Лейла, или Осада Гренады

Глава III

Влюбленные

Расставшись с Альмаменом, Муса направился к холму, расположенному напротив той возвышенности, которую, как короной, увенчивали здания и башни Альгамбры. Там, куда направился Муса, находились дома знатных и богатых жителей Гренады. Он выбирал самые отдаленные и пустынные улицы и наконец на холме остановился перед низкой и длинной стеной, окружавшей сады какого-то богатого владельца. Долго и робко озирался принц вокруг. Все было тихо, и только временами эта безмолвная тишина нарушалась или всплеском серебристых вод в фонтанах, или минутным дуновением ветра, который веял со снежных вершин Сьерра-Невады и заставлял слегка дрожать ароматную зелень апельсиновых и лимонных деревьев.

Сердце мавра сильно билось. Он не стал долго медлить, перескочил через стену и очутился на цветущей поляне, похожей на пестрый ковер и осененной группами ветвистых деревьев с густой темной зеленью, среди которой виднелись сочные золотистые плоды.

Он пошел далее и наконец остановился перед домом, архитектура которого показывала, что он был построен еще до вторжения мавров в Испанию. Нижняя часть строения состояла из низких аркад с тяжелыми и почерневшими от времени колоннами, по большей части скрытыми множеством роз и разнообразных кустарников. Окна с решетками, находившиеся над ними, выходили на большие балконы, украшенные в мавританском вкусе и являвшиеся пристройкой недавних времен. Только в одном из верхних покоев виднелся свет. Остальную часть дома покрывал густой сумрак ночи, и казалось, что все обитатели жилища уже давно спали. Мавр подкрался к тому окну, в котором мелькал огонек, и после минутного безмолвия запел арабскую песню, но таким тихим голосом, что казалось, он шептал, а не пел.

Серенада

Когда принц закончил, одна из решеток тихо отворилась, и на балконе показалась женская фигура.

– О Лейла! – произнес мавр. – Я вижу тебя, и я блаженствую!

– Тише, – отвечала Лейла, – говори тише и не оставайся здесь долго: я боюсь, как бы нас кто-нибудь не увидел. И еще я боюсь, – добавила она дрожащим голосом, – что мы видимся теперь в последний раз!

– О великий Пророк! – вскричал Муса, и его возглас был исполнен страсти. – Что я слышу? Зачем эта таинственность? Почему я не имею права знать ни того, к какому народу ты принадлежишь, ни твоего сословия, ни имени твоих родителей? Неужели ты думаешь, прелестная Лейла, что в Гренаде есть такой знатный дом, который может отвергнуть союз с Мусой ибн Абиль Гассаном? – Он продолжал уже тише и нежнее: – А если не это, то что же может препятствовать нашему браку? Поверь, что ты всегда будешь прекрасным цветком для сердца моего. И мне все равно, где этот цветок родился – на горной вершине, по соседству с гнездами царственных орлов, или в долине у ее подножия.

– Увы! – отвечала Лейла, проливая горькие слезы. – Покров тайны, который так тебе не нравится, закрывает мое прошлое не только от тебя, но и от меня самой. Сколько раз я говорила тебе, что ничего не знаю ни о месте своего рождения, ни о своем детстве. Во мне живет лишь туманное воспоминание об отдаленных жарких странах, где среди песков пустыни вечный кедр гордо вздымает свою вершину и где верблюд, бродящий по изнуренной зноем земле, питается растениями, увядшими от палящих лучей солнца. Мне кажется, у меня тогда была мать: заботливые попечения окружали меня, и под звуки сладостных песен я погружалась в сон.

– Душа твоей матери переселилась в мою душу, – с нежностью сказал мавр.

Лейла продолжала:

– Перенесенная волей судьбы сюда, я из детства перешла в пору юности, и с тех пор уже никогда не покидала эти края. Невольницы предупреждают мои малейшие желания, а люди, изведавшие и богатство, и бедность, которой я не знала, говорили, что меня окружают сокровища и великолепие, достойные царицы. Но у меня нет, или, по крайней мере, я не знаю своих родственников, кроме отца. Мой отец, всегда мрачный и молчаливый, посещает меня редко, очень редко, – часто проходят целые месяцы, и я не вижу его. Однако ж я чувствую, что он меня любит. До того, как я узнала тебя, Муса, я считала счастливейшими те минуты своей жизни, когда слышала его приближающиеся шаги и бросалась в отцовские объятия, нарушавшие мое одиночество.

– И ты все еще не можешь назвать мне имя своего отца?

– Не только я, но и никто из живущих в этом доме не знает его, кроме, может быть, Химена, того дряхлого старика, который присматривает за невольниками и наводит на меня страх и смятение одним своим взглядом.

– Это странно, – произнес Мавр, погруженный в раздумья, – однако ж почему ты думаешь, что о нашей любви кто-то узнал и может препятствовать нашим свиданиям?

– Тише! Я так боюсь, потому что Химен сегодня был у меня. «Лукавая дева, – сказал он, – в наших садах замечены следы мужчины. И если это станет известно твоему отцу, то имей в виду, что в тот день ты последний раз увидишь Гренаду». Я вся дрожала, и он, вероятно, увидев это, прибавил несколько ласковее: «Заметь, что тебе скорее позволят выйти замуж за бешеного тигра, нежели за знатнейшего из мавританских воинов! Остерегись же!» И, сказав это, он удалился. О Муса! – говорила Лейла, в отчаянии заламывая руки, переполненная любовью. – Горестные предчувствия наполняют мое сердце, и мрачная, грозная судьба представляется мне!

– Клянусь головой моего отца, что эти препятствия только усиливают во мне пламенную любовь! Ты будешь моей, даже если б тысячи врагов вставали передо мной на каждом шагу по пути к тебе!

Но мавр, в этой речи давший волю своему пылкому и благородному сердцу, едва успел произнести финальные слова, как вдруг копье, пущенное невидимой рукой, пролетело совсем близко возле его лица и воткнулось в дерево неподалеку.

– Беги! Беги! Спасайся! Да сохранит тебя Бог! – вскричала Лейла и поспешно скрылась в свою комнату.

Мавр не стал ждать последствий новой, более удачной попытки: он отпрянул в сторону. Но его воинственная натура повлекла его не прочь от врага, а навстречу опасности. С обнаженной саблей, едва сдерживая крик ярости, готовый сорваться с уст, Муса бросился в ту сторону, откуда прилетело копье. Осторожно и внимательно осмотрел он всю окрестность, но взгляд его, хоть и привыкший различать воинские засады, столь обыкновенные у мавров, нигде не обнаружил никакого признака жизни, нигде не встретил живого существа. С досадой и негодованием Муса прекратил поиски и хотел удалиться, но лишь только он влез на стену, как вдруг из сада раздался тихий, но резкий и явственно слышимый голос.

– Тебе сохранили жизнь, – произнес он, – но, может быть, только для того, чтоб тебя постигла участь более страшная!

Глава IV

Отец и дочь

Убранство комнаты, в которой скрылась Лейла, имело нечто общее с обстановкой всего дома, совершенно не похожего на жилища гренадских мавров. Здесь просматривалось более монументальное и, если можно употребить это выражение, египетское великолепие. Стены были увешаны восточными тканями, шитыми золотом по самому темному пурпуру. Странные слова, по-видимому на чужом языке, были начертаны на карнизах и на низком потолке. Четырехугольные колонны поддерживали его, а вокруг них вились змеи-украшения, расцвеченные золотом и эмалью. Глаза этих змей, сделанные из огромных изумрудов, отливали зеленым, почти живым блеском. На мраморных столах были разбросаны разные книги и музыкальные инструменты, а озаряла все это одинокая серебряная лампада, разливая по комнате свой слабый и тусклый свет. В целом обстановка, хоть и великолепная, но мрачная, странная и наводящая тоску, казалась более свойственной или холодным странам норманнов, или, наоборот, более южным широтам. Это было похоже на комнату в массивных каменных зданиях, издревле защищавших жителей Фив и Мемфиса от знойных лучей африканского солнца. Однако это жилище оказалось под прозрачным небосклоном Андалузии и ничем не напоминало легкие, восхитительные павильоны во дворцах изящных обитателей Гренады.

Лейла стояла в этой комнате, бледная и неподвижная. Губы ее были чуть приоткрыты, а руки сложены на груди. Девушка затаила дыхание и прислушивалась к малейшему шороху: невозможно было представить себе более подходящего образца для картины, изображающей прелестную и сияющую пери, плененную в замке мрачного и злобного демона или джинна.

Легкий стан ее полностью соответствовал всем канонам женской красоты и носил на себе отпечаток той легкой, волшебной грации, которую скульптор, изображая неземные существа, стремится воспроизвести в статуях. Ее волосы, длинные и густые, были почти черного цвета, но легкий золотистый оттенок скрашивал эту черноту, обычную у азиатов, а бледноватый, но равномерно светлый цвет лица мог бы назваться прелестным даже у северных народов. Черты этого лица, имеющего форму слегка вытянутого овала, составляли меж собой редкую гармонию, а за полными, румяными губами открывались зубы ослепительной белизны, затмевающей даже белизну жемчуга. Но главная прелесть этого очаровательного лица заключалась в его выражении, которое говорило о мягкости и чистоте сердца, а также о способности к сопереживанию, что редко встретишь у совершенных красавиц, безжалостных и эгоистичных, а особенно – у изнеженных и сладострастных мавританок. В довершение всего Лейла была умна и образованна, то есть прекрасная оболочка оказалась наполнена прекрасным содержанием.

Прошло несколько минут в ужасной тишине. Лейла снова подкралась к окну и открыла его, чтобы оглядеть сад. Вдруг на лугу, озаренном ярким сиянием луны, показалась тень. Вдали, между деревьями, мелькнул высокий и величественный силуэт ее возлюбленного в ту самую минуту, когда после тщетных поисков врага мавр устремил пламенные взоры к окну Лейлы. Ветви и густая зелень скоро опять скрыли его, но Лейла видела достаточно – она возвратилась в комнату, слезы благодарности побежали по ее щекам. Она упала на колени на одну из подушек, разбросанных по полу, и произнесла:

– О Бог отцов моих[21], благодарю Тебя – он спасен! – Лейла вдруг замолчала, решая мучительный вопрос: – Но имею ли я право молиться за того, кого люблю?.. Я и он поклоняемся не одному и тому же Богу. Мой возлюбленный поклоняется Аллаху, а меня учили презирать эту веру и гнушаться ею! Увы! Чем это кончится? О роковой час, когда мой возлюбленный впервые увидел меня в этих садах, перескочил через стену и сказал Лейле, что ее любит герой, чья рука служит щитом Гренаде и чье имя благословляют все жители! О горе мне! Горе!

Несчастная Лейла закрыла лицо руками и забыла обо всем в своей печали, сотрясаемая беззвучными рыданиями. Прошло некоторое время, никто не нарушил ее безмолвной печали, но вдруг расшитая золотом пурпурная ткань на одной из стен тихо приподнялись, и человек весьма примечательной наружности вошел в комнату. Заметив, что девушка чем-то сильно расстроена, он остановился и устремил на нее взгляд, в котором, казалось, сожаление и нежность боролись с обычной строгостью и суровостью.

– Лейла! – позвал незнакомец.

Лейла вскочила, и яркий румянец вспыхнул на ее щеках. Она торопливо вытирала слезы, продолжавшие литься, и приблизилась, тщетно стараясь улыбнуться.

– Отец, как я рада!

Незнакомец опустился на одну из подушек, разбросанных по полу, и велел дочери сесть рядом.

– Слезы еще свежи на щеках твоих, – произнес он мрачным тоном. – Слезы – общий удел народа нашего. Наши дщери рождены для слез, сыны наши – для стенаний. Пеплом покрылись главы сильных, и потоки слез истекают из очей красоты! О, если б мы только могли сразиться с врагами нашими, если б мы могли дерзнуть, могли поднять главы наши, соединиться и восстать против оков, наложенных на нас нечестивцами магометанами! Увы! Этому не бывать. Но один человек отомстит за целый народ!

Потемневшее лицо отца Лейлы, хорошо приспособленное для выражения сильных чувств, приняло страшный вид. Гнев и ярость отобразились во всех чертах. Лоб нахмурился, рот судорожно сжался, но этот припадок был непродолжителен, и Лейла, пораженная такой бурей страстей, едва успела испугаться, а лицо отца уже снова выражало спокойную суровость.

– Но оставим эти рассуждения, – сказал он. – Не юности и не женщинам суждено заниматься подобными делами. Лейла, тебя воспитывали с нежностью, учили старательно. Может быть, я казался тебе строгим и суровым, но я охотно пролил бы последние капли своей крови, чтоб защитить твою юность от малейшей грусти и печали. Выслушай меня внимательно. Чтобы ты однажды сделалась достойной твоего народа и чтобы часы твоей жизни не протекали в праздности и тягостном безделье, тебе даны знания, которые обычно девушкам не преподают. Не суждено тебе предаваться сладострастным забавам мавританок, не суждено тебе знать их блудные песни, их мерзостную пляску. Нет, твои нежные руки приучены только к положению, которое природа предназначила для поклонения Творцу вселенной. Твой голос знает только песнопения потерянного отечества твоего, хранящие память о наших бедствиях, украшенные именами наших героев и священной торжественностью наших молитв. Книги и поучения мудрецов наших сообщили тебе самое важное из наших знаний и из истории нашей, что может возвысить твою душу, что может наполнить твое сердце сочувствием к святому делу. Понимаешь ли ты меня, Лейла?

Девушка, пораженная и удивленная, потому что она никогда не слышала от отца своего ничего подобного, кивнула с таким серьезным видом, которым, казалось, он был доволен. И незнакомец продолжал изменившимся, глухим и торжественным голосом:

– Проклинай же угнетателей! Дщерь великого еврейского народа, встань и кляни мавританского гонителя!

Сказав это, отец Лейлы встал, поднял правую руку, а левую положил на плечо девушки. Но она в ужасном, безмолвном замешательстве устремила взоры на его лицо, а затем упала к ногам отца и, сжимая его колени, произнесла умоляющим голосом едва различимые слова:

– Пощади меня! Пощади!

Еврей – ибо незнакомец был не кто иной, как представитель этого народа, – бросил на лежавшую у ног его девушку взгляд, исполненный ярости и презрения. Рука еврея схватилась за кинжал, он уже до половины обнажил его, но с проклятием опять вложил в ножны. Наконец, после некоторого размышления, этот человек снова извлек из ножен оружие и бросил на пол возле девушки.

– Блудная дщерь! – произнес он голосом, которому тщетно хотел придать выражение спокойствия. – Если ты допустила в твое сердце хоть одну недостойную мысль о мавританском язычнике, то возьми этот нож и вырви, вырежи ее с корнем. Ты избавишь меня от труда, недостойного моей руки.

Еврей поспешно высвободился из умоляющих объятий и оставил несчастную девушку одну и в глубоком беспамятстве.

Глава V

Честолюбие и преступление

Выйдя из комнаты Лейлы и спускаясь по широкой лестнице, еврей встретил старика в просторной шелковой одежде, отороченной мехом. На лице этого дряхлого человека, уже увядшем и покрытом глубокими морщинами, жизнь, по-видимому, едва боролась с приближающейся смертью – так бледно, худо и мертвенно было оно.

– Химен, – произнес еврей, – мой верный и любимый слуга, следуй за мной в подземелье.

Израильтянин не стал ждать ответа, а быстрыми шагами продолжал путь через разные дворы и переходы, пока наконец не очутился в узком, мрачном и сыром проходе, по-видимому, высеченном в природной скале.

Крепкая и тяжелая дверь, преграждавшая вход, которую общими усилиями ста человек не удалось бы сдвинуть с места, отворилась, как только еврей слегка коснулся тайной пружины. Он взял медную лампу, горевшую рядом в нише, и с видимым нетерпением подождал отставшего старика, после чего запер дверь и шел довольно долго извилистым тоннелем, пока не остановился у одного места скалы, с виду ничем не отличавшегося от остальной части.

Новая дверь, которую еврей теперь открывал, была так искусно сделана и скрыта в толще камня, но в то же время так быстро повиновалась движению руки, что казалось, словно в самом деле скала сдвинулась силой волшебства. За дверью показалась круглая пещера, освещенная медными лампами. Стены были увешаны тонкими шкурами, и такие же шкуры устилали пол, а сверху валялись подушки из того же материала. На каменных колоннах, грубо вырубленных из цельной скалы, висело древнее, заржавленное оружие разнообразной формы. В больших железных футлярах лежали закрытые рукописи. Множество странных и неведомых инструментов и машин (в которых новейшая наука, возможно, узнала бы оборудование для химических опытов) придавало этому глухому уголку какой-то волшебный и таинственный вид.

Еврей порывисто улегся на кожаной софе, а за ним вошел старик и запер дверь.

– Химен, – вскричал еврей, – налей мне вина! Оно услаждает душу и подкрепляет тело, а я нуждаюсь и в том и в другом.

Химен, подойдя к одной из ниш подземелья, вынул оттуда бутыль и кубок. Старик налил до краев в чашу напиток из винограда плодоносной долины, окружавшей Гренаду, и подал своему господину. Напиток этот, по-видимому, оказал оживляющее и укрепляющее действие.

– Старик, – сказал еврей, с глубоким и тяжелым вздохом осушив свой кубок, – наливай и себе. Пей, пока кровь в твоих жилах не помолодеет. Клянусь святым храмом[22], я желал бы, чтоб пламя и огонь вливались в грудь вместе с этим питьем!

Химен повиновался, но не совсем: он только пригубил вино и опять поставил чашу на место.

– Химен, – продолжал еврей, – сколько братьев наших замучено алчными царями мавританскими с тех пор, как ты впервые поселился в этом городе?

Он сам знал ответ на свой вопрос, но стремился распалить в себе гнев, слушая о злодеяниях ненавистных ему мавров из чужих уст.

– Три тысячи. Это число стало таким прошлой зимой по велению визиря Юсуфа. Имущество этих несчастных, все их сокровища обращены в оружие. Этими деньгами оплачены мечи и стрелы, направленные против псов галилейских[23].

– Три тысячи и не более? Только три тысячи? Я желал бы, чтоб это число удвоилось. Ведь час мести уже наступил, и враги заплатят сверх меры за каждого!

– И за брата, и за сына, и за внука моего в том числе, – произнес старик, и лицо его еще больше помертвело.

– Мы воздвигнем им достойные памятники! По крайней мере, уже никто не скажет, что евреи скупы на мщение.

– Но прости меня, благородный вождь угнетенного народа: неужели ты думаешь, что надменные и наглые назареи будут менее безбожных аравитян грабить нас и помыкать нами?

– Да будут прокляты и те и другие! – ответил еврей. – Однако первые обнадеживали нас своими обещаниями. Я же говорил тебе, что видел Фердинанда и его гордую королеву. Они уверяли меня, что предоставят нам такие права и преимущества, каких мы еще не знали в Европе.

– И они не коснутся нашей торговли, наших барышей? Не тронут нашего золота?

– Стыдись! – в ярости вскричал еврей, вскочив с софы и топая ногами. – Я вверг бы в преисподнюю золото всего мира! Эта жадность к золоту, эта ничтожная, низменная, проклятая страсть исказила души и сердца всего народа нашего и отнимает у него облик человеческий! Как часто видел я величественные лица потомков древних героев наших – лица, носящие на себе отпечаток восточного благородства, подобающие царям и вождям. Однако эти лица искажены и обезображены морщинами от множества ничтожных забот! Я видел могучую фигуру, согбенную, подобно телу пресмыкающегося червя, перед каким-нибудь ничтожным торгашом. Я слышал голос, способный отдавать зычные приказы, повелевать войсками, но произносящий раболепные слова, выражающие низменный страх или еще более низменную надежду. Как часто я вопрошал себя тогда: точно ли в моих жилах струится кровь народа Израиля? И я воссылал благодарственные молитвы великому Иегове, избавившему меня, по крайней мере, от того проклятия, которое обесчестило моих братьев и обратило их в алчных барышников и подлых рабов!

Химен благоразумно удержался от ответа на порывистые высказывания, с которыми не был согласен и которых не понимал. А после непродолжительного молчания, старик вернул беседу в прежнее русло:

– Итак, чтобы отмстить маврам, ты решаешься поверить обманчивым обещаниям хитрых назареев?

– О, кровь человеческая достигла до небес и скопилась в грозовые облака, висящие над этим преступным и обреченным городом! Но теперь, Химен, у меня есть еще одна причина, заставляющая меня ненавидеть мавров: тот цветок, который я лелеял и берег, – хищник хотел оторвать его от моего сердца. Лейла – ты плохо стерег ее, Химен. И если б мы с тобой не были связаны общим умыслом против врагов наших, то клянусь: лучи восходящего солнца осветили бы твой труп в волнах Дарро!

– Могущественный господин! – отвечал Химен. – Если ты, мудрейший из всего народа нашего, проницательный и провидящий, не в состоянии уберечь от любовного пламени сердце девушки, то можешь ли ты вменять это в вину мне, бедному старику с подслеповатым взором и притупившимся чутьем?

Еврей не отвечал и, по-видимому, не слышал этого возражения. Он, казалось, был слишком занят собственными мыслями, и, рассуждая сам с собой, произнес:

– Это необходимо. Жертва велика, опасность огромна, но здесь она еще ближе. Химен, – продолжал он громким голосом, – уверен ли ты, что даже единоплеменники и единоверцы мои не знают, что я – один из них? Если бы кто-то мог раскрыть мое презираемое происхождение или мою истинную веру, то мавры тотчас растерзали бы меня как обманщика; и все искусство каббалы[24] не спасло бы меня от неминуемой смерти.

– Не сомневайся, великий учитель: твоя тайна не известна никому в Гренаде, кроме твоего верного Химена.

– Тогда я могу мечтать и надеяться на успех. Теперь к делу: эту ночь я должен провести в трудах.

Еврей, снова усевшись на софу, придвинул к себе низкий столик с некоторыми из тех странных инструментов, упомянутых нами, а также окружил себя различными книгами. Старик лежал на шкуре рядом, почти у ног своего господина, готовый повиноваться его малейшему знаку, но выглядел застывшим, как окоченелый труп: так бледен был померкший цвет его лица и так неподвижно оставалось его дряхлое тело. Все это выглядело, как будто волшебник занят своим ремеслом, а рядом – мертвец, вызванный таинственной магией из недр могилы для исполнения его велений.

Из предыдущей беседы читатель легко может понять, что еврей, в котором он верно распознал Альмамена, только что возвратившегося из Альгамбры, обладал чертами характера, не свойственными его племени. Ведя свой род от древних евреев тех времен, когда Израиль был могущественным, и обладая несметным богатством, перед которым меркнут все сокровища готских королей, этот примечательный человек провел свою юность, занимаясь не торговлей, столь привычной его народу, а в путешествиях и самообразовании.

Он был уроженцем Гренады. В детстве стал свидетелем смерти своего отца, замученного покойным эмиром Муллой Абуль-Хасаном[25] не за преступления, а только из-за огромного богатства, которое мавры хотели прибрать к рукам. Мальчик видел, как убийцы вскрыли тело и искали в нем драгоценные камни, якобы проглоченные покойным, – видел и, еще будучи ребенком, дал клятву отомстить. Дальний родственник увез его в страну, где не было таких яростных гонений, а искусство, с которым евреи умеют скрывать свое богатство, разделяя его по разным городам, сберегло Альмамену сокровища, не доставшиеся гренадскому тирану.