Будучи одним из препятствий на пути у прогресса, Пирс чувствовал некоторую неловкость из-за того, что не бросал ни практику, ни исследовательскую деятельность. Но он никогда не был женат, и работа все эти годы оставалась для него смыслом жизни. К тому же он совсем не чувствовал себя девяностолетним стариком. На самом деле в душе ему осталось столько же лет, сколько было на момент истории с омоложением Лероя Уивера. Он совершенно точно был не хуже любого врача в госпитале – напротив, на порядок лучше, учитывая его пятидесятилетний опыт работы. А его исследовательские навыки в разы превосходили те, которыми он обладал в сорок, когда феномен Маршалла Картрайта заставил его взяться за эти исследования.
Теперь, переходя из палаты в палату, от койки к койке, слушая пульс тут, щупая лоб там, заглядывая в бланки с историями болезней, радостно приветствуя, называя пациентов по именам, тепло прощаясь, он отмечал их возраст. Сейчас шестидесяти- и семидесятилетние среди них встречались реже, чем в то время, когда он только начинал работать. Большинство из них отметили восемьдесят или девяносто, а некоторым и вовсе было уже под сотню лет.
Люди стали жить дольше, но теперь те болезни и сбои в работе организма, с которыми ранее человечество не сталкивалось, в старости делали их жертвами различных дегенеративных и раковых заболеваний. Пусть ты не страдаешь от сердечной недостаточности, но с годами заработал рак простаты; почки и печень в отличном состоянии, но мозг поражает инсульт или болезнь Альцгеймера. А лечение стариковских болезней обходится намного дороже, чем быстрая и легкая смерть в молодости или зрелом возрасте. Даже если учесть болезни, связанные с синдромом приобретенного иммунодефицита. Неудивительно, что общественные издержки на медицинское обеспечение выросли до небес и сегодня лечить берутся только тех, кто готов платить. А остальным приходится прибегать к традиционной медицине: различного рода панацеям, услугам целителей и тех немногих клиник – таких как эта, – где принимают всех больных. Если речь идет о пожилых пациентах, то на них в основном испытывают новые средства лечения возрастных болезней. Однажды, подумал Пирс, те немногие, кто способен оплачивать лучшее лечение, станут полностью от него зависимы, и тогда медицина, пытаясь найти источник вакцин, антител и даже антибиотиков, снова повернется к другим, которые сейчас лишены всех преимуществ современного здравоохранения.
Пирс предвидел наступление тех времен, когда медицина станет новой религией, обычные люди начнут поклоняться врачам, а те – точь-в-точь как знахари со своими трещотками для успокоения злых духов – станут священнослужителями при новом божестве. Место алтаря займет хирургический стол, а причастие станут проводить антибиотиками и витаминами.
Пирсу удалось догнать свою группу до того, как обход закончился. С каждым годом студентов у него становилось все больше, и причиной тому был рост гериатрического отделения. Гериатрия была перспективной отраслью, и студенты, знакомые с последними трендами в медицине, не жалели время и старания на получение связанной с ней специальности. Пирс задумался, не это ли когда-то повлияло и на его выбор, но тот был сделан так давно, что тогдашний Пирс казался незнакомцем Пирсу нынешнему, и никаких ярких воспоминаний не осталось.
Он незамеченным остановился в задних рядах группы, пока Барнетт заставлял всех по очереди ощупывать пациента, несчастного мистера Сэма Айкенса, страдающего хроническим нефритом, а затем забрасывал будущих врачей каверзными вопросами, как будто пытаясь подловить их на ошибке и продемонстрировать собственные эрудицию и остроумие, показать всем не только важность образования, но и свою правоту. Таким был один из методов обучения, и Пирс испытал его на себе в медицинской школе, а затем и в посменном, три через три, аду резидентуры, но сам он этот метод никогда не применял. Мгновенный ответ не всегда оказывался верным, а тщательность зачастую была важнее скорости.
Мистер Айкенс был из тех, кто не в состоянии самостоятельно оплатить лечение. К платному пациенту Барнетт отнесся бы более внимательно.
Барнетт соображал быстро, но, так же как и тщательность Пирса, это не принесло никакого результата в разработке формулы эликсира. Конечно, печально подумал Пирс, все неудачи похожи, в них нет особой разницы.
– Я продолжу, доктор Барнетт, – сказал он, продвигаясь в первые ряды группы. Он заметил и облегчение на лицах студентов, и неохоту, с которой Барнетт освободил свое место. Нужно что-то придумать для Барнетта, решил про себя он, рассказывая студентам о мистере Айкенсе, его жизни и семейном положении, а затем обращаясь к нему с просьбой описать свои ощущения. Он попросил каждого студента взять пациента за запястье и посчитать пульс, хотя для таких измерений существовало специальное устройство, чьи данные фиксировались на мониторе над кроватью вместе с прочими показателями жизнедеятельности. Затем предложил мягко ощупать спину мистера Айкенса, чтобы почувствовать его боль, увидеть болезнь изнутри.
– Все эти устройства, – сказал он, обводя комнату рукой, – замечательны, но они не заменят чутья врача, его заботливого – можно даже сказать, исцеляющего – прикосновения.
Отпуская студентов, Пирс заметил, что реакция на его слова была неоднозначной. Кто-то явно испытал облегчение, увидев, что лечебный процесс пока не стал полностью механизированным. А те, у кого имелись проблемы с общением, были возмущены попыткой старого доктора заставить их не просто запоминать части тела и названия препаратов, что удавалось им лучше всего. Барнетт ушел до того, как Пирс смог рассказать ему, какой ответ пришел на запрос о выделении средств. Вернувшись в свой кабинет, он развернул клочок бумаги, который мистер Айкенс сунул в его руку во время осмотра.
«Вы нужны мне, – гласила записка. – Приходите в дом № 3416 по Десятой Восточной сегодня вечером и спросите Мэрилин. Уничтожьте эту записку. Мы оба в опасности».
Район, где находился этот дом, когда-то считался зажиточным, но с тех пор уровень дохода тех, кто селился там, значительно упал. И хотя теперь это был район бедняков, люди, жившие в нем, были отнюдь не безнадежны. Он не входил в старую, центральную часть города, но ее метастазы уже распространились и здесь, и Пирсу, покинувшему относительную безопасность автострады, пришлось пересечь места, отравленные раковыми клетками нищеты. Окна в машине были пуленепробиваемыми, и он всю дорогу не опускал их, вознося молитвы Гефесту, богу ремесленников, с надеждой на то, что двигатель его автомобиля собирали на века.
Дом стоял среди узких двухэтажных зданий, выстроенных на крохотных клочках земли. Несомненно, когда-то в таких домах селилась одна семья, но сейчас, как подозревал Пирс, их поделили на комнаты множество людей. Навигатор проложил маршрут сюда, но Пирс не смог бы определить, какой из домов ему нужен, если бы не обнаружил старую табличку с надписью «Десятая улица», а затем один из немногих уцелевших на домах номеров, сообщающий, что это квартал 3400. У дома на запад от Пирса на козырьке над подъездом были косо закреплены цифры «4» и «1», а на том, что был прямо перед ним, висела шестерка. Позади дома, в темноте белела стена какого-то бетонного строения, возможно небольшой фабрики или гаража. Перед домом расположился участок, загроможденный железными трубами, заваленный ржавеющим строительным оборудованием и обломками маленькой буровой вышки.
Там, где раньше был небольшой палисадник, теперь сделали парковку, но, помимо автомобиля Пирса, там стоял только проржавевший остов какой-то машины, с которого давно сняли колеса. Пирс предпочел бы припарковаться где-нибудь позади дома, подальше от любопытных глаз, но парковка была слишком узкой для подобного маневра. Пришлось оставить машину тут, положившись на удачу и ее собственные защитные устройства.
Он осторожно выбрался наружу, зажав свой черный чемодан в руке и мысленно поражаясь, зачем он ответил на этот анонимный крик о помощи. Это, безусловно, могла быть ловушка. Случалось, что врачей похищали бандиты, которым было необходимо лечение, медицинское оборудование или медикаменты. Но очень редко врачу сознательно пытались причинить вред, и Пирс полагал, что Айкенс не стал бы ввязываться в такое дело.
Он аккуратно двинулся вверх по деревянной лестнице, включив фонарик на крыльце, отсутствием досок напоминавшем щербатый рот обитателя гетто. Дверь подъезда была не заперта, и, толкнув ее, Пирс заметил, что дверной косяк выбивали, и, похоже не один раз, пока жильцы не смирились с неизбежным злом.
В холле было темно. Фонарик Пирса осветил пустой патрон под потолком; даже если бы лампочку удалось достать, и электричество не отключили давным-давно, ее все равно бы украли. Из холла ступени вели на лестничную площадку, к двери, а затем снова поднимались на таинственный второй этаж. Направо от Пирса была арка, когда-то, должно быть, служившая проходом в гостиную. Но теперь она была заколочена листом фанеры, целиком покрытым граффити. Фанеру красили снова и снова, в тщетной попытке поддержать хотя бы видимость приличий, но граффити проступали под краской, как буквы на древнем палимпсесте[3 - Палимпсест – древняя рукопись, написанная на писчем материале (гл. обр. пергаменте) после того, как с него счищен прежний текст.].
В центре фанерного листа вставили откидную панель, выполняющую роль двери. На ней не было ни номера, ни таблички с именем – те, кто знал, зачем пришел, знали и кто внутри, а всем остальным здесь нечего было делать. Кроме меня, подумал Пирс и постучал.
– Входите, – произнес женский голос.
Он толкнул дверь-панель и замер, ослепленный светом фонарика. Ему показалось, что в темноте за фонариком прячут оружие.
– Мэрилин? – спросил он.
Свет погас.
– Вы доктор Пирс?
– Да.
Зрение вернулось к нему только несколько секунд спустя.
– Меня зовут Мэрилин Ван Клив, и мне нужна ваша помощь.
Теперь он мог оглядеться. Масляная лампа, стоящая на старом карточном столике, освещала женщину, сидящую в огромном, потертом откидном кресле. На коленях у нее лежал фонарик, а на столике под лампой – старомодный револьвер. Она оказалась привлекательной, с короткими каштановыми волосами и огромными карими глазами, в которых читалась настороженность, но не страх. Однако самым привлекательным в ней было ее очевидное здоровье; она выделялась посреди моря болезней, словно подсвеченная им изнутри.
С первого взгляда Пирс решил, что ей чуть больше двадцати, но затем внимательнее взглянул в ее глаза; они видели много радости, но и горя, и страданий тоже немало.
– Какая помощь? – спросил он.
– Вам лучше зайти и закрыть дверь. Она не сможет послужить никому серьезным препятствием, но даст мне время приготовиться к защите, – спокойно объяснила она.
– Кого вы ждете? – спросил он.
– Вас и тех, кто может прийти за вами следом.
– За мной никто не следит, – нетерпеливо заявил Пирс. – Повторюсь, что за помощь вам нужна?
– Я беременна, – ответила она. И встала. Она оказалась женщиной крепкого телосложения, среднего роста и была действительно глубоко беременна, возможно, месяце на восьмом или больше, предположил Пирс.
Он слегка повернулся к двери.
– Я не акушер. За последние шестьдесят лет я принял только одни роды. Вам нужна акушерка.
– Эти роды будут довольно непростыми. Возможно, мне потребуется больше, чем помощь акушерки.
– Откуда вы знаете?
– Просто знаю, – ответила она.
– Тогда вам нужно в больницу. Если у вас нет денег, существуют больницы для нуждающихся. Студентам надо где-то практиковаться.
– Они возьмут кровь на анализ, – невыразительно сказала она.
– Просто несколько обычных анализов: определят группу крови, на случай переливания, тест на наркотики, болезни, анемию – но это все для вашего же блага.
– Мне нельзя, – возразила она. – Поэтому мне нужны вы.
Он устало покачал головой.
– У меня был тяжелый день. Если акушерка вам не поможет, а в госпиталь идти нельзя, то и от меня толку не будет.
– Вы еще не догадались? – спросила она. – Я – урожденная Картрайт.
Бег мыслей в голове Пирса замедлился, ему потребовалось время, чтобы связать заявление Ван Клив с образом Маршалла Картрайта, спрятанным в глубине его памяти. После пятидесяти лет поисков он все-таки нашел ее, свой Святой Грааль! Но она оказалась в ужасной опасности – и он вместе с ней.
– Безусловно, в больницу вам нельзя, – согласился он. – Даже если бы я сам вас оформлял, мне не удалось бы принять роды, не привлекая внимания, а какое бы то ни было внимание в вашем случае смертельно опасно. Но с чего вы взяли, что роды будут сложными?
– Женщины Картрайтов созревают поздно. Мне пятьдесят лет…