Синдром

Giulia Caminito

Il male che non c’è

© Il male che non c’è, © 2024 by Giulia Caminito

© М. Козлова, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Издательство CORPUS ®

Моему дедушке – Джулио Каминито

Уже поздно но я все равно пойду поливать огород и сегодня вечером попытаюсь принести две полных бочки как делал мой отец и может быть я справлюсь не разлив воду и не упав.

Ах, Джо – такое скромное имя для такой выдающейся девушки.

Опечатка

Боль похожа на яйцо в прочной скорлупе: чувствуешь, как проглотил его и оно опускается – горло, пищевод, желудок, – находит место, где отложиться, боли безразлично, какой сейчас день и какой час, она неизменно требует, чтобы ее услышали; она продолговатая, твердая, как бетон, невозможно поверить, что она правда существует и занимает место.

Она остается внутри – и бьется, бьется, превращается в комок, в шарик, она твердая, ее можно прощупать под кожей, пока скорлупа не треснет и наружу не покажется нечто.

Под оболочкой нет ни намека на желток, нет мягкого белка, вместо этого – крошечное бледное существо наподобие головастика, которое безостановочно плавает кругами, а потом пробегает по твоему телу от лопаток до пяток.

Вот о чем думает Лорис, лежа навзничь на полу, когда яйцо внутри него раскалывается и существо пускается вприпрыжку по его телу.

Ванная размером два на три метра, его ноги упираются в дверь, а голова покоится между биде и раковиной, оттуда видны швы между плитками, саморезы, грязные прокладки, волосы, намотавшиеся на основание канализационных труб, целая металло-сантехническая вселенная, и она работает, несмотря на свое несовершенное устройство, выполняет требуемую функцию.

Джо стучится в дверь и спрашивает:

– Эй, что за шутки?

Лорис чувствует, что перед ним стоит невыполнимая задача – подняться и ответить ей, подойти к двери, – потому что яйцо разбилось и крошечное, похожее на электрический разряд существо устремляется к мышцам его ног, обездвиживает их, вызывает боль, а потом галопом несется к животу, который теперь сотрясают и сводят судороги.

Он безостановочно спрашивает себя, что же это болит, сколько сдавленных органов соседствуют, соприкасаясь, в его теле, где находится печень, насколько далеко простирается аппендикс, с какой стороны селезенка.

Он не всегда задавался этими вопросами, но сейчас они гонятся за ним, преследуют его.

Лорис осторожно ищет пальцами телефон, повинуясь безусловному рефлексу, хочет вытащить его из кармана, но карманов нет – на нем только трусы, в таком виде невозможно ничего погуглить.

Резкая боль в животе – головокружение – слабость – диагноз.

Сейчас он вбил бы это в поисковую строку, спросил бы ответа, чтобы как можно скорее узнать, какая судьба его ждет, но кисти рук лежат на полу ладонями вверх в тщетном ожидании, когда в них что-нибудь вложат.

Джо пытается выбить дверь, и та слегка подталкивает его ноги в сторону: они как желе, в них отсутствуют берцовые и бедренные кости, коленные чашки и плюсны.

Она спрашивает:

– Чем ты там занят?

Незадолго до этого Лорис закрыл ноутбук и бросился в ванную, сначала он подумал: это колика, чувствовал какое-то давление, но ничего не вышло наружу, только по-прежнему ныло и кололо в животе: яйцо прикрепилось внутри, ощущаясь как что-то твердое и округлое и в то же время утыканное шипами.

Сердце бьется неровно, беспокойно, скачет между горлом и грудной клеткой, и вдруг одну руку, а может, сразу обе пронзает резкая боль, Лорис не до конца уверен, это не точно, может быть, все-таки только одну. Он рассуждает про себя – наверное, это значит, что у него инфаркт, наверное, именно это с ним и происходит, сердце вот-вот прекратит свою жизненно важную деятельность. И чем больше он в этом уверяется, тем сильнее становится пронизывающая боль, его сейчас хватит удар, он понимает, что, если успокоиться, станет лучше, но не может остановиться, разорвать цепь мыслей, бегущих от мозга к желудочкам, сотрясая нервы и сосуды.

Он снова думает о том, что знает, путается в направлениях и частях тела, в том, что вверху, а что внизу, и готов кричать, что в нем все перепуталось, все, кажется, перемешалось, ни в чем нет уверенности.

Окошко в ванной – прямоугольник, через который открывается вид на стену здания напротив; владелец говорит, его квартира на втором этаже, однако Лорис прекрасно видит, что это первый этаж, просто чуть выше обычного: Джо называет это место “тюрягой”, потому что на окнах стоят решетки, которые, ко всему прочему, не открываются.

Он представляет себе полосу безоблачного неба, которое простирается над его многоквартирным домом и всем Римом, чувствует, как все, потенциально существующее снаружи и вписывающееся в норму, живет и развивается, отвечая общему представлению о мире.

А здесь, в ванной, он чувствует только то, как рот заполняет вязкая слюна, левая – теперь он в этом уверен – рука дрожит, внутри нее покалывает, сердце, кажется, сейчас расколется напополам.

Ему вдруг срочно понадобилось что-нибудь прочесть, хоть два слова, три строчки, он пробегается взглядом по всему, что есть вокруг, ищет глазами этикетку чистящего средства, предупреждение на задней стороне спрея-пятновыводителя, но ничего не находит.

Лорис слышит, как Джо пробивается внутрь, пытаясь пролезть в приоткрытую дверь, она нервничает: “Что это за спектакль, что за бессмыслица”, – того и гляди скажет она.

Ей непривычно видеть его в таком состоянии, когда он валяется на полу, как придверный коврик, как упавшее полотенце, она не понимает, не может понять, что с ним происходит и почему, и ей кажется, что он преувеличивает, драматизирует, потому что у него чуть-чуть заболел живот и слегка заныло под ребрами.

Джо почти пробралась в ванную, и тут Лорис отчетливо видит кое-что.

На стиральной машинке сидит странное создание: он знает, кто это, хотя они давно уже не встречались.

Беда забралась сверху, свесив ноги, по-детски весело болтает ими, у нее прозрачная, но грубая кожа, свет из окна подчеркивает прыщи на лице, глаза – узкие и фиолетовые, челка доходит до середины лба, над губой родинка; она – водоплавающее животное и одновременно девочка-подросток, на спине торчит плавник, как у акулы, а вместо легких – два баллона с кислородом.

– Уходи, – шепотом говорит ей Лорис; паника нарастает, но Беда щелкает пальцами, как будто ей пришла в голову ранее неслыханная идея.

Она слезает с машинки и подходит вплотную, наклоняется над распластавшимся телом и смотрит на него сверху вниз. Раскрыв ладонь, аккуратно кладет ему на живот руку – длинные когти и гадючья чешуя – и давит: сначала слабо, чтобы найти ту самую точку, больное место, а потом нажимает двумя пальцами с левой стороны, над тазовыми костями. От ее прикосновений тело Лориса пронизывает мгновенный, похожий на молнию, электрический разряд.

Беда показывает, где должна ощущаться боль, и он издает истошный вопль, чувствуя, как сердечная мышца забрасывает кровь в голову, и та стучит в висках, дыхание прерывается, дрожь пробирает до кончиков ногтей.

“Я сейчас умру”, – стремительно проносится у него в голове.

В конце концов Джо удается попасть в ванную, существо мрачно улыбается Лорису и исчезает, машинка не пострадала, а вот его живот – очень даже да, он сломался, в груди зияет дыра – полость, заполненная газом и сажей.

– Ты чего тут разлегся? Еще и в трусах. Ну все, хватит.

Джо тянет его за руку, прикладывает силу, чтобы заставить его встать, и Лорис вспоминает их первую встречу: он сел в машину лицейского приятеля, Джо уже сидела сзади, Лорис пожал ей руку, она наклонилась к нему и сказала на ухо – а твой друг мне нравится, – с этого признания все и началось.

Вот уже много лет Джо есть в его жизни, но вместе с тем ее уже много месяцев почти что нет, она приходит его навестить, спит с ним рядом, но на самом деле как будто отдалилась, ее разум витает где-то далеко, она шагает в противоположном направлении.

Она почти смущенно смеется, потому что не знает, что перед ней – ее парень или же остатки съеденной и переваренной пищи, остались у него ноги или нет, дышит он или нет, притворяется или нет.

Она смеется, чтобы не думать, каким Лорис был раньше, когда не закатывал эти сцены, не мучился коликами в ресторане, не плакал по пустякам, не был настолько невыносимым.

– Мне плохо, – говорит он и понимает, что выразился неверно, но в то же время это правда.

– Тебе не плохо, – расстроенно замечает она.

Затем разжимает его руку – и он валится на пол, выпустив воздух из легких.

– Вставай, мне пора на йогу, – добавляет Джо и треплет его по щеке, внимательно рассматривая его зрачки, на вид он жив-здоров, только немного испугался. Лорис берет ее руку и прикладывает к месту, куда надавила Беда, где она сосредоточила свои силы: теперь это единственное место, имеющее значение, – должно быть, там что-то есть внутри, что-то, о чем он не знает.

Лицо Джо исчезает, исчезает ванная, а с ней и стиральная машина, саморезы, пятна на полу, осталось только яйцо с растрескавшейся скорлупой и сильное неприятное ощущение слева внизу живота, как будто там вырос яичник, которого у него никогда не было.

– Может, расскажешь, какая муха тебя укусила? – спрашивает Джо после того, как Лорис, потратив много времени и сил, встал на ноги, прошелся, держась за живот, и упал на кровать – рука онемела, внизу все напряжено.

Он пока еще не умер, его не разбил инфаркт, не разорвало изнутри.

Лорис ответил не сразу, он лежал, уткнувшись лицом в матрас, и постоянно трогал место, где ощущал жжение.

– Не знаю, у меня началась резь в животе, я понял, что сейчас упаду в обморок, – сказал он, поворачивая голову вбок.

– Но с тобой еще недавно все было в порядке, мы разговаривали…

Лорис задумчиво молчит.

– Я опечатался, – отвечает он, поразмыслив и вернувшись в ту самую минуту, когда ощутил, что ему становится дурно и земля уходит из-под ног: он получил разгромное письмо с работы – с кучей восклицательных знаков и как минимум двумя оскорблениями.

– Что?

– Сделал опечатку. Я должен был вписать в рассылку вопрос “Какой у вас любимый месяц?”, но ошибся и напечатал “какоц”. В рассылке от издательства.

Джо стоит навытяжку, спортивная форма подчеркивает ее фигуру: подтянутые, рельефные и притягательные бедра и поясница, плоский живот, подкачанные предплечья, из рукавов футболки выглядывают татуировки.

– Столько драмы из-за опечатки? – спрашивает она на диалекте и снова усмехается, но досадливо и устало, словно бы с радостью нашла в этом нечто забавное, однако в глубине души расстроена.

Тогда Лориса охватывает жуткая ярость: он устал от ее улыбочек, ее презрительных высказываний.

– Да что ты понимаешь, максимум твоих интеллектуальных усилий – решить, в какую позу встать, чтобы задница лучше смотрелась на фото! – кричит он, обращаясь к ней.

Он больше ничего не говорит, наслаждается нанесенным ударом, метким уколом в область живота, в место, не прикрытое броней. Он знает, что Джо терпеть не может, когда он строит из себя всезнайку, выставляя ее недалекой, пустой и никчемной. Они уже какое-то время исподволь играют в эту жестокую игру.

Джо смотрит на Лориса и ничего не отвечает, берет коврик, скручивает его, прихватывает резинкой, чтобы он не развернулся, берется за эластичные ручки, хватает матерчатую сумку со сменной одеждой, шампунь, тампоны.

Это он решил назвать ее “Джо”, окрестил ее метко, лучше не придумать, – в тот самый день, когда она пришла на ужин в гости коротко и криво остриженная и сказала:

– А ты знаешь, что за волосы можно выручить приличные деньги?

Она продала волосы парикмахеру, чтобы из них сделали парик.

Ей было двадцать лет, на эти деньги она в одиночку уехала в Мексику, хватило еще и на сережки с кораллами.

Джо всегда стремилась путешествовать и сейчас меньше, чем когда-либо, хотела торчать в четырех стенах офиса, она взяла бы с собой и Лориса, однако его не сдвинуть с места. Он нечто вроде капители или мраморной глыбы, нужно либо превратить ее в статую, терпеливо отсекая лишнее, либо этот кусок камня будет просто занимать место, его не положишь в чемодан, не пронесешь через досмотр в аэропорту, остается только выбросить, как жидкости и спреи объемом больше ста миллилитров.

Владелец квартиры, где Лорис живет один и куда Джо так и не захотела переезжать, обустроил звукозаписывающую студию в той части, которую не сдает: установил изоляционные панели, но оттуда все равно доносятся нескончаемые визгливые возгласы – прямо сейчас какой-то парень раз за разом повторяет одну и ту же строчку: “Я не могу жить без своей души”.

“Я не могу жить”. – “Нет, давай сначала, было лучше, если четче произнести «Я не»”.

“Я не могу жить”. – “Хорошо, но давай еще раз”.

“Я не могу. Я не могу”.

“Я не”. – “Надо подольше потянуть «е»”.

Джо ушла, хлопнув дверью – словно это подъемный мост, и теперь между ними ров, крокодилы и звон оружия.

Лорис слышит, как она уходит, думает, что больше не способен выносить эту отвратительную музыку, эти мерзкие слова, ему хочется стучать в стену в знак презрения. Но он вспоминает об опечатке, обо всех пропущенных пробелах, лишних удвоенных буквах, слетевших красных строках, незакрытых скобках, запятых между подлежащим и сказуемым – обо всех своих ошибках.

Тогда по зову его разума снова появляется Беда и садится на кровать. Она переоделась, кажется, на ней туника, вроде тех, которые его мать носит на море, под тканью просматривается изменившаяся кожа, костные пластины, как у крокодила, у нее выросли усики, как у божьей коровки, и клыки, как у леопарда. Она – совокупность всех животных и источает запах жасмина с какой-то свежей нотой, напоминающей цитрусовые.

Она говорит Лорису:

– Возможно, нам понадобятся ножницы и щипцы, возможно, понадобится опуститься ниже пупка, провести четкую линию и разрезать отсюда досюда – ведь у тебя в животе бомба, это без сомнений, она тикает – тик-так, тик-так.

И вот-вот взорвется.

Подвал напоминал пещеру, а бойлерная – беззубый рот; небольшое пространство, где Темпеста хранил вино, служило входом в лабиринт, который, если пройти его от начала до конца, вел прямо к океану.

Ржавым велосипедом уже никто не пользовался, письменный стол прадеда съели личинки древесных жуков, поэтому он ожидал, пока его обработают уксусом и лимонным соком, ви́на, не дождавшись, пока вырастут в цене, стали отдавать марсалой и покрылись таким слоем пыли, какого Лорис не видел нигде более, сапоги для работы в огороде стояли на старой газете рядом с дверью, на стенах висело множество инструментов и приспособлений: щипцы, отвертки, молотки с деревянными ручками, в полиэтиленовых пакетах лежали гвозди и мебельные ролики, в коробках – куча пакетиков с семенами, которые сажали каждый сезон, бабушкиных шелковых ночных рубашек с кружевами, ведь никогда не знаешь, вдруг завтра что-нибудь пригодится.

Котел шумел, издавая звук наподобие судового двигателя, Лорис зажмурился и представил, что он в открытом море: пассажирские каюты, оркестр, играющий венский вальс на главной палубе, столкновение с айсбергом, на воду спускают шлюпки, но в них могут сесть только богачи, остальные остались на нижних палубах, им ход закрыт, они тонут, а ледяная гора похожа на огромный бриллиант.

Но на самом деле утонули, перевернувшись кверху ножками, тараканы, которых Темпеста потравил ядом. Лорису нравилось считать, сколько их полегло, сколько убитых и раненых насчитывается от двери до угла по левой стороне. Пол здесь как в гараже, стены шершавые, можно покорябать руки, Лорис еще маленький, у него в руках палочка, он подносит ее к тельцу одного из тараканов, рассматривает его черные усы и обращенный к потолку живот.

– Почему они так делают? – спрашивает он у дедушки.

– Кто? – уточняет тот.

– Эти насекомые, – отвечает Лорис.

Он шевелит палочкой, подталкивая ножку таракана, и чувствует прилив адреналина. Вполне могло случиться, что тот выжил и начал бы корчиться, тогда мальчик бы закричал от страха и убежал, а потом вернулся и снова взглянул на таракана, предпринял еще одну попытку, потому что в этом и состояла его миссия: любой ценой выяснить, кто спасся после кораблекрушения.

– Они точно умерли, – заметил Темпеста, доставая из коробки какой-то предмет. Он нагнулся над непонятными проводами, предварительно притащив пару сушилок для белья, которые больше не использовал по назначению.

– Да, но почему они ложатся на спину?

Таракан умер, сколько ни трогай его ножки, – ничего не происходило, тельце похолодело, сраженное средством от насекомых со специальной точечной насадкой.

– Люди, когда умирают, тоже не стоят столбом, – ответил Темпеста и вытащил наружу первый из зеленых проводов, спутанный клубок маленьких лампочек и электрических цепей.

Лорис задумался и мысленно согласился с ним.

– Они все утонули! – пронзительно воскликнул он. Он все внимательно проверил: на борту не было спасательных жилетов, море стало гладкое и черное, ни один таракан не уцелел.

– Молодец, а теперь иди помоги мне: возьми эти украшения и начни распутывать.

Темпеста протянул Лорису коробку, тот сел на корточки, заглянул внутрь, отодвинул в сторону мишуру – золотистая, ярко-синяя, розовая – и обнаружил под ней электрическую гирлянду, самую хрупкую, взял ее в руки и, устроившись на полу, нашел начало, терпеливо распутал – вверх-вниз, вверх-вниз, осторожно – узел, разложил на полу в длину, отнес Темпесте, чтобы закрепить ее на сушилке при помощи прищепки.

– Нужно, чтобы они отвиселись, – пояснил он.

Дедушка повторял эти действия каждый год, как будто желая убедиться, что Лорис понимает, зачем нужен этот ритуал, именно эти этапы, эти неизменные шаги, и мальчик кивнул.

– А что потом? – спросил он, хотя сам помнил, что идет следом, но ему нравилось, когда Темпеста озвучивал последовательность действий снова и снова, каждые двенадцать месяцев: такая у них традиция на Рождество, на самый любимый праздник.

– Потом нужно их проверить и посмотреть, какие работают, а какие нет, заменить перегоревшие лампочки, подкрасить эмалью те, что выцвели. Повесь пока мишуру на вешалку, пусть проветрится, – добавил он.

Лорис тут же повиновался, ведь указания Темпесты следовало исполнять с точностью: эти правила сложились за время их долгого, почти бесконечного пребывания вместе.

– А какое Рождество в Африке? – поинтересовался внук, стараясь забросить мишуру на крючки, но те висели слишком высоко; он предпринял несколько попыток, Темпеста дал ему возможность раз за разом повторить действия: помочь ему было бы слишком просто, нужно научиться справляться с трудностями и проявлять самостоятельность, потому что дедушка не всегда будет рядом и не поднимет его на нужную высоту.

– Жаркое, очень жаркое, – Темпеста положил на пол несколько связок гирлянд, похожих на розовые кусты.

– Это разве не странно – жаркое Рождество?

– Когда оно всегда жаркое – нет.

Лорис кивнул в знак согласия: и то правда.

Он любил размышлять о долгой жизни своего дедушки, об истории его семьи, которую знал лишь из баек, например о Рождестве под эвкалиптами и пальмами, о мясе антилоп, которое мариновали в вине и тушили, о ракушках размером с кулак. Ему нравилось писать в школьных сочинениях, что его отец родился в Асмэре, а Темпеста работал на американцев, строил автомобильные дороги в пустыне. Жизнь других людей не была такой сказочной, а их – очень даже была.

– В тех краях в полночь все ходили на службу в церковь, – рассказывал дедушка. – Но я туда не ходил, мне больше нравилось прятаться в буфете, – добавлял он.

Чтобы видеться с внуком каждый день, он садился за руль и проделывал путь от городка Санта-Мария-ди-Галерия до Оттавии, забирал Лориса на своем коричневом “мерседесе” с салоном, обитым кожей майонезного цвета: мальчик чувствовал свое превосходство над другими, ведь ни у кого другого не было такой машины, символизировавшей древность их рода.

Тем вечером дедушка, как обычно, привез Лориса к родителям и оставил его у дома под номером двадцать три. Мама ждала у двери, она помахала свекру рукой в знак приветствия, притянула к себе мальчика, дотронулась до его щеки и сказала:

– Что-то ты холодный.

Лорис отмахнулся от нее и побежал наверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку.

– Мы сегодня топили тараканов! – радостно объявил он, перешагнув порог квартиры. Мама догнала его и тут же потащила в ванную, заставила помыть руки – один раз, два, три.

– Хватит ему таскать тебя в этот подвал, там холодно и грязно. – Она терла ему подушечки пальцев, и казалось, что мыло царапает кожу, что это мытье – проявление злобы. Лорис попытался высвободиться: мама стирала все следы его приключений, героических поступков и побед.

– Корабль утонул, никто не выжил, – пробормотал он.

Мама переспросила, что он сказал, а то уже начал говорить сам с собой, одежду нужно снять, если он притащил в дом таракана и тот где-нибудь спрячется и отложит яйца, тараканов станет три, четыре, пять, тысяча, они поселятся в кровати и будут плавать в чашке, в кофе с молоком.

За ужином Лорис чувствовал, как у него зудят пальцы, через несколько дней начнется учеба, и он будет видеть дедушку все реже, возможно, раз в неделю, пропустит включение гирлянд, а это самое интересное. Он сказал об этом родителям.

– Он уже начал возиться с гирляндами? – Сандро смотрел, как качаются черные растрепанные кудри Лориса – ни у него, ни у жены таких не было, и заметил, что сын насупился, закрыл перед ним дверь на железный засов, замкнулся в своих выдуманных языках, упорствуя в фантазиях и восставая против действительности.

– Обычно мы это делаем в августе, в этот раз даже позже начали.

Лорис зачерпнул ложкой пасту с соусом и почувствовал резкий вкус чеснока на зубах, принялся искать на столе какую-нибудь надпись, обнаружил ее на этикетке оливкового масла и прочел: “Хранить в сухом и темном месте вдали от источников тепла”.

– Лорис, перестань! – осадил его Сандро и убрал из его поля зрения бутылку, переставив ее на другой конец стола.

– Можно мне почитать перед сном? – нахмурившись, спросил мальчик и ощутил, как в животе бурлит недовольство: когда ему в чем-то отказывали, он становился раздражительным, неуправляемым.

– Почитаем вместе, самое позднее до десяти, – ответила Клара: она собиралась выступить в роли надзирателя, погасить свет и заставить исчезнуть буквы, предложения, вопросительные знаки.

– Нет, я буду читать один, – сказал Лорис и вцепился зубами в большой палец на руке, откусил кусочек кожи и с людоедским удовольствием принялся жевать его.

Тогда начались пререкания – да, нет, – капризы, потому что в споре не удалось победить, крики, слезы, изнеможение, и в конце концов мама отнесла его в комнату, вернула ему “Остров сокровищ”, чтобы он успокоился, повторила, что не нужно слишком усердствовать, иначе будут болеть глаза и голова.

Когда ей показалось, что Лорис спит, она снова забрала книгу.

Он открыл глаза в темноте и подумал о Джиме, о том, что, должно быть, родиться в семье, держащей трактир “Адмирал Бенбоу”, – нечто совершенно невиданное и потрясающее.

Не сумев уснуть, он стал перебирать в памяти названия выпусков комикса “Текс”, которые лежали стопкой в туалете у Темпесты: желтая рубашка, ковбойская шляпа, ружье на плече – “Смотри в оба!”, “Трагедия в цирке”, “Кровь на дороге”, “Эль Пасо”, “Закон сильнейшего”, “Изумрудный остров”. Очень длинный список, который можно было прочесть и наизусть, и с закрытыми глазами, и в темноте. Прочесть можно было все, даже воспоминания.

– Мне не нравится, что Лорис торчит в подвале, ты должен сказать об этом отцу.

Клара прислонилась к дивану и взглянула на книжный шкаф, в котором ничего не осталось, похожий на пустыню, где раньше обитали нереализованные стремления.

Им пришлось убрать все книги на антресоли, чтобы Лорис до них не добрался, с тех пор как по требованию психолога запретили ему читать без присмотра.

Клара любила книги, без их присутствия она чувствовала себя нагой, а квартира казалась промерзшей лачугой.

– На дворе только сентябрь… – произнес Сандро. Он все еще думал о рождественских гирляндах, о Темпесте и пятнах на его руках, о шраме в форме косого креста, видневшемся сзади на шее, о его непробиваемом упрямстве, которое не ослабевало с возрастом.