По всем вопросам обращайтесь на:

(©) 2003-2026.

Добавить В библиотеку

Оценить:

Рейтинг: 4

Купить и скачать

Записки доктора Гидеона Фелла

Автор:

Джон Диксон Карр

Жанр:

зарубежные детективы, классические детективы, литература 20 века

Год написания книги: 2026

Тэги:

частное расследование, загадочные убийства, расследование убийств, английские детективы, частные детективы, знаменитые сыщики, классика детектива, интеллектуальный детектив, герметичный детектив

Перевод:

Анастасия В. Наумова

1 2 3 >>

На страницу:

Перейти

1 из 3

Настройки чтения

Размер шрифта

Высота строк

Поля

Джон Диксон Карр
Записки доктора Гидеона Фелла
Сборник рассказов и пьес

John Dickson Carr

THE OTHER HANGMAN

PERSONS OR THINGS UNKNOWN

THE WRONG PROBLEM

THE PROVERBIAL MURDER

THE INCAUTIOUS BURGLAR

INVISIBLE HANDS

THE BLACK CABINET

THE BLACK MINUTE

THE DEAD SLEEP LIGHTLY

THE THIRD BULLET

WHO KILLED MATTHEW CORBIN?

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®"

* * *

Неверный вопрос

В Клубе детективов до сих пор вспоминают вечер, когда доктор Фелл прогуливался по долине в Сомерсете, человека, с которым он разговаривал в сумерках на берегу озера, и убийство, словно порожденное самим озером. Вся правда о том убийстве уже была известна, однако оставался один вопрос, заданный напоследок.

Деревня Грейлинг-Дин располагается в миле к западу, в ту же сторону выходили и окна в задней части дома. Красный кирпичный дом, длинный, со стрельчатой крышей, притаился в лощине между лесистыми холмами, и кирпичи его потемнели, словно старая картина. За газоном явно следили, да и живую изгородь подстригали, однако свет в окнах не горел.

За домом блестела полоска воды – почти к самым окнам подступал пруд шириной ярдов пятьдесят и с искусственным островом посередине. На острове виднелась беседка. Несмотря на жару, дул слабый ветерок, и по долине пробежал шепот листвы.

В сумерках просматривались окна в доме – все, кроме одного, застекленные мелкими ромбовидными стеклами. Исключение составляло окно на самом верху, в щипце, выходившее на дорогу в Грейлинг-Дин. Это окно было зарешечено.

Когда сумерки почти превратились в темноту, с холма спустились двое мужчин. Один – высокий и сухопарый. Второй же, в широкополой шляпе, крупный и необычайно грузный; из-за сбившегося сзади темного плаща на фоне неба это впечатление еще усиливалось. Даже издалека слышен был смех, от которого приходили в движение многочисленные подбородки и складки обтянутого жилетом живота толстяка. Спутники, по обыкновению, ожесточенно спорили. Время от времени толстяк замедлял шаг и несколько минут разглагольствовал, подкрепляя слова взмахами трости. Однако, оставив за спиной озеро и подойдя к темному дому, спутники остановились.

– Вот вам и пример, – сказал суперинтендант Хэдли, – говорите что хотите, но тут же, кроме нас, никого. Как по мне, так лучше город…

– Мы и тут не одни, – возразил доктор Фелл.

На первый взгляд местность казалась настолько пустынной, что, разглядев у кромки воды чей-то силуэт, Хэдли слегка вздрогнул. В красноватом отблеске они рассмотрели щуплого мужчину в аккуратной темной одежде и белой льняной панаме. Пристально вглядываясь вперед, незнакомец словно готовился нырнуть. Снова налетел ветер, и мужчина обернулся.

– Не вижу никаких лебедей, – сказал он, – а вы видите?

На водной глади никого не было.

– Нет… – доктор Фелл проговорил это с такой же серьезностью, что и незнакомец, – а они тут бывают?

– Один, – ответил мужчина и закивал, – мертвый. С окровавленной шеей. Он тут плавает.

– Его убили? – поинтересовался, помолчав, доктор Фелл.

После он говорил, что сам счел этот вопрос глуповатым, однако в тот момент, когда он стал свидетелем того, как угасает день и меркнет разум, этот вопрос показался ему наиболее подходящим.

– О да, – мужчина снова закивал, – убили, как и всех остальных – как людей. Глаз, ухо и горло. Или, лучше, расположу их в правильном порядке – ухо, глаз и горло.

Хэдли довольно резко вклинился в разговор:

– Надеюсь, мы границы не нарушаем. Мы, разумеется, в курсе, что здесь частная собственность, но нам сказали, что владельцы в отъезде и ничего страшного, если мы решим тут срезать путь. Фелл, как по-вашему, нам, наверное, лучше…

– Прошу меня простить, – ответил коротышка, на этот раз с таким удивительным здравомыслием, что Хэдли снова обернулся. В полумраке они разглядели его лицо, открытое и спокойное, какое бывает у затворников. Он улыбнулся. – Прошу меня извинить, – со странным раскаянием повторил он, – не следовало мне этого говорить. Видите ли, я слишком долго пытаюсь разобраться с этим в одиночку. Я тридцать лет силюсь отыскать ответ. А про частную собственность – так ведь и я не хозяин этой земли, хоть и жил на ней когда-то. Здесь рядом есть скамейка – по крайней мере, была. Вы не уделите мне немного времени?

Позже Хэдли так и не смог объяснить, почему они согласились, – возможно, так повлиял на них этот сумеречный час, или это место, или их искренний серьезный собеседник в белой панаме, однако совсем скоро тот уселся перед ними на ржавую железную скамейку возле темнеющего озера и заговорил, словно обращаясь к собственным пальцам.

– Меня зовут Джозеф Лессинг, – он по-прежнему говорил, словно извиняясь, – если вы обо мне не слышали, то и об отчиме моем, полагаю, тоже. И все же когда-то он был известным специалистом в области лечения глаз, ушей и горла. Доктор Харви Лессинг – вот как его звали. В те времена мы, то есть наша семья, проводили здесь каждое лето. Биографические подробности вспомнить непросто, поэтому в важных случаях лучше, наверное, начинать с дат, как это делается в исторических книгах. Детей было четверо. Трое из них – от первой жены Лессинга, которая умерла в тысяча восемьсот девяносто девятом. Когда он в тысяча девятьсот первом году женился на моей матери, мне уже исполнилось семнадцать. Прискорбно, но три года спустя она умерла. Доктор Лессинг отличался добротой, а вот с женами ему крайне не везло. – Рассказчик грустно улыбнулся. – Мы были обычной семьей, довольными и покладистыми, хотя Браунригг и вел себя цинично. Браунригг – это старший. Глаза, нос и горло – прямо наше проклятье, вот и Браунригг работал стоматологом. Сейчас он, думаю, уже умер. Такой упитанный и улыбчивый, а лицо бледное, как сливочное масло. Неудавшийся спортсмен, он утверждал, будто способен вырывать зубы пальцами. Браунригг, кстати, обожал грецкие орехи. Мне запомнилось, как он с улыбкой сидит за столом, справа и слева – два серебряных подсвечника, перед ним – кучка скорлупок, а в руке у него острая палочка, чтобы вскрывать орехи. Средним был Малыш Харви. Неугомонный, румяный, живой и очень милый – не зря его называли Малышом. Сроду в кресло не садился, сперва не крутанув его, а входя в помещение, непременно говорил: «Здоро́во, ребятки!» И когда выходил, обязательно оставлял дверь открытой, чтобы снова вернуться. Но главное – он все время проводил на воде. Для прогулок по нашему маленькому озеру – и не поверишь, что оно десять футов глубиной, верно? – у нас имелись гребная лодка и плоскодонка. Малыш для катания на лодке всегда одевался так тщательно, словно на Темзу собирался: красно-белый блейзер и соломенная шляпа из тех, что называли канотье. Я сказал, он все время проводил на воде, но после чая он по озеру не плавал: в это время доктор Лессинг отправлялся подремать в беседку на острове.

Беседки, увитой виноградом, было почти не видно, и все же они посмотрели на остров в середине озера, где угадывались ее очертания.

– Третьей была девушка, Марта, почти моя ровесница. Я души в ней не чаял. – Джозеф Лессинг сцепил руки. – Не стану утомлять вас неуместной историей любви, джентльмены, – продолжал он, – вообще-то, Марта была помолвлена с молодым офицером пехотного полка и со дня на день ожидала его возвращения, когда… Когда все это случилось. Его звали Артур Сомерс. Я хорошо знал его и считался другом их семьи. Подчеркну, что лето выдалось жаркое, чудесное. С тех пор здесь мало что изменилось, разве что тогда зелени было больше. Я с радостью приезжал сюда из города. В соответствии с пристрастием доктора Лессинга к «полезному труду» меня устроили в отдел оптики при ювелирном салоне. Руками я всегда неплохо управлялся. Скажу честно, я был занудой, хилым и недоверчивым, но после смерти матери в семье относились ко мне с бесконечной добротой – все, кроме, может, маслолицего Браунригга. Впрочем, для меня то лето – это Марта. Марта с темно-русыми, собранными в пучок волосами, в белом платье с пышными рукавами. Она играла на зеленой лужайке в крокет и смеялась. Как я уже сказал, это было давно.

Пятнадцатого августа все мы собрались на прогулку. В два часа мы пообедали и заодно выпили чаю, и даже Браунригг решил составить нам компанию. Посмотрите направо, джентльмены. Видите в середине эркер с окном, который выходит на озеро? Там стоял обеденный стол.

Первым из-за стола встал доктор Лессинг – пришло время вздремнуть в беседке. День выдался очень жаркий и убаюкивающий, как жужжание сенокосилки. Солнце нагревало старые кирпичи и ослепительным блеском растекалось по воде. Малыш сколотил на берегу что-то вроде импровизированного причала – примерно здесь, где мы сейчас сидим, – тут и лежали лодка с плоскодонкой.

Из открытых окон мы видели, как доктор Лессинг спускается к причалу, а его лысина блестит на солнце. В одной руке он держал подушку, а в другой – книгу. Доктор выбрал гребную лодку: плоскодонкой он толком управлять не умел и до попыток научиться не снисходил.

Следующей вышла Марта. Она, по обыкновению, рассмеялась и выбежала из столовой. Малыш бросил нам: «Бывайте, братва!» – или что-то вроде того, а потом прошагал к выходу. Дверь за собой он не закрыл. Вскоре я последовал за ним. Ранее Малыш поинтересовался у Браунригга, выйдет ли тот из дому, и Браунригг пообещал выйти. Однако ему стало лень, и он остался в доме, высыпав на стол перед собой кучку грецких орехов. Впрочем, чтобы солнце не слепило глаза, он отодвинулся подальше от стола и весь вечер просидел там, откуда видно озеро.

Возможно, мысли и пояснения Браунригга никакого значения и не имели бы, однако как раз незадолго до случившегося Робинсон, садовник, подстриг все кусты со стороны дома, так что из столовой отлично просматривалось озеро. И в тот день обзору ничего не мешало. В беседке, как видите, два входа: один со стороны дома, а другой – с противоположной. На входах имелись занавески от солнца, красно-белые, как блейзер у Малыша, так что со стороны внутрь беседки было не заглянуть. Но в тот день беседка выглядела безжизненной – лишь красноватая от солнца вода вокруг да рощица на противоположном берегу. На озере – ни лодки, ни купальщиков, только едва заметная рябь, да и ту, вероятно, оставили лебеди – их у нас два было – или питающий озеро родник.

К шести мы все вернулись в дом. Кажется, когда по дому поползли тени, пустота вокруг насторожила нас: обычно к этому времени доктор Лессинг возвращался и чего-нибудь громко требовал, а он не вернулся. Мы звали его, но ответа не дождались. Лодка оставалась пришвартована возле беседки. Тогда Браунригг, который вообще любил находить себе мальчиков на побегушках, велел мне разбудить старика. Я заупрямился: у нас только плоскодонка, а шестом я управляюсь совсем скверно – плоскодонка лишь вертится на одном месте или вообще опрокидывается. Но тут вмешался Малыш: «Не дрейфь, старина, заодно и поучишься, да и я тебе чуток подсоблю». Мы добирались туда целую вечность – я неуклюже цеплялся за шест, а Малыш помогал мне. Доктор Лессинг вытянулся на плетеном диване. Лежа на левом боку, даже, скорее, на животе, он почти уткнулся лицом в подушку, так что виден было лишь фрагмент рыжеватой бакенбарды. Правая рука свисала с дивана, пальцы замерли на страницах раскрытой повести «Трое в лодке, не считая собаки».

Сперва мы заметили, что из уха у него что-то вытекает. Больше ничего мы не знали – лишь что он умер, а оружия потом так и не нашли. Он умер во сне. По словам врача, рану нанесли округлым заостренным инструментом толще шляпной булавки, но тоньше карандаша. Орудие убийства прошло через ухо и пронзило мозг.

Джозеф Лессинг умолк. Сильный порыв ветра качнул деревья за озером, и их вершины всколыхнулись на фоне яркого звездного неба. Сидя на железной скамье, рассказчик кивал сам себе. Его панама мерно покачивалась.

– Итак, – почти непринужденно поторопил его доктор Фелл. Он откинулся на спинку скамьи – разбойничья фигура в плаще и широкополой шляпе – и, сдвинув очки на переносицу, с любопытством вглядывался в Лессинга, – кто стал подозреваемым?

– Они заподозрили меня, – ответил коротышка и по-прежнему виновато добавил: – Видите ли, кроме меня, никто из них не умел плавать. Это мое единственное достижение. Сейчас стемнело и толком ее не рассмотреть, но я в детстве даже медаль однажды выиграл и с тех пор ношу ее на цепочке для часов.

– Вы же сказали, – воскликнул Хэдли, – что никто!..

– Я сейчас все объясню, – ответил рассказчик, – но прошу меня не перебивать. Разумеется, в полиции решили, что его убили из-за денег. Доктор Лессинг был человеком состоятельным, и его деньги были разделены между нами почти поровну. Как я уже сказал, он всегда относился ко мне по-доброму.

Сначала полицейские выясняли, где каждый из нас находился в тот день. Браунригг сидел в гостиной – или, по крайней мере, он так сказал.

При этом садовник подтвердил, что ни Браунригг, ни кто-то другой к воде не приближался. Марта (глупость, конечно, но они даже алиби Марты проверили) провела тот день с подругой – я, правда, позабыл ее имя. Подруга заехала за ней на фаэтоне, и они вместе отправились играть в крокет. У Малыша алиби не было – он просто бродил по окрестностям. Впрочем, – добавил Лессинг, – все и так знали, что он на подобное не способен. Остался я – подменыш или, может, гадкий утенок. Должен признать, я и правда был язвительным и резким. Вот инспектор Диринг и заподозрил меня в убийстве. Он предположил, будто в тот день я сперва постарался увести всех из дома. Позже, когда обнаружат тело, все решат, что убийца добрался до острова на плоскодонке и на ней же вернулся. Ведь все знали, что с плоскодонкой я в одиночку не слажу. Понимаете?

Потом, рассуждал инспектор, я отправился на противоположный берег, к рощице. Она как раз за беседкой, то есть из гостиной ее не видно. Там мелко и все заросло камышами. Инспектор думал, будто под одеждой у меня был плавательный костюм, я спрятался в тростнике, нырнул и под водой доплыл до беседки. Для хорошего пловца двадцать с небольшим ярдов – не бог весть какое расстояние. На острове меня якобы не заметили, потому что я прятался за беседкой. Робинсону было видно все озеро, за исключением участка позади беседки. А вот я с острова отлично все обозревал. По их предположениям, оружие я спрятал в нагрудный карман плавательного костюма, а в беседку пробрался под маркизой на входе. С меня наверняка натекла вода, но в такую жару она быстро высохла. Вот так, наверное, они и представляли себе, как я убил приютившего меня старика. – В голосе коротышки зазвучали обида и недоумение. – Я говорил им, что не убивал, – с надеждой продолжал он, – все повторял, что это не я, вот только мне, похоже, не поверили. Поэтому все эти годы я ломаю голову…

Это Браунригг придумал. Собрал в библиотеке семейный совет и принялся меня обвинять, как будто я варенье тайком съел. Марта плакала, правда, думаю, просто от страха. Она не умела держать удары судьбы, наша Марта, – делалась раздражительной и даже выглядела слабой и уязвимой. Как бы там ни было, неприятно же осознавать, что ты прилег вздремнуть после обеда, а рядом убийца бродит. Малыш Харви, добрая душа, пытался встать на мою защиту и играть по-честному, но, судя по лицу, он тоже не исключал моей вины. Руководил процессом Браунригг. Говорил он вкрадчиво, а улыбался свысока. «Нам остается либо считать, что убил его ты, – заявил Браунригг, – либо поверить в привидений. А водятся ли на нашем озере привидения? Нет. Полагаю, такую возможность лучше смело исключить, – он наставил на меня палец, – проклятый ленивый змееныш, ты позарился на его деньги».

Только, знаете, у меня имелся один хитрый приемчик, и я им воспользовался. Получилось нечестно, отрицать не стану, но я старался доказать свою невиновность, а нас ведь учат лечить врача его же снадобьем. Когда я высказал свои соображения, Браунригг рот разинул. Ведь сам-то Браунригг был стоматолог, а Малыш Харви изучал медицину. Так что же я им сказал? Да, в этом все и дело. Какая разница, что они обо мне думают? Главное, что подумает инспектор Диринг. За недостатком улик меня еще не арестовали, но по ночам я боялся, что на следующее утро за мной придут. В дни после похорон жара сделалась невыносимой, а подозрение, точно шерстяное белье, липло к телу. Раздражительность Марты действовала на нервы даже Малышу, а Браунригг однажды едва ее не ударил. Она невероятно тосковала по жениху, Артуру Сомерсу, но тот хоть и обещал со дня на день приехать, все никак не мог получить у полковника увольнительную. А потом озеро снова проголодалось. Посмотрите на дом, джентльмены. Не уверен, правда, что в темноте вы что-то разглядите. Окно на самом верху, в щипце, – видите его?

Повисла тишина, которую нарушал лишь шелест листвы.

– На нем решетка, – проговорил Хэдли.

– Именно, – подтвердил коротышка, – давайте опишу вам эту комнату. Она небольшая и квадратная, с одной дверью и одним окном. В те времена, о которых идет речь, никакой мебели внутри не было. Мебель оттуда вынесли за несколько лет до этого, причем мебель весьма своеобразную. С той поры комната стояла запертой. Ключ от нее хранился в шкатулке в спальне доктора Лессинга, правда туда, наверх, все равно никто и не думал подниматься. Когда-то там скончалась одна из супруг доктора, страдавшая определенным недугом. Как я уже упоминал, с женами ему не везло. В той комнате даже окно застеклить не рискнули. – Коротышка резко чиркнул спичкой, и пламя на миг осветило его лицо. Они заметили у него в левой руке трубку. Впрочем, пламя позволило им увидеть лишь обращенный наверх взгляд и седые волосы, жесткие, точно обсыпанные побелкой, и довольно длинные.

– Двадцать второго августа во второй половине дня к нам без предупреждения заявился стряпчий. Принимать его пришлось мне. Браунригг, прихватив бутылку виски, заперся в комнате и напился, а может, просто назвался пьяным. Малыша дома не было. Мы целую неделю пытались отвлечься, но Малыш не подходил к лодкам, а я ничего не мастерил – это сочли бы неприличным. Полагаю, наиболее приличным считалось напиться. Однажды и Марта занемогла, не настолько тяжело, чтобы ложиться в постель, но в шезлонг у себя в комнате она все же прилегла.

Я заглянул к ней перед тем, как спуститься к нотариусу. В комнате Марты царил полумрак: ставни прикрыты, бархатные занавески задернуты. Можете сами себе представить, какая там была жара. Марта, сжимая в руке какую-то пахучую бутылку, лежала в шезлонге. Рядом с ней, на круглом столике, горела лампа со светлым круглым абажуром. Помню, белое платье у Марты топорщилось, словно накрахмаленное, волосы были стянуты в пучок, а на груди висели маленькие золотые часики. Из-за опухших век в лице у нее появилось что-то азиатское. Я справился о ее самочувствии, но Марта расплакалась и швырнула в меня книгу.

Потом я спустился вниз. Когда все это случилось, мы с нотариусом беседовали. Расположились мы в библиотеке, а она ближе к входу, поэтому толком ничего не услышали, и все-таки какие-то звуки до нас донеслись. Именно поэтому мы и бросились наверх, даже нотариус. В спальне Марты не было. Мы нашли ее, так как заметили, что дверь на лестницу, ведущую на чердак, открыта. Там, под крышей, дом нагрелся еще сильнее. Дверь на чердак была приоткрыта. К дверному косяку жалась горничная (ее, по-моему, звали Джейн Доусон). Тряслась она так, что оборки на чепце дрожали. Ей не удавалось выдавить из себя ни звука, но она показывала внутрь, на чердак.

Как я уже упоминал, комната там тесная, пустая и грязноватая. Лучи предзакатного солнца сквозь зарешеченное окно рисовали на белом платье Марты темные полосы. Марта лежала почти посередине комнаты, подогнув ноги, словно перед падением развернулась. Я приподнял ее и было обратился к ней, вот только из глаза у нее торчал острый округлый предмет чуть толще шляпной булавки. Пройдя через глаз, этот предмет пронзил ей мозг. Хотя в комнате никого больше не было.

Горничная рассказала все как было. Она увидела, как Марта вышла из спальни доктора Лессинга. Даже не вышла, а выбежала, насколько в таком платье вообще возможно бежать. Один раз Марта споткнулась, и еще горничной почудилось, будто она плачет. Джейн Доусон сказала, что Марта так стремительно неслась к двери на чердак, словно от самого черта спасалась. Джейн Доусон, которой ни за что на свете не хотелось оставаться одной в темном коридоре, последовала за ней. Она видела, как Марта поднялась по лестнице и отперла чердачную каморку. Когда Марта забежала внутрь, горничной показалось, что дверь она закрывать не стала и та захлопнулась сама. Понимаете?

Чего бы там Марта ни испугалась, у Джейн Доусон не хватило смелости пойти за ней, – по крайней мере, на несколько секунд она замешкалась, а потом стало слишком поздно. Горничная так и не смогла описать звук, который донесся из комнаты, но, услышав его, птицы вспорхнули с виноградных плетей, а лебеди на озере захлопали крыльями. Горничной всего увиденного было достаточно, чтобы она одним пальцем толкнула дверь и робко заглянула внутрь.

Кроме Марты, на чердаке никого не было.

Мы трое переглянулись. В рассказе горничной сомневаться не приходилось, и все мы знали, что свидетельница она надежная. Даже полицейские без оговорок поверили ей. Она сказала, что видела, как Марта вошла в комнату, но не видела, чтобы оттуда кто-то выходил. Глаз с двери она не сводила – да на нее это и не похоже. Тем не менее когда она заглянула внутрь, то никого, кроме Марты, там не было. Доказать это легко – спрятаться на чердаке совершенно негде. А что, если горничную ослепил свет? Нет. Или мимо нее кто-то проскользнул? Нет – это она утверждала с отчаянной горячностью.

Через окно – просто еще раз уточню – внутрь не пробраться. Решетка установлена прочно, между прутьями разве что рука пролезет, к тому же снаружи до окна не достать. Выйти из комнаты можно лишь через дверь или окно, и никаких… как же это назвать… механических приспособлений внутри нет. В этом наш друг инспектор Диринг удостоверился. Думаю, надо еще кое о чем упомянуть. В отличие от стен и потолка, пол на чердаке был чисто подметен. Мартино белое платье с рукавами-фонариками осталось таким же белым, как и ее лицо.

Невероятное убийство. Я сейчас говорю не только про обстоятельства, но просто вот так, посреди лета, Марты не стало. Возможно, ее смерть ощущалась так остро, оттого что при жизни мы Марту толком и не знали. Смех, изредка кокетство, карие глаза – вот из чего складывался ее образ, по крайней мере для меня. Исчезни кто-то более жизнерадостный – и его отсутствие не чувствовалось бы так мучительно, как смерть Марты. И все это летом, когда жарко грело солнце и мы вот-вот собирались натянуть теннисную сетку.

Тем вечером, когда уже смеркалось, мы с Малышом спустились к озеру. Он все пытался высказать что-то и был совершенно ошарашен: не понимал, что Марте понадобилось на чердаке, и непрестанно задавал этот вопрос. Похоже, Малыш так и не свыкся с мыслью, что наш отдых закончился, и это тревожило его намного сильнее, чем смерть отца и сестры.

По озеру разлился красноватый свет, и черной каймой вдоль воды выстроились деревья. Мы как раз подошли к рощице возле зарослей тростника. Лучше всего в памяти у меня сохранилось лицо Малыша. Сдвинув, по обыкновению, шляпу на затылок, он смотрел на тростник, где лениво колыхалась вода, словно само озеро – злой гений, который хранит свои секреты. Когда Малыш заговорил, я едва узнал его голос.

– О господи, – произнес он, – там что-то есть!

За тростником плыло что-то белое, оно медленно поворачивалось и смахивало на змееподобный обрубок. Лебединая шея – вот что это было, а сам лебедь погиб: ему почти отрезали голову. Мы вытащили его багром, – словно припомнив это задним числом, добавил рассказчик и умолк.

Плащ доктора Фелла всколыхнулся, и Хэдли чувствовал, как его спутник, словно чайник, закипает от безмолвного гнева.