове гладкими тугими косами. Молодые женщины одеты в простые шерстяные платья с длинными рукавами с повязанными на талии фартуками. На прабабушке строгое черное платье с высоким воротником, а ее лицо холодное, как могильный камень.

Она умерла задолго до моего рождения, но ее репутация женщины, которой на все наплевать и которая до дрожи в коленках пугала городских обывателей, осталась в легендах.

За юбку Лоринды цепляются две маленькие девочки – Эзме и Давина. У нее на руках младенец, Элспет.

Моя мать.

Я хорошо помню это фото из-за фразы, которой мне однажды ответили на вопрос, где все мужья. Мама рассмеялась своим чудесным смехом, звонким и полным озорства: «Мужья? Женщины Блэкторн не настолько глупы, чтобы попасться в эту старую ловушку».

К тому моменту я уже знала, что мой собственный отец рассматривался исключительно как средство для достижения цели: это был не более чем одноразовый мужчина, которым моя мама воспользовалась, когда решила, что пришло время завести ребенка.

Тайну его личности мне так и не раскрыли. Я до сих пор не знаю, был ли это какой-то приезжий незнакомец или человек, которого я каждый день видела в церкви.

По этим принципам Блэкторны живут столько, сколько их помнят: мужчины – просто инструменты, любовь – просто сантименты.

Ставлю фотографию обратно на комод и подхожу к встроенному в стену шкафу. Когда я распахиваю двери и включаю свет, меня вновь встречает лишь глубокая тишина. Одежда бабушки аккуратно висит на вешалке. Примерно дюжина пар комфортной обуви выставлена в ряд снизу.

Внутри никто не прячется.

Я уже собираюсь уходить, когда мой палец задевает что-то на полу рядом с дверью. Это толстая черная книжица в кожаном переплете с металлическими застежками и тиснением в виде дуба на обложке. Видимо, она упала с верхней полки, где лежат еще несколько книг.

Значит, тот стук, который я слышала, – это упавшая с полки книга?

Я наклоняюсь и поднимаю книгу, удивившись ее легкости. Открыв обложку, понимаю, что это бабушкин дневник – узнаю ее характерный размашистый, похожий на паучьи лапки почерк.

Улыбаясь, перелистываю страницы, пропуская датированные записи, изучаю маленькие рисунки и рецепты травяных сборов и тинктур. А потом слышу тихий звук холодного, металлического смеха, разносящегося по дому. Далекого, но леденящего душу. Безэмоционального.

Когда я поднимаю голову и внимательно прислушиваюсь, он резко обрывается. Комната снова погружается в тишину.

С нарастающим беспокойством поднимаюсь на цыпочках и ставлю дневник между двумя другими книгами на полке. Закрываю шкаф и хмурюсь, увидев, что дверь комнаты захлопнута – не помню, чтобы закрывала ее, но, видимо, сделала это.

Когда я хватаюсь за дверную ручку, она отказывается поворачиваться.

Я дергаю и кручу ее, но упрямая штуковина не поддается. Уперев руки в боки, я вздыхаю и оглядываюсь в комнате в поисках какого-нибудь предмета, которым можно взломать замок. Не увидев ничего подходящего, я раздражаюсь и пинаю дверь ногой.

Внезапно она с тихим щелчком отпирается и медленно открывается все шире со слабым, недовольным вздохом.

Мне становится еще больше не по себе, и несколько секунд я просто стою и пялюсь на ручку, а потом спешу к лестнице, чтобы найти для крепкого сна что-нибудь покрепче воды.

Но на площадке в конце коридора я останавливаюсь, выглядываю в окно и застываю.

За железными воротами в конце подъездной дорожки стоит мужчина и смотрит на дом. Он высокий, широкоплечий, весь в черном – одинокая фигура, которая вполне сошла бы за часть пейзажа, настолько он неподвижен.

Но вот он пошевелился.

В сложенных лодочкой руках зажигается маленький огонек и освещает лицо. Кончик сигареты горит оранжевым, когда он затягивается. А потом он запрокидывает голову и выпускает в воздух три идеальных колечка дыма.

У меня внутри все падает. Пульс несется с бешеной скоростью. Меня переполняют настолько сильные эмоции, что мне приходится стиснуть зубы.

Пригладив ночную рубашку на груди, я тихо сбегаю вниз по лестнице на первый этаж. Хватаю вязаное покрывало со спинки дивана, накидываю его на плечи и, насколько возможно беззвучно, открываю и закрываю входную дверь.

Кровь шумит у меня в ушах, и я, босая, шагаю по подъездной дорожке.

Спокойно докуривая сигарету, мужчина ждет меня у ворот. Я подхожу все ближе, но он не сводит неподвижного пристального взгляда с моего лица.

Его глаза – цвета бледных арктических льдов. Их обрамляет бахрома темных ресниц. Его густые, чернильно-черные волосы ниспадают от вдовьего мыса до самых плеч. У него волевой подбородок, полные губы, а пылающий взгляд обещает одновременно ад и искупление.