Дом Чёрной Луны
* * *
Зал заседаний на следующий вечер был полон так, как я его ещё не видел. Свечи вдоль стен горели через одну — то ли экономия, то ли ещё одна дыра в хозяйстве дома, до которой не дошли руки, — и лица сидящих при каждом сквозняке то выступали из тени, то уходили в неё. Дамиан сидел во главе стола; Демьян Осипович Тарханов и остальные старейшины — по правую руку от него, Регина Аркадьевна с раскрытым реестром — напротив них, через стол. А отдельно, у самого края стола, сидел человек, которого я видел впервые: сухой, серый костюм отглажен по стрелке, ни одного родового герба, на коленях тонкая папка кровного надзора.
— Модест Ильич Званцев, — представился гость ровным, почти механическим голосом, даже не подняв глаз от бумаг. — Поверенный Высшего Совета Домов по надзору за реликвиями первого ранга. Я прибыл по экстренному запросу Казначея дома в связи с признаками несанкционированного отчуждения патриаршего актива. Прошу зафиксировать: пока не предоставлены встречные доказательства, моё присутствие носит статус предварительного надзорного аудита.
Дамиан смотрел на ревизора сверху вниз, чуть свысока, — я видел этот взгляд у начальства, к которому пришла рядовая проверка: регламент можно переписать задним числом, и все в комнате это знают.
— Суть дела предельно проста. — Я шагнул вперёд и держал голос на одной ноте: ни выше, ни ниже. — Патриаршее кольцо-маяк изъято из закрытого хранилища без коллегиального решения Совета старейшин и передано для тайной слежки. В реестровой книге стоит единственная личная подпись — действующего главы дома.
— Я глава дома, — бросил Дамиан, даже не удостоив меня прямым взглядом. — И безопасность периметра находится в моей исключительной юрисдикции. Распоряжение имуществом в кризисной ситуации — это не превышение полномочий. Это прямое управление.
— Прошу господина поверенного занести в протокол исходную позицию стороны, — я повернулся к Званцеву. — Действующий глава утверждает, что норма тринадцатой статьи кодекса о неприкосновенности реликвий на него не распространяется.
Перо Званцева прошло по пергаменту, и след остался тонкий, цвета запёкшейся крови: кровные чернила.
— Зафиксировано с формулировкой об отказе от приоритета общего кодекса, — произнёс поверенный. Лицо у него не двинулось. Он посмотрел на другой край стола. — Казначей. Подтвердите статус записи.
Регина Аркадьевна положила обе ладони на переплёт фолианта — медленно, пальцы врозь. Голос сухой, ни одного лишнего слова: устав, не речь.
— Запись номер четыреста двенадцать в реестре реликвий первого ранга. Изъятие произведено личным распоряжением Дамиана Саввича без оттиска малой печати Совета старейшин и без указания срока возврата. Процедура отчуждения нарушена.
Дамиан на секунду сузил глаза: его, хищника, только что свели к строке на бумаге, к пропущенной печати, — и это его раздражало. Но он всё ещё не понимал: кольцо было только ключом, поводом распечатать закрытый архив перед Советом Домов. Ловушка закрылась без звука, и обратно она не открывалась.
* * *
— Родословная книга дома. — Я опустил на полированное дерево том в оправе из почерневшего серебра; стол отозвался глухо, книга весила немало. Её истребовали по прямому ордеру ревизора. — Три века непрерывных записей. Каждая смена власти за триста лет зафиксирована по единому регламенту: протокол ритуального поединка, точная дата, имена троих старейшин-свидетелей и оттиск малой печати.
Я не спешил и читал вслух, сухо, страница за страницей: имя патриарха, дата, порядок утверждения, следующий. На четвёртой странице кто-то из младших переступил с ноги на ногу, и больше в зале не двигался никто. Слышно было только перо Званцева — он вносил каждую веху в надзорный протокол, и скрип шёл ровно, без пауз.
Скука регламента и была моим главным оружием: на ровном ряду одинаковых записей пробел виден лучше, чем любой крик с обвинением.
— А теперь, господин поверенный, — я перевернул пожелтевший лист и остановился на записи осени шестнадцатого года, — передача власти от Никиты Владимировича.
Одна строка: «Несчастный случай при переходе». Дальше пусто: ни протокола вызова, ни подписей старейшин, ни акта о чрезвычайном созыве Совета, который полагалось утвердить. Десять лет пустоты там, где закон Домов требует трёх подписей и печати.
— Фиксирую критический дефект записи номер триста восемьдесят восемь, — голос Званцева не изменился, но в зале его услышали как щелчок взведённого курка. Поверенный поднял взгляд на Дамиана. — Действующий глава. Предъявите протокол чрезвычайного решения Совета о вашем наделении патриаршими полномочиями.
— Пост оказался вакантным в условиях внешней угрозы, — произнёс Дамиан. Голос ровный; желваки на скулах напряглись. — И я принял управление по прямому согласию Совета.
— Совет старейшин, — Званцев повернулся к Регине Аркадьевне и Демьяну Осиповичу. — Подтвердите наличие ратификации шестнадцатого года.
Тишина стояла полная: свеча у дальней стены догорела до основания и погасла с шипением фитиля, слышным на весь зал, — и никто не шелохнулся.
Демьян Осипович медленно откинулся на спинку резного кресла и смотрел на Дамиана долго — судья, перед которым вдруг вскрылась фальшивка, которой десять лет.
Демьян Осипович помедлил — ровно настолько, чтобы я это заметил и тут же списал на тяжесть момента.
— Совет не голосовал по кандидатуре Дамиана Саввича, — произнёс он негромко, но твёрдо. — Нам было объявлено, что вопрос согласован с хранителями архива напрямую.
— В архиве нет такого документа, — Регина Аркадьевна говорила глухо, в стол. — Ни тогда, ни сейчас. Протокол передачи власти отсутствует.
— Зафиксировано, — перо Званцева оставило жирный росчерк кровных чернил. — С этого момента статус патриаршей юрисдикции Дома Чёрной Луны признаётся спорным. До завершения аудита любые единоличные приказы действующего главы считаются ничтожными.
Дамиан молчал. Впервые за весь вечер — и за все десять лет единоличной власти.
* * *
— Есть прямой свидетель, — я говорил Званцеву, в тишину, которая ещё не разошлась. — Человек, который первым вошёл в кабинет патриарха в ночь гибели Никиты Владимировича.
По знаку ревизора стража распахнула боковые двери. Агафона Захаровича ввели под своды зала, и за часы изоляции он сдал — лицо осунулось, воротник стал велик, — но спину держал прямо и смотрел ясно: десять лет молчания он донёс до этого зала, и дальше нести их не собирался.
— Осень шестнадцатого года, — заговорил хранитель, не дожидаясь вопросов, обращаясь напрямую к Званцеву. — Я вошёл в кабинет патриарха через две минуты после остановки его сердца. На ковре лежало тело Никиты Владимировича. Над ним стоял Дамиан Саввич. В ране патриарха оставался ритуальный фамильный клинок. Я забрал оружие и молчал десять лет, боясь раскола дома. Обвиняю себя в трусости, равной соучастию, и требую занести это в протокол первой строкой.
Перо Званцева замерло над строкой, и ревизор посмотрел на Дамиана — тот побледнел, и это было видно даже при свечах через одну.
— Самооговор и показания свидетеля приняты под кровную присягу, — сухо зафиксировал Званцев. — Где орудие преступления?
— Клинок здесь. — Я вынул из внутреннего кармана свёрток плотного шёлка и положил на полированный стол перед ревизором. Агафон Захарович отдал его мне в ту ночь в архиве — держать у себя дольше он не хотел, — и с тех пор свёрток не покидал моего кармана. Тёмная сталь с бурым запёкшимся узором — ему десять лет — отозвалась о столешницу глухо, едва слышно.
— Это может быть любой клинок из арсенала, — бросил Дамиан, и голос впервые за вечер сел до низкой вибрации: зверь, которого прижали к стене. — Кровь на нём разложилась за давностью лет. Её невозможно проверить, не разрушив артефакт.
— В пределах компетенции вашего Дома — невозможно, — раздался чужой голос от входа.
Массивные створки зала разошлись без единого звука — ни щелчка замка, ни шороха петель.
Пламя всех свечей вдоль стен качнулось, вытянулось струнами и стало синим: ни желтизны, ни тепла. Воздух в зале остыл сразу, на несколько градусов, и осел на плечи свинцом. Стража у дверей не успела вскинуть клинки: их прижало к месту, и руки так и остались на полпути к рукоятям.
Мытарь вошёл не спеша и без звука — хозяин, вернувшийся в собственный дом. Тёмный костюм, ни складки; руки в карманах; взгляд древнего хищника, для которого вампирские законы Москвы были не строже детских считалок.
— Посторонний в зале закрытого трибунала! — Демьян Осипович вскочил; пальцы легли на набалдашник трости и сжались.
— Не посторонний, старейшина, — произнёс Мытарь ровно. Головы он не повернул. — Независимый держатель кровных залогов. Я здесь по праву кредитора этого дома и во имя давнего долга, о котором ваш глава предпочёл вам не рассказывать.
Он остановился в трёх шагах от стола и медленно протянул к клинку тонкую руку. Металла не коснулся — только шевельнул пальцами. Бурый след на стали отозвался багровым свечением, и по залу прошёл звон: тонкий, на одной ноте, от него заныли зубы. Резонанс древней крови.
— На клинке два слоя, — произнёс Мытарь без выражения: оценщик, который зачитывает опись. — Глубокий слой — угасающая жизнь патриарха Никиты. Поверхностный след на рукояти — кровный резонанс человека, сидящего во главе этого стола. Возраст совпадает с ночью переворота с точностью до часа.
* * *
После слов Мытаря никто не двинулся, и только перо Званцева скрипнуло в последний раз: показания высшего вампира ушли в протокол чрезвычайного трибунала. Первой заговорила Ирина Глебовна Северцева — из наследников старой ветви она одна не потеряла способности считать.
— Прошу зафиксировать процессуальный вопрос для протокола Совета, — произнесла она. Голос ровный, ни одной трещины. — Не в порядке возражения, а в порядке уточнения регламента. Если легитимность патриарха шестнадцатого года признана ничтожной, на каком основании обращённый вне крови вообще участвует в сегодняшнем круге как обвинитель, а не как предмет дознания?
Это была чистая диверсия по регламенту: Ирина Глебовна не защищала Дамиана — она расчищала поле для собственной ветви: выбить из-под меня правовой статус раньше, чем Совет вынесет решение, а Званцев его заверит.
— Статус Арсения не входит в предмет первичного аудита, — отсекла Регина Аркадьевна. Но в зале уже переглянулись.
Ирина Глебовна лишь склонила голову. Сомнение легло на бумагу. Ей этого было достаточно.
* * *
— Итог очевиден для всех присутствующих, — я сказал это Званцеву и старейшинам, в лицо. — Дамиан Саввич никогда не являлся законным главой Дома Чёрной Луны. Десять лет управление велось лицом без полномочий, а патриарший трон удерживался сокрытием убийства. Трибунал обязан аннулировать все его распоряжения.
Тишина полная: ни шороха ткани, ни стука сердца. Мытарь у стены смотрел с лёгким прищуром — зритель в ложе, не участник.
Аналитик во мне — тот, что когда-то в стеклянных переговорных собирал рваные процессы в одну картину, — успел отметить: сошлось, ни одной дыры, до последнего слова.
Но Дамиан слушал молча, а когда я закончил — улыбнулся, медленно, и ничего в лице у него не дрогнуло.
В этой улыбке не было ни загнанности, ни паники.
— Блестящая аргументация, — произнёс он и поднялся из-за стола. — Честно. Я бы оценил тебя в прошлой жизни, Арсений. Но регламент Совета Домов, которым ты так виртуозно оперируешь, содержит двадцать седьмой параграф. Обвинение действующего главы в предательстве приостанавливает аудит до исхода Ритуала Крови. Модест Ильич, внесите в протокол: я требую закрытия спора прямым поединком.
— У нас разница в две ступени! — отчеканил я, и под ложечкой свело. — Формирование Тени против полного Восхождения. Вызов заведомо неправомочен!
— Вопрос наследницы Северцевой был задан не зря, — мягко усмехнулся Дамиан. — Совет должен лично убедиться в границах твоих возможностей.
* * *
Он не дал ревизору времени опустить перо на бумагу.
Пальцы его правой руки сошлись в печать подчинения. Воздух в центре зала не сгустился — лопнул, с низким гулом, каким рвётся вакуум: Абсолютный Горизонт, коронный приём ступени Восхождения. В ту же секунду все тени — от колонн, от кресел, от стола — оторвались от камня и дерева и ушли к потолку чёрными колючими жгутами. Пламя дюжины свечей разом втянулось внутрь, вспыхнуло фиолетовым, цвета угля в самой сердцевине, и легло струнами, плашмя, — все до одной к его правой руке.
Гравитационная воронка накрыла меня раньше, чем глаз уловил движение. Кровь в жилах стала свинцом, раскалённым, — её потянуло наружу через поры, и глаза залило багровым. Паркет под моими ботинками брызнул щепой, веером, и меня вдавило в пол — пресс в несколько атмосфер, вдох выходил на половину. Теневой серп Дамиана соткался из слепой зоны — оттуда, куда я не смотрел, — и свист от него шёл сухой, с треском: провод под током. Удар прошёл вскользь, но правой ключице хватило. Хрустнула, раскрошилась, и в мозгу вспыхнуло белым, до слепоты.
Убивать сразу меня не собирались: Дамиан давил слой за слоем, добавлял вес, чтобы я ломался медленно, — пресс, а не удар. Второй импульс — дуга чистого мрака, серпом, — вошёл в грудную клетку: рёбра хрустнули, и воздух из лёгких вышел весь. А Дамиан уже сжимал кулак для последней инверсии. Сгусток тьмы размером с ядро пульсировал у него на ладони, по нему бегали чёрные молнии, и он пошёл мне в гортань.
Смерть не шла ко мне — она уже держала меня за горло: иглы чёрной молнии прожигали кожу раньше, чем сгусток её коснулся, и тело поняло всё раньше головы — ужас пришёл из мышц, не из мыслей. Выбора не было, и за долю мгновения до того, как сгусток разнёс бы гортань в фарш, сознание сорвало последний засов — тот, за которым я ещё был человеком. Холод инверсии вывернул плоть наизнанку, и тело потеряло плотность: подошвы, колени, грудь — снизу вверх — ушли в серый туман, цвета мокрого пепла, и свет проходил сквозь него, ломаясь. Звук упал — уши заложило, и собственное сердце я слышал издалека. Ядро тьмы Дамиана прошло ровно там, где секунду назад бился мой пульс, и с громовым треском выбило в каменной кладке за спиной воронку в полметра.
Растворение — Шестая ступень, закрытая для моего ранга, сырая и слепая, на одном инстинкте загнанной жертвы. Тумана хватило на одно мгновение, а потом давление поля Восхождения вырвало меня из сдвига: реальность захлопнулась с грохотом и впечатала меня обратно в мясо и кости. Меня с размаху швырнуло на расколотый паркет. Из носа и рта хлынула кровь, густая; в глазах и ушах встал белый шум, раскалённый, — лопались капилляры.
Но весь зал это видел. Званцев видел. Старейшины замерли с открытыми ртами.
— Шестая ступень... нестабильное Растворение, — выговорил Демьян Осипович хрипло и моргнул дважды — проверял, не мерещится ли.
— Совет старейшин фиксирует прорыв под смертельной угрозой как испытание, засчитанное в порядке исключения, — произнесла Регина Аркадьевна без пауз и без выражения: строка из бланка, заготовленного давно.
— Разница с рангом Восхождения составляет ровно одну ступень, — сказал Званцев. Он внёс запись и поставил кровную печать поверх новой строки. — Условие равноправия сторон соблюдено. Вызов признан законным.
Ирина Глебовна плотнее сжала губы: её вопрос о регламенте только что сработал на Дамиана, и она это поняла.
Дамиан не спеша вытер пальцы платком и смотрел на меня сверху вниз. Поверенного он не боялся с самого начала. Он загнал меня в угол нарочно: чтобы я показал Шестую ступень при всех — и чтобы у него появилось законное право убить меня здесь же, перед Высшим Советом.
* * *
Он вызвал меня в малый кабинет ровно через час. Зал трибунала к тому времени опустел, запах жжёного озона и моей крови ушёл в коридоры. Ключица пульсировала, в ней сидел раскалённый штырь; каждый вдох отдавался хрустом в треснувших рёбрах. Откат Шестой ступени, сырой, выжигал тело изнутри, и заживление, к которому я привык за эти месяцы, не шло.
Дамиан стоял у бара, где горела одна лампа, и не спеша наполнял хрустальный бокал. Смотрел он на меня не по-вражески и не по-судейски. Он осматривал меня — капкан, который сработал ровно так, как его ставили.
— Ты ведь так и не понял, как это было устроено, — произнёс он мягко, и эта мягкость резала слух хуже лезвия. — Почему я закрыл глаза на кровь Гронского. Почему согласовал поединок с Виктором. Почему держал тебя на голодном пайке ровно настолько, чтобы ты ожесточался, но не ломался раньше времени.
— Прикорм, — выдавил я сквозь зубы; здоровой рукой я держался за спинку тяжёлого кресла. Слово пришло из прошлой жизни: так у нас говорили о клиенте, которого кормят скидками, пока он не подпишет то, что нужно нам. — Вы растили из меня донора.
— Ты мыслишь узко, Арсений, как обычный клерк, — Дамиан подошёл ближе, и воздух вокруг него снова задрожал — давление ступени Восхождения, плотное, на коже. — Часть силы поверженного в ритуальном поединке переходит победителю без потерь. Ты с кровью Дарины — не бунтовщик и не угроза. Ты мой транзитный шлюз. Переход из Пустоты Ночи в Явление Луны требует колоссальной жертвы чистокровной линии, иначе тело разорвет в клочья. Десять лет я не решался на этот шаг — я как никто в этом доме знаю, насколько легко убить того, кто на несколько недель остаётся беззащитен. Сам когда-то воспользовался этой уязвимостью. Не собирался подставлять под неё себя. А теперь ты сам синтезировал для меня патриаршую силу — способ проскочить эти недели, будто их и не было.
Я слушал, и всё, что не сходилось эти месяцы, сошлось само. Он не проигрывал мне ни одной из тех стычек. Он вёл меня по плану, от стычки к стычке, каждая опаснее прежней, чтобы я выжимал из чужой крови всё, что в ней есть, — а сливки он снимет в конце.
— Ты не победил Совет, — добавил Дамиан негромко. В глазах у него на секунду встала тьма — патриаршая, не заёмная. — Ты просто дозрел для жатвы.
— Условия круга, — сухо отрезал я, отказываясь давать ему пищу в виде страха или оправданий.
— Завтра в полночь, — Дамиан сделал глоток. Глаз с меня он не сводил. — Нижний ритуальный зал. Шестая ступень у тебя сырая, тело не выдержит второй спонтанной трансформации без стабилизирующего артефакта. Даэллу выведут к внешнему периметру круга — её казнь отложена, но не отменена. Умрешь ты — она уйдет следом через секунду после твоего последнего вздоха.
Он отвернулся к окну, за которым огни Москвы расплывались в осенней мороси. Аудиенция была окончена.
Я вышел в пустой коридор; рука онемела, и я её волок. Ясность при этом была полная: все мои ловушки по уставу и протоколы Званцева были лесами, а стройка на них шла его — под его триумф. До полуночи оставалось меньше суток, и если я не найду, как удержать Растворение, до того как захлопнется круг, — я стану ступенью к его бессмертию.
* * *
Удержать Растворение я не мог, и понял я это часа через два, на полу собственной комнаты, после четвёртой попытки продержать тело в сером тумане дольше половины вдоха. Каждая попытка отдавалась в ключице — в раздробленной кости будто заново вертели осколок — и кончалась одинаково: реальность захлопывалась и впечатывала меня обратно в мясо.
Задача не решалась, и я сделал то, что делал всегда в таких случаях: перестал её решать и поставил заново, другими словами.
Мне не нужно было пережить жатву. Мне нужно было, чтобы жатва убила того, кто её проводит.
Мысль пришла не озарением. Она пришла как слово в чужой речи, о которое спотыкаешься второй раз подряд. Часть силы поверженного переходит победителю без потерь. Дамиан повторил это за вечер дважды, и оба раза — с удовольствием, с каким объясняют очевидное. Он говорил о моей силе как о наследстве, которое достанется ему целиком, и ни разу не подумал, что вместе с наследством достаются и долги. В любой сделке, какую я видел в прошлой жизни, покупатель получал не только то, за чем пришёл.
А во мне была не только моя кровь. Во мне была её кровь — а в её крови десять лет копилось то, что не остывает.
Я просидел над этим до четырёх утра: разбирал идею на части, складывал заново, снова разбирал — пока она не перестала быть красивой и не стала выполнимой. Не хватало в ней ровно одной детали, и достать её в этом доме было негде.
* * *
Он пришёл раньше, чем я решил, как буду его звать. Я поднялся в комнату Дарины около пяти, просто потому, что больше идти было некуда, — и он уже сидел в том же кресле, в той же позе, будто не уходил с прошлого раза.
— Вы отказались, — сказал Мытарь вместо приветствия. — Я не имею привычки предлагать дважды.
— Я и не прошу того же самого. — Опускаться в кресло напротив я не стал: стоя было легче держать спину прямо, а ключица не позволяла ни того ни другого без вранья на лице. — Ваше покровительство мне по-прежнему не нужно. Мне нужна ваша подпись.
Лицо у него шевельнулось. Не удивление — интерес оценщика, которому принесли предмет не из той категории, что он ждал.
— Продолжайте.
— Вы читаете кровь глубже, чем кто-либо в этом городе. Вчера вы за три секунды подтвердили подлинность следа на клинке, и никто в зале не посмел усомниться. — Я говорил ровно, тем тоном, каким когда-то защищал план перед людьми, которые пришли отказать. — Я хочу, чтобы вы заверили не клинок. Я хочу, чтобы вы заверили меня.
— Вы предлагаете мне поставить печать на живом человеке.
— Я предлагаю вам подтвердить то, что вы и так видите. Что кровь Никиты Владимировича Ряжского во мне — подлинная и опознаваемая. И что она опознаёт своего убийцу.
Он молчал долго. За окном светлело, и в сером свете его лицо перестало притворяться человеческим: не изменилось — просто перестало стараться.
— Вы понимаете, что просите, — сказал он наконец. Не вопрос. — Заверенная печать не хранится в вас как документ в папке. Она уйдёт вместе с кровью туда, куда уйдёт кровь.
— На это и расчёт.
— Он выпьет вас досуха. — В его голосе была одна точность — та, с какой зачитывают условия договора вслух, чтобы потом нельзя было сослаться на непонимание. — Не отопьёт, а именно досуха: ему нужен весь объём разом, иначе переход не состоится. Вы будете в сознании до последней капли. Тело откажет раньше, чем сердце, и вам будет казаться, что вы уже умерли, — но это будет только начало.
— Я знаю.
— Вы не знаете, — сказал он спокойно. — Но узнаете, и это не моя забота. Моя забота — цифры. Итак: если он остановится на середине, вы умрёте зря. Если он возьмёт всё — вы умрёте не зря, но, вероятнее всего, всё равно умрёте. Разница между этими исходами для вас составляет примерно ничего. Вы всё ещё хотите мою печать?
— Он не остановится, — сказал я. — Он ждал этого десять лет и вчера сам мне об этом рассказал. Люди не останавливаются на середине того, чего ждали десять лет.
Мытарь склонил голову — медленно, тем же движением, каким когда-то разглядывал меня со стены; и тогда, и сейчас от него нельзя было отвести глаз.
— Это, пожалуй, самое разумное, что вы сказали за оба наших разговора.
Он поднялся, и ничего между нами не было — ни бумаги, ни рукопожатия, ничего, что в человеческом мире означало бы сделку. И всё же щелчок я почувствовал отчётливо: под грудиной защёлкнулся замок, и в невидимой книге открылась новая строка.
— Цену я назову не сегодня, — сказал он. — Сегодня я открываю счёт и ставлю дату. Вам это покажется великодушием, потому что сегодня вам нечем платить. Через год вы вспомните этот разговор и поймёте, что великодушие тут ни при чём: долг, взятый в отчаянии, всегда дороже долга, взятого по расчёту. Проценты начисляются с этой минуты.
— Согласен.
— Разумеется, согласны. — Он подошёл ближе, и холод от него шёл такой, что кожа на предплечьях занялась мурашками — за два с половиной месяца с ней такого не случалось ни разу. — Вытяните руку.
Коснулся он едва: два пальца к запястью, туда, где под кожей проходит магистраль. На секунду мне показалось, что вся кровь в теле остановилась, повернулась вокруг своей оси и разглядывает то, что в неё вписали. Боли не было. Было хуже: во мне поставили штамп, и убрать его оттуда я не смогу уже никогда.
— Готово, — сказал он, отступая. — Ни один вампир от Москвы до Двора не оспорит этот след. И ни один, включая вас, не сможет его стереть.
У двери он остановился — как в прошлый раз, ровно на том же месте.
— Одна деталь, — сказал он в дверь, спиной ко мне. — Я оказываю вам услугу не из симпатии. Ваш глава задолжал моему дому больше, чем думает, и я предпочту получить с него по счёту, чем ждать, пока он станет слишком силён, чтобы платить. Мы с вами не союзники, Арсений. Мы просто на этой неделе хотим одного и того же.
* * *
Остаток дня ушёл на то, чтобы отрепетировать собственную смерть.
Не в переносном смысле — буквально: я раз за разом прогонял в голове то, что должен буду сделать в круге, пока порядок шагов не лёг намертво. Дважды изобразить бегство в Растворение — неумело, рывком, чтобы он с охотой оборвал обе попытки и уверился: сломан. Не противиться, когда он вскроет каналы. Держать обратную инверсию открытой до дна, сколько бы это ни длилось. И — самое трудное — не потерять сознание раньше, чем он возьмёт последнее. Отключусь на середине — он остановится; остановится — всё это не будет стоить ровным счётом ничего.