Дом Чёрной Луны

Глава 17. Своей кровью

[18+ — глава содержит сцены жестокого насилия]

Кулак пришёл в рёбра. Замах я увидел целиком, по кадрам, — а тело после провала в архиве отозвалось с опозданием на полсекунды. Этого хватило бы на две смерти. Ноги пошли не туда, куда их послали, руки не поднялись вовсе. Слева под лопаткой хрустнуло — сухо, как ломается ветка. Воздух вышибло из лёгких, и в горло хлынула медь. Считать я всё ещё мог, выполнять — нет.

Я потянулся за рывком — руки сами, до всякой мысли, — и не получил ничего. То есть не совсем ничего: слабый толчок, полшага скорости вместо привычного смаза движения, а внутри, где всегда стояла готовность, тишина. Ключ повернули в машине, у которой в баке осталось на один оборот: мотор хрипнул и заглох.

Второй удар шёл в висок. Рывка не было, и я встретил его человеческим блоком: предплечья под углом, чтобы вес ушёл мимо. Кости отозвались до самого плеча, в левом запястье обожгло связки. Но удар я сбил в сторону, и на полсекунды он провалился в пустоту.

Крови на полу зала хватало — старейшины, фамильяра, самих нападавших: кто-то кого-то успел ранить и до меня. Я упал на одно колено, якобы от удара, и зачерпнул ладонью ближнее пятно — тёмное, ещё тёплое.

Считывание пришло не картинкой — вспышкой чужого движения, которое ещё не стало ударом: правый крюк, снос опорной ноги. Каналы за это дёрнуло жаром — считывание тоже стоит резерва, а брать было неоткуда, — но я успел: ушёл перекатом по битому паркету и распорол бедро о щепки. Через миг армейский ботинок наёмника выломал дубовую половицу там, где только что стояло моё колено.

— Дальше — вслепую, — сказал я вслух. Не кому-то — себе: услышать собственный голос и убедиться, что он ещё мой.

Из двери внутри — той, что заклинила в архиве на сантиметре несколько минут назад, — потянуло сквозняком. Зал качнулся, и на секунду я увидел его не своими глазами: сверху, из-под потолка, со скошенной точки и через мутное стекло. Люстра оказалась подо мной, наёмник — макушкой ко мне. Тошнота ударила в живот раскалённой волной. Я упал на ладони, и картинка погасла — в один миг, без перехода.

Управлять этим я не мог: каналы жгло по всей длине, от грудины до запястий, и попытка потянуть за них только добавляла жара. Работало немногое, и это немногое я выжимал: видеть замах на долю секунды раньше, а нехватку вампирской скорости добирать углом и расстоянием.

Я не побеждал — я тянул время и платил за секунды телом. Демьян Осипович лежал с распоротым плечом, над ним уже заносили добивающий. Я рванулся, выдернул его, грузного, за опрокинутый резной столик; пол там был мокрый, и старик скользил у меня в руках. Второй боевик достал меня косым скользящим ударом в плечо. Я захрипел, выломал из рамы латунный карниз и всадил остриё ему в коленный сустав. Чашечка вывернулась с хрустом, он взвыл и завалился набок. Левая рука после его удара поднималась только до груди. Но на меня уже навалился третий.

— Агафон! — крикнул кто-то. Следом ворвался он сам, за ним Регина Аркадьевна с чем-то узким и блестящим в руке. Бой рассыпался по залу на очаги — каждый сам за себя.

* * *

На меня вышел третий — тот, что до сих пор держался у входа и присматривался.

Он был выше меня на полголовы и шире в кости, и лишних движений не делал — ни замаха, ни шага в сторону. Обувь на нём была мягкой, без каблука; по битому паркету он шёл без скрипа. Убивал он за деньги и давно. Хуже было другое: плотная, неестественно глубокая тень за его спиной жила отдельно от него — колыхалась и вытягивалась по полу не туда, куда падал свет.

— Ты, значит, и есть та самая находка. — Он разглядывал меня с ленивым интересом, будто не человека, а витрину. — Дешевле выглядишь, чем звучишь по слухам.

Разницу в ступени он показал не словами. Короткий тычок предплечьем, без замаха, — и меня унесло через половину зала спиной в балюстраду галереи. Дубовые балясины разлетелись в щепу, обломок одной вошёл под лопатку — туда же, где хрустнуло в первую минуту, — и рёбра сдавило так, что вдох не пошёл. У стены кто-то из младших вскрикнул и замолк. Я перекатился, чтобы встать, — и его тень метнулась по полу вперёд, отдельно от тела. Холодный, осязаемый сгусток мрака хлестнул меня по шее и впечатал лицом в паркет. Сам наёмник ещё не сделал и шага.

Их было двое — он и его тень. Мозг у меня заточен под одну задачу за раз, и он захлебнулся: удар спереди, удар сбоку, удар в спину — три задачи с одним сроком, и ни одна не ждёт. Без ядра это не парировалось. Понять я успел, сделать — нет.

— Гронский, — представился он, поднимая меня за грудки одной рукой, будто мешок, — если тебе так важно знать имя того, кто это сделает. Контракт неспецифический. Заказчик хотел тебя мёртвым, а не опознанным, — так что не обольщайся.

Гронский. Даэлла называла это имя ещё в «Трёх воронах» — просила, чтобы я с ним никогда не встретился.

Лицо его оказалось в ладони от моего, и деться было некуда: тяжёлая челюсть, крупные поры на скуле, седая щетина в три дня. На вид сорок пять; куртка рабочая, под ней плотный свитер, и от ворота пахло мокрой шерстью. Манжеты застёгнуты на обе пуговицы, до самых костяшек.

— Заказчик из дома.

Я не спрашивал. Условия он выкладывал со скукой, и скука подтверждала догадку лучше слов.

Гронский оскалился, перехватил меня за горло, впечатал затылком в каменную кладку стены и всадил кулак в подреберье — ровно туда, где кости уже были надтреснуты. Бил он без злости, с одного замера, как забивают сваю.

В глазах полыхнуло белым, в груди что-то провалилось с мокрым щелчком, осколок ребра вошёл в мягкое, и вдох кончился на половине. Горизонт завалился набок. Ноги не доставали до пола, затылок сидел в кладке. Я это посчитал, и счёт сошёлся сразу, без остатка: не спарринг и не порка при доме. Ещё две секунды в таком захвате — и шейные позвонки переломят пополам.

* * *

Дотянуться я мог до одного — до его горла. Кто-то в общей свалке вскрыл его клинком, и по ключице толчками шла густая, почти чёрная кровь вампира.

Пальцы достали до крови раньше зубов. Второе касание дало не движение, а обрывок чужой памяти: пустой склад с гулким эхом где-то у Рязанского проезда, пересчитанные купюры на дощатом столе, что-то около тридцати тысяч. Голос без лица в темноте: вторая половина по факту, не раньше. И обрывок схлопнулся.

Рассудок отключился. Все правила, какие я себе поставил, все запреты и человеческая мораль выгорели в одну короткую вспышку чистого выживания. Я вцепился пальцами в рваную рану и раздёрнул её шире. Подтянулся на руках, которые уже не держали, и вонзил клыки в плоть, где бился пульс. Не припал — вгрызся, с чавканьем, глоток за глотком, и захлёбывался чужой раскалённой кровью. Она горчила металлом, и каждый глоток ложился в каналы плотнее предыдущего. Загнанный в угол зверь делает ровно это.

Это не было утолением жажды — это было насилие. Кровь чужака старшей ступени ударила по иссохшим каналам, как паводок по пересохшему руслу, и снесла остатки барьеров. Дверь внутри, ту самую, заклинившую в архиве, вынесло не с петель — разнесло в щепки вместе с коробкой. Каналы, которые минуту назад жгло пустотой, теперь распирало; в ушах встал ровный гул. Тьма хлынула в меня неочищенной, с ядом, и я выгнулся и зарычал прямо в разорванное горло наёмника.

Гронский захрипел, пальцы на моей шее разжались и свело в крючья; они скребли по воротнику и не находили хвата. Остановиться я уже не мог и не хотел. Мир сузился до стука его сердца — частого, с перебоями — и до чужой силы: она шла по моим венам сладко и страшно. Человек во мне умер; осталась пасть, и она пила чужую жизнь до сухого дна.

Дальше память — багровый шум: треск связок, хруст костей на зубах и глухой вой собственной отделившейся тени. Между началом этого и тишиной — провал, слепой и целый. Я раскладывал его потом по шагам, и не раз, и шагов там не было.

* * *

Я пришёл в себя на коленях. В зале было тихо, и я не помнил, когда кончился шум. Свечи в канделябрах не успели догореть и до половины.

Руки были тёмными по локоть. Во рту стоял вкус металла, густой, и тошнило меня от того, что он был правильный. Вены на предплечьях просвечивали чёрным — нитями, до самых пальцев. Клыки не убирались, я чувствовал их языком. Вены гасли, медленно и нехотя, и с ними уходил жар и та ясность цели, что вела меня последние минуты.

Под коленями было то, что осталось от Гронского.

Я смотрел на это и не мог отвести взгляд. Стыд ещё не пришёл, а узнавание пришло — с самого края сознания, острое, как порез: я это уже видел. Не сам — через неё. Через обрывок, который она однажды описала мне и не договорила: я разрываю кого-то на части. Она называла это надеждой. Я предпочитал думать, что это возмездие — заслуженное, направленное в правильную сторону.

Теперь я знал: это могло быть и вот это.

По периметру зала стоял дом. Агафон Захарович не двигался; на лице у него было не отвращение — ближе к горю. Регина Аркадьевна стояла прямо, клинок в крови опущен к полу, и смотрела на меня без брезгливости, с прищуром; губы у неё чуть шевелились — она что-то считала. Младшие обращённые жались к стенам, фамильяры не поднимали глаз. Ко мне никто не подходил.

В дверях стояла Даэлла. Бледная, без движения, одна ладонь прижата к груди, пальцы вдавлены в ткань — она держала что-то внутри, и держала с трудом.

Виктор вжался в косяк у дальнего выхода и хватал ртом воздух. Белый, зрачки во весь глаз, челюсть ходила мелкой дрожью. От спеси, от его ядовитых полуулыбок, от барской осанки не осталось ничего. Он привёл наёмников, чтобы раздавить зарвавшегося чужака чужими руками и не запачкаться. Вместо этого он выпустил тварь, что жрёт сородичей заживо. Теперь он смотрел на меня и не шевелился. Он понимал не хуже меня: ни кодекс, ни законы Дома его не спасут, если эта пасть повернётся к нему.

Никто не сказал ни слова. Я стоял на коленях в чужой крови посреди зала, который однажды судил меня рассветом, и впервые за два с половиной месяца в этом доме понял, каково это — когда тебя не презирают.

Тебя боятся.

* * *

Утро пришло тихим и деловым. В офисе с такой же деловитостью разбирают завал наутро после того, как что-то сгорело всерьёз: без паники, зато со списком на два листа — что теперь оформить задним числом.

— Я заметил.

Я скосил взгляд на стену за плечом. На старой штукатурке, в трещинах, тень вела себя вопреки физике. Свеча на столе горела одна, и пламя тянулось вверх ровно, — а мой силуэт не замирал: он медленно покачивался, подрагивал вытянутыми когтистыми очертаниями и словно дышал чужой, только что выпитой жизнью. Я поднял руку — тень подняла свою раньше. Мои движения она опережала на полсекунды. Это уже не было пятно, которое отбрасывает тело. Это был паразит, пришитый к моим пяткам.

Тот взгляд сверху, из-под потолка зала, до сих пор стоял перед глазами. От него мутило — и не только от высоты. Точку, с которой смотришь, у меня, выходит, тоже можно отнять.

— В доме это называют не прорывом, — сказала Регина Аркадьевна без осуждения и без сочувствия — просто как человек, зачитывающий статью расхода. — Называют падением. Формально преступления в этом нет — ты не нарушил закон дома, только один из старых запретов, который дом предпочитает не обсуждать вслух. Но и не то, что здесь прощают легко.

Демьян Осипович — Голос Дома, тот самый старейшина, которого тяжело ранили у дверей зала, крупный, с коротко стриженной сединой, — сидел ещё бледный. Смотрел он не на того, кто его вчера вытащил. Он смотрел на напоминание о том, кто я есть.

— Я обязан этой рукой чужаку, который пьёт кровь вампиров в бою. Не знаю, что из этого мне тяжелее принять.

Регина Аркадьевна долго смотрела на меня — не с отвращением, которого я ждал, а с тем прищуром, каким смотрят на человека, который вдруг оказался нужен.

— У дома, который не может позволить себе бойцов, появился боец. Я запомню это, Арсений. Независимо от того, что запомнят остальные.

За всё утро это был один взгляд без суеверного ужаса и без брезгливости — в нём стоял расчёт. Один взгляд, если брать его отдельно, — мелочь. Но Регина Аркадьевна считать умела, и то, что сосчитала, не забывала.

Сколько раз я готов заплатить эту цену? И есть ли вообще другая валюта?

Никто мне не ответил. Наверное, потому что ответа не было ни у кого в этой комнате.

* * *

Дамиан вызвал меня после полудня — раньше, чем я ждал. В кабинет впустили сразу, без обычной паузы в приёмной: фамильяр открыл дверь и отступил к стене, не глядя на меня. На разговор о наказании это не походило.

По дороге я готовился к выговору, к ограничениям, может быть — к разбирательству перед Советом по всей форме. К чему угодно, кроме того, что получил.

— Довольствие кровью восстановлено, — сказал Дамиан. От бумаг он не поднял глаз, и тон был тот же — ровный, стёртый за много лет; этим тоном он сообщал и подарки, и приговоры. — И увеличено вдвое. Покажешь Агафону Захаровичу, чего именно требует твоя новая ступень, и он это организует.

Я ждал продолжения — угрозы, условия, того, чем он объяснит щедрость, — и продолжения не было. Тень всё утро пульсировала у меня за спиной, а при Дамиане сжалась у пяток в плоское пятно и не шевелилась — пламя свечи на его столе даже не дрогнуло.

— Вы... не собираетесь меня наказывать, — сказал я. Хотел утверждением — вышло вопросом.

— Дом держится на тех, кто выживает и переламывает угрозу. — Дамиан наконец поднял взгляд. Страха в его глазах не было — а я тут же, с облегчением, списал всё на страх. — А не на тех, кто соблюдает приличия и красиво умирает у порога. Мне нужен рабочий инструмент, Арсений, а не мученик. Ты свободен.

Я вышел из кабинета с тем, что меня должны были посадить на цепь, а вместо этого подняли паёк, — и всю дорогу по коридору искал, где здесь не сходится.

Он испугался, решил я в итоге. Испугался того, что я сделал в зале, и решил, что безопаснее держать меня довольным, чем злым.

Объяснение легло удобно. Слишком удобно, если бы я потрудился заметить это тогда, — но я не потрудился.

* * *

Ночью тень ушла сама. Со вчерашнего дня, с зала, такого ещё не случалось: она держалась у пяток и утром, и в кабинете. Я почувствовал это как отсутствие: с пяток снялся вес, которого я до этого не замечал, и от меня потянулась нить, которую я не держал.

Ближе к рассвету нить натянулась и завибрировала, и открылся канал — зыбкий, на волоске. Картинки не было — я так и не научился видеть через неё осознанно, — но сквозь толщу перекрытий и закрытую дверь дошёл звук, живой, приглушённый: голоса из кабинета Дамиана.

— ...ты дашь показания Совету старейшин, — говорил он, и в его тоне звучала не просьба. — Не «он опасен». Формула должна быть точной. Он не член дома. Он продукт чужого ритуала. Тварь, а не наследник. Всё, что случилось в зале вчера, — доказательство именно этого.

Я замер, и дневная гипотеза рассыпалась — вся, до последнего пункта. Он не испугался. Удвоенный паёк, ровный тон, ни одного вопроса о зале — не уступка силе, а сбор улик. Вчерашнюю бойню он готовил не на пробу: ему требовалось основание для ликвидации, законное, с подписями. И я сам, своими руками, дал ему полный состав.

— И что я получаю взамен? — голос Даэллы, тихий, ровный, слишком ровный, чтобы быть спокойным.

— То, ради чего ты вообще на меня работала, — сказал Дамиан. — Санкционированное испытание. Доступ к чистой крови. То, чего тебя держали лишённой много лет, потому что дом решил, что тебе выгоднее оставаться источником будущего, чем становиться кем-то самой.

Пауза. Долгая — я успел сосчитать до семи, — и в ней было всё то, чего через собственную тень я увидеть не мог.

— И ещё, — добавил он, и это «ещё» было острее всего сказанного до него, — я знаю про кольцо, Даэлла. Помни, что ты уже один раз выбирала.

Тень задрожала и истончилась до предела — сырая, не способная держать удаление дольше нескольких минут. Нить лопнула с глухим звоном внутри, ровно на вдохе Даэллы, перед самым её ответом, и звук отрезало под корень.

Канал захлопнулся. Я остался стоять посреди кромешной тьмы своей комнаты — оглушённый тишиной, отрезанный от единственного слова, которое прямо сейчас определяло, остался ли у меня хоть один союзник в этом проклятом особняке или на меня уже выписан смертный приговор.

Глава 18. Обложили

Зал заседаний Совета старейшин я видел второй раз в жизни. В первый меня здесь судили рассветом. Теперь обсуждали — как пункт повестки, который надо закрыть до обеда. Разница унижала сильнее прямого обвинения: обвиняемому хотя бы полагается слово. Мне полагалось сидеть на стуле у стены — том же самом, дуб без обивки, спинка в затылок, у той же каменной кладки, — и ждать, чем меня признают. Дневной свет сюда не доходил никогда. Свечей в это утро зажгли вполовину меньше обычного, и мой угол остался в тени: на протокол света хватало, на лицо — нет.

— Первым пунктом должен идти вопрос о чужаках в доме, — сказала Регина Аркадьевна. Взгляда от тетради она не подняла. — Виктор привёл в главный зал наёмников со стороны. Это разбирается раньше всего остального, а не после.

— Вопрос о привлечении сторонней силы выделен в отдельное разбирательство, — сказал Дамиан. Ладони лежали на столе, и он их не сдвинул. — Сегодняшняя повестка касается только последствий: кровь вампира, выпитая в бою. Не будем смешивать пункты.

Регина Аркадьевна поджала губы, спорить не стала — перо заскрипело по тетради, и на полях появилась пометка, которую она подчеркнула дважды. Я слушал эту перепалку и видел в ней не оговорку по процедуре, а расчёт. Дамиану выгодно судить сегодня меня. Вопрос о Викторе он придержал на потом — до дня, когда станет ясно, кому этот вопрос пригодится больше.

— Кровь вампира, — говорил Демьян Осипович Тарханов, и голос его, ещё слабый после раны, крепчал с каждой фразой, — ночью он это репетировал, паузы стояли в одних и тех же местах, и слушатели у него наконец были, — выпитая в открытом бою, без ритуала, без контроля. Потеря сознания на глазах у всего дома и одного полностью разорванного тела. Риск для тайны дома, для тайны всего нашего мира, — не абстрактный, а буквальный, потому что то, что случилось вчера в главном зале, не спрячешь за формулировкой «несчастный случай».

Говорил он хорошо: по пунктам, тем тоном, каким на моих прежних совещаниях докладывали начальству о рисках — что горит, кто виноват и во что это обойдётся. Я слушал и уважал его, против воли и почти цинично: обвинение он строил не хуже, чем я когда-то строил доклад для заказчика.

— Полностью согласен, — сказал Виктор. Он встал раньше, чем его спросили, — единственный за столом, кто не боялся произнести вслух то, что, судя по лицам, думали если не все, то многие. — Дом терпит существо, происхождение которого нарушает наш базовый закон, а теперь оно ещё и пьёт чужую кровь в бою, как последняя тварь Хищного клана. Сколько раз нам нужно увидеть доказательство, прежде чем мы перестанем называть это гостеприимством?

Дамиан сидел во главе стола неподвижно, ладони сложены перед собой, и молчал с лицом человека, которого повестка не касается. Я смотрел на него, вспоминал ночной разговор через тень — и знал теперь то, чего не знал он: что я знаю.

— Слово предоставляется Даэлле, — сказал Демьян Осипович, — как единственному свидетелю, находившемуся в доме постоянно и знакомому с... подопечным близко.

Я напрягся. Я не слышал ответа на её вопрос прошлой ночью — тень порвалась раньше, — и последние часы прожил, не зная, чего ждать: формулу, которую от неё требовал Дамиан, или что-то другое.

Даэлла встала. Лицо у неё было ровным — слишком ровным для той, кто собирается произнести приговор; руки она держала перед собой, пальцы в замок, и замок не разжимался.

— В десять часов сорок минут ворота на служебном въезде были открыты изнутри, — сказала она. Смотрела она не на меня и не на Дамиана, а в стену над столом, и каждое число выговаривала отдельно, с паузой перед следующим. — По журналу — подписью старшего смотрителя. Через двенадцать минут в главном зале начался бой. Ещё через семь минут я слышала первый крик. Арсений в момент открытия ворот находился в архиве вместе с Агафоном Захаровичем — это может подтвердить сам Агафон Захарович. Он не мог организовать нападение и не был предупреждён о нём заранее.

Она не сказала «он не опасен». Ни слова про «продукт чужого ритуала», ни намёка на «тварь вместо наследника». Ничего, что можно принять за защиту из сердца. Она разложила время по минутам — десять сорок, плюс двенадцать, плюс семь — сухо, как протоколист, у которого порядок событий важнее политики; это были показания, но по форме — выписка из журнала. В спор с Дамианом она не вступила, а почву из-под обвинения выбила без единого слова против него. Поэтому Совет ей поверил — весь, без оговорок.

Дамиан на другом конце стола не изменился в лице. Но я знал теперь то, что знал, и в его неподвижности видел не спокойствие — разочарование, которому не дали дойти до лица.

Я сидел у стены и чувствовал то, чего не чувствовал все эти недели: в комнате был кто-то, кто не хотел моей крови.

* * *

Я встал, прежде чем кто-то успел меня остановить.

— Раз уж мы заговорили о времени, я прошу разрешения не оправдываться, а предъявить факты. Если Совет позволит.

Демьян Осипович нахмурился. Регина Аркадьевна, которая до этого молчала, коротко кивнула: ей проверка была интереснее речи с чувством — и не важно, чья проверка.

— Журнал пропусков на воротах. Регина Аркадьевна, у вас есть оригинал?

Она подвинула ко мне тонкую тетрадь — неохотно, двумя пальцами, и угол тетради из-под руки не выпустила: бумаги были её епархией, и делиться ими она не любила даже с выгодой для себя. Я открыл тетрадь на нужной странице.

— Подпись старшего смотрителя. Но смотритель в тот вечер находился на другом объекте, у него алиби на весь день, я проверил через фамильяров хозяйства ещё утром. Подпись подделана. Кто-то открыл ворота и расписался чужим именем.

По залу прошёл гул — негромкий, на два-три голоса.

— Дальше. — Внутри включалось старое чувство, из времён до всякой корпорации, почти уютное: раскладываешь хаос по полочкам и видишь, что он перестаёт быть хаосом. — Кровь главаря нападавших я считал в момент боя. Я не могу предъявить вам картинку — это моё слово, не доказательство. Но я могу назвать проверяемые детали. Место встречи заказчика с исполнителем — заброшенный склад у Рязанского проезда. Сумма — по обрывку, который у меня остался, порядка тридцати тысяч евро задатка. И вторая половина контракта — она должна была быть выплачена по факту, а не заранее, значит, где-то остался человек, ждущий оплаты за работу, которая теперь не будет закрыта.