— Десятки, — ответила Элинор, опускаясь на корточки у края спирали. — Может, сотни. Смотрите, как уложены. Черепа все направлены к центру. Грудные клетки развёрнуты в одну сторону. Это не захоронение. Это... карта. Или антенна.

— Антенна? — переспросил я.

— Да. — Она поднялась и посмотрела на меня, и в её глазах я впервые увидел проблеск страха. — Если этот чёрный минерал поглощает звук, то кости — это проводники. Кость резонирует. Если уложить достаточное количество костей определённым образом, можно создать акустический волновод. Что-то вроде направленной антенны. Которая передаёт сигнал. Или принимает его.

— Или усиливает, — прошептал Леонард.

Свет наших фонарей заметался по стенам. И тогда я увидел, что чёрный минерал здесь покрывал не отдельные участки, а сплошным слоем весь свод пещеры — матовый, абсолютно не отражающий, похожий на застывшую нефть или на самую суть тьмы, обретшую твёрдую форму. Воздух здесь был настолько плотным, что каждый вдох давался с трудом, а уши заложило так, будто я погрузился на дно океана.

— Инфразвук, — прошептал я, сверившись с портативным датчиком, который взял с собой. — Мы прямо над источником. Он бьёт из-под алтаря. Частота — одна десятая герца. Интервал — четыре и семь десятых. Те же параметры, что мы фиксировали ночью.

— Значит, мы на месте, — сказала Элинор. — Вопрос в том, что именно мы нашли.

И тут Леонард застыл. Его лицо, освещённое лучом моего фонаря, побелело. Очки сползли на кончик носа, но он, казалось, не замечал этого. Губы его беззвучно шевелились, а глаза были устремлены в одну точку — в самый центр спирального узора, туда, где покоился плоский чёрный камень.

— Леонард? — окликнул я его. — Что с вами? Вы меня слышите?

Он не ответил. Вместо этого он медленно поднял руку и прижал палец к губам в универсальном жесте тишины. Его глаза — широко раскрытые, неестественно блестящие — были устремлены на алтарь с выражением, которое я не мог назвать иначе как религиозный экстаз. А затем, всё так же беззвучно, одними губами, он прошептал слова, которые я скорее угадал, чем услышал:

— Оно говорит. Говорит, чтобы я замолчал. Говорит, что наш шум... причиняет ему боль.

— Что за чушь! — Элинор бросилась к нему, схватила за плечи и встряхнула — сильно, профессионально, как встряхивают человека на грани обморока. — Очнитесь, Уинслоу! Здесь никого нет, кроме нас!

— Вы не слышите, — ответил он, и его голос был тихим, но поразительно спокойным. — А я слышу. Оно прямо под нами. Огромное. Древнее. Оно спит, но наш шум мешает ему. Каждый наш шаг. Каждое слово. Даже мысли. Оно слышит наши мысли.

Я видел, как пальцы Элинор впились в ткань его куртки, как она пыталась достучаться до его разума, но Леонард не реагировал. Его остекленевшие глаза были полны не ужаса, а какого-то болезненного, экстатического восторга — такого же, какой я видел однажды у пациента психиатрической клиники, утверждавшего, что он слышит голоса ангелов. Тогда, помню, я подумал, что это одно из самых жутких зрелищ, какие мне доводилось видеть: человек, полностью утративший связь с реальностью, но уверенный, что обрёл высшую истину. Теперь это происходило с моим аспирантом.

— Уходим, — резко скомандовала Элинор. — Сейчас же. Мы не должны здесь находиться. Помогите мне его поднять.

Я уже хотел согласиться, но в этот момент мой датчик издал короткий, приглушённый сигнал. Я бросил взгляд на экран. Инфразвуковой ритм изменился. Он ускорился, стал чаще, и теперь каждая пульсация сопровождалась субгармоническим резонансом, который я физически ощущал как вибрацию в груди, в костях, в самом основании черепа. Словно огромное сердце, бившееся под нами, забилось чаще. Словно оно почувствовало нас.

— Оно просыпается, — произнёс Леонард с той же пугающей, безмятежной улыбкой. — Вы его разбудили.

А затем свет наших фонарей начал меркнуть.

Это происходило не одновременно. Лампы не гасли, как при отказе батарей — их свет становился всё более тусклым, словно тонул в черноте, которая сделалась вдруг осязаемой, вязкой, как смола. Я с ужасом понял, что тьма в пещере больше не была отсутствием света. Она была присутствием чего-то иного — чего-то, что активно поглощало и свет, и звук, и, казалось, саму надежду.

— Фонари! — крикнул я. — Держите фонари выше!

Но даже крик мой прозвучал глухо и плоско, как через подушку. Тьма сгущалась. Она наползала со всех сторон — не равномерно, а толчками, рывками, словно невидимая рука медленно закрывала диафрагму объектива. Я видел, как гаснет луч фонаря Элинор — не выключается, а именно гаснет, словно его пламя заливают водой. Видел, как мой собственный фонарь, ещё секунду назад светивший ярко, теперь даёт лишь слабое, желтоватое мерцание, едва пробивающееся сквозь сгустившийся мрак.

Элинор рывком развернула Леонарда к выходу и толкнула его в сторону прохода.

— Двигайтесь, Уинслоу! Шевелитесь, чёрт бы вас побрал!

Он пошёл, но походка его была неестественной — механической, дёрганой, как у марионетки, которую ведёт неумелый кукловод. Один шаг. Застыл. Ещё шаг. Снова застыл. Каждое движение давалось ему с видимым усилием, словно невидимые нити тянули его обратно, к алтарю, к спирали из костей, к сердцу пробуждающейся бездны. Я схватил рюкзак с оборудованием и последовал за ними.

За моей спиной, из глубины спирального узора, начал подниматься звук. Он не был громким — наоборот, он был едва различим, но именно эта почти-неслышимость и делала его невыносимым. Он напоминал шёпот, исходящий одновременно отовсюду и ниоткуда, шёпот, лишённый слов, но полный смысла, который мой разум отказывался расшифровывать. Позже я пытался вспомнить, на что это было похоже, и единственная аналогия, пришедшая мне в голову, была до смешного обыденной: так шумит море в раковине, приложенной к уху, — но усиленное во сто крат и направленное не наружу, а внутрь, в самую сердцевину сознания.

— Не слушайте! — бросила Элинор, карабкаясь по осыпающемуся склону. — Что бы вы ни слышали — не слушайте! Оно так действует. Сначала шёпот, потом голос, потом ты сам начинаешь ему подпевать!

— В Карлсбаде? — спросил я, задыхаясь.

— Да! — Она на мгновение обернулась, и её лицо, перепачканное пылью и потом, было лицом человека, который вспоминает то, что поклялся забыть. — Трое суток я слушала этот шёпот. Он обещал мне покой. Обещал, что если я перестану дышать, перестану думать, перестану быть, — всё закончится. Вся боль, весь страх. И я почти... я почти согласилась.

Мы выбрались на поверхность через пятнадцать минут, которые показались мне вечностью. Я никогда не забуду тот момент — серый свет утреннего неба, запах морской соли и сосновой смолы, крик чайки где-то вдалеке (первый настоящий крик птицы за всё время нашего пребывания здесь), — и контраст между этим живым, хоть и скудным миром, и тем, что осталось внизу, в каменной утробе. Леонард рухнул на колени у входа в пещеру, и его вырвало. Элинор стояла, прислонившись спиной к скале, и тяжело дышала. Её лицо, обычно непроницаемое, теперь выражало неприкрытый, животный страх.

— Профессор, — произнесла она, когда смогла говорить, и её голос дрожал. — То, что я видела в Карлсбаде... это было то же самое. Те же символы. Тот же... шёпот. Я думала, что сошла с ума. Думала, что это галлюцинации от обезвоживания и гипоксии. Мне даже психиатр так сказал — посттравматический синдром, сенсорная депривация, всё такое. — Она горько усмехнулась. — Четыре года терапии. Четыре года я убеждала себя, что мне всё померещилось. И вот, пожалуйста. — Она замолчала, и её серые глаза встретились с моими. — Это реально. И оно не хочет, чтобы мы здесь были.

Я хотел ответить что-то рациональное, что-то, что вернуло бы нас на твёрдую почву научного мировоззрения. Хотел сказать, что шёпот — это акустическая иллюзия, вызванная инфразвуковым резонансом в замкнутом пространстве, что символы на стенах могут быть следами неизвестной индейской культуры, что чёрный минерал — это, возможно, редкая аллотропная форма углерода, которую мы просто ещё не успели описать. Все эти объяснения вертелись у меня на языке, готовые сорваться. Но слова застряли в горле. Я мог лишь смотреть на то, как солнце, пробиваясь сквозь вездесущую белесую пелену, освещает мёртвый посёлок внизу, и думать о том, что мы обнаружили не геологическую аномалию, не неизвестный науке минерал и даже не древнее захоронение.

Мы обнаружили нечто, что бодрствовало — или, точнее, дремало чутким, тревожным сном, — ожидая, когда наступит подходящий момент. И этот момент, судя по ускорившемуся ритму инфразвука, мог наступить очень скоро.

Леонард тем временем поднялся на ноги. Он вытер рот рукавом куртки, поправил очки и посмотрел на нас. Его лицо всё ещё было бледным, но на губах играла слабая, рассеянная улыбка — та самая, от которой у меня по спине пробегал холод.

— Оно не злое, — произнёс он тихо, почти мечтательно. — Оно просто... устало. Ему нужна тишина. Полная тишина. Разве вы не понимаете? Мы с нашими голосами, с нашими машинами, с нашими мыслями... мы как комары, жужжащие над ухом спящего великана. Оно просто хочет, чтобы мы замолчали.

— Замолчали, — повторила Элинор, и в её голосе была ледяная ярость. — А эти кости в пещере? Они тоже просто «замолчали»?

Леонард перевёл на неё взгляд — долгий, спокойный, отсутствующий.

— Они были первыми, кто услышал, — сказал он. — Первыми, кто понял. И они добровольно отдали свой шум. Свой голос. Свою жизнь. Чтобы помочь Ему. Чтобы приблизить Тишину.

Элинор переглянулась со мной, и в её взгляде я прочёл то же, что чувствовал сам. Рассудок моего аспиранта, блестящего молодого инженера, только что дал трещину. И что-то подсказывало мне, что это была лишь первая трещина из многих, которые ещё предстояло пережить всем нам.

Когда мы возвращались в посёлок, я оглянулся на пещеру. Её зев всё так же чернел в скале, но теперь мне чудилось, что тьма внутри него слегка колышется, как поверхность воды, потревоженная невидимой рукой. Я ничего не сказал своим спутникам. Но в ту ночь, лёжа без сна в душном фургоне под аккомпанемент всё того же ритмичного инфразвука, я впервые за много лет — с тех самых пор, как хоронил жену и дочь, — почувствовал, что где-то в основании моего разума тоже открывается дверь. И из-за неё доносится тихий, настойчивый шёпот, призывающий меня просто остановиться. Перестать думать. Перестать слышать.

Замолчать.

Я встал с койки и подошёл к окну фургона. Снаружи было темно — ни луны, ни звёзд, только всё та же белёсая пелена, сквозь которую не пробивалось ни единого проблеска. Где-то на маяке тикал механизм, поддерживающий последнюю защиту этого проклятого места. Где-то в церкви Марта Кори, возможно, всё ещё молилась своему безмолвному богу. А где-то в двух милях к востоку, под скалой, в пещере, полной костей и чёрного минерала, нечто ждало.

И слушало.

Глава 3. Хранители шума

Остаток дня после нашего возвращения из пещеры прошёл в тягостном, выматывающем бездействии. Леонард сидел в углу фургона, завернувшись в плед, и почти не разговаривал; его глаза, всё ещё сохранявшие тот странный, мечтательный блеск, были устремлены в одну точку на потолке, а губы время от времени беззвучно шевелились, словно он продолжал беседу с кем-то невидимым. Один раз я попытался заговорить с ним — спросил, не хочет ли он чаю, — но он лишь медленно перевёл на меня взгляд, улыбнулся отсутствующей улыбкой и едва заметно покачал головой.

— Он всё ещё там, — произнёс я вполголоса, обращаясь к Элинор.

— Где — там? — Она не отрывалась от своего занятия.

— В пещере. Мыслями. А может, и не только мыслями.

Элинор, напротив, была непривычно молчалива и деятельна: она разбирала и чистила альпинистское снаряжение, хотя в этом не было нужды, и каждый резкий щелчок карабина, который обычно потонул бы в фоновом шуме, здесь разносился по всему фургону с неприятной, металлической отчётливостью. Я заметил, что её пальцы слегка дрожат — она пыталась скрыть это за быстрыми, рваными движениями.

— Вы в порядке? — спросил я, когда она уронила карабин в третий раз за пять минут.

— В полном. — Она подняла карабин и принялась протирать его ветошью с такой яростью, словно хотела стереть с металла что-то невидимое. — Просто не люблю сидеть без дела. И не люблю, когда то, что я считала галлюцинацией, оказывается реальностью. Вы знаете, сколько я потратила на психотерапевтов? Четыре года. Четыре года я платила людям, которые убеждали меня, что шёпот в Карлсбаде — это плод моего воображения, результат кислородного голодания и посттравматического стресса. И я им верила. Почти.

— А теперь?

— А теперь, — она швырнула ветошь на стол, — теперь я знаю, что мой психотерапевт ошибался. И это не радует.

Я попытался привести записи в порядок. Исписанные мелким почерком страницы блокнота пестрели графиками инфразвуковых колебаний, схемами пещерного комплекса и торопливыми пометками о чёрном минерале. Но чем дольше я вглядывался в собственные записи, тем сильнее крепло во мне ощущение, что вся наша методология, весь аппарат современной акустики, были здесь бесполезны — как песочные часы перед лицом океанского прилива. Мы измеряли следствия, но понятия не имели о причине.

— Расскажите мне о Карлсбаде, — попросил я, не оборачиваясь. — Если можете.

Элинор долго молчала. Я уже решил, что она не ответит, когда она вдруг заговорила — тихим, бесцветным голосом, лишённым её обычной резкости.

— Мы исследовали новый рукав. Глубокий, никем не картографированный. Шестеро. Я, мой руководитель, двое аспирантов и два техника. Обвал произошёл в три часа дня по местному времени. Мы оказались замурованы в полости размером с эту комнату. Запас воздуха — на трое суток, если дышать экономно. Связи с поверхностью не было. Света не было. Звука не было — только стук собственного сердца и шёпот.

— Шёпот?

— Да. Сначала я думала, что это кто-то из моих коллег. Но они все были без сознания — или уже мертвы. А шёпот продолжался. Он шёл из стен. Из камня. Он говорил мне... — она запнулась. — Он говорил, что если я перестану дышать, всё закончится. Что боль уйдёт. Что я стану частью чего-то большего. И я... я почти сделала это.

— Почему не сделали?

Она подняла на меня глаза, и в них была странная смесь стыда и вызова.

— Потому что испугалась. Не смерти. А того, что шёпот был прав. Что там, за гранью, действительно нет ничего, кроме тишины. И что эта тишина — не конец, а только начало чего-то, чего я не могу понять.

Я не знал, что ответить. Наши взгляды встретились, и в этот момент я почувствовал нечто неожиданное — родство. Мы оба были людьми, которые заглянули в бездну и отшатнулись от неё, но она продолжала звать нас. Его — шёпотом в каменной утробе. Меня — криком, который до сих пор звучал в моей памяти.

Ближе к вечеру я решился на то, что откладывал с момента нашего прибытия: нанести визит Сайласу Маршу. Если кто-то и знал природу здешней тишины, то это был старый смотритель с его туманными предостережениями и глазами, полными древнего, невысказанного знания. Я оставил Леонарда под присмотром Элинор, накинул плащ — с моря тянуло промозглой сыростью — и направился к маяку по узкой тропе, вьющейся вдоль скалистого берега.

— Не ходите один, — сказала Элинор, когда я уже взялся за ручку двери.

— Почему?

— Потому что здесь нет ничего хорошего. И потому что ваш аспирант ушёл в пещеру с ясным рассудком, а вернулся с этим. — Она кивнула в сторону Леонарда. — Я не хочу, чтобы то же самое случилось с вами.

— Со мной этого не случится, — ответил я, хотя сам не был в этом уверен. — Я слишком стар для шёпота.

— Возраст здесь ни при чём, — бросила она мне вслед. — Шёпот находит слабое место. У каждого своё.

Маяк Кинросс-Пойнт вырастал из тумана постепенно, как поднимающийся со дна обелиск. Его серый гранитный ствол, источенный десятилетиями штормов, выглядел одновременно величественно и удручающе. Вращающийся фонарь ещё не был зажжён — до сумерек оставалось около часа, — но сам механизм работал, и я слышал его монотонное, размеренное тиканье, напоминавшее ход гигантских часов. Тиканье, которое, как я позже понял, было единственным звуком во всей округе, не подчинявшимся здешней всепоглощающей тишине.

По пути мне попался колодец — тот самый старый колодец на задворках, о котором я пока ещё ничего не знал. Он был накрыт деревянным щитом с вырезанным на нём символом уха, перечёркнутого спиралью, и от него веяло тем же холодом, что и от пещеры. Я обошёл его стороной, но запомнил. В Иерихон-Бэй ничто не существовало просто так.

Сайлас встретил меня у подножия башни. Он сидел на перевёрнутом деревянном ящике и методично затачивал старый, иззубренный гарпун, чьё древко было покрыто выцветшими, едва различимыми символами. Рядом стояла жестянка с машинным маслом и лежала груда промасленной ветоши. При моём приближении он не поднял головы, лишь рука его на мгновение замерла, а затем продолжила своё монотонное занятие. Точильный камень двигался вдоль лезвия с равномерным, успокаивающим звуком — единственным нормальным звуком из всех, что я слышал за последние дни.

— Ну что, профессор, — произнёс он, и его скрипучий голос был полон мрачного удовлетворения, — нашли, что искали? В пещере-то?

— Вы знали, — ответил я, стараясь сдержать раздражение. — Знали с самого начала. И ничего нам не сказали.

— Я сказал достаточно. — Он наконец поднял глаза, и в их бесцветной глубине промелькнуло что-то похожее на насмешку. — Я сказал, что тишина слушает. Ваш аспирант — он ведь услышал, верно? Услышал то, что под землёй. Я по глазам вашим вижу. У него теперь взгляд такой же, как у Марты, когда она из подвала выходит после ритуала. Остекленевший. Счастливый.

Я не ответил, но молчание моё было красноречивее слов. Сайлас удовлетворённо кивнул и отложил гарпун. Его длинные, узловатые пальцы, напоминавшие корни старого дерева, сплелись в замок. Суставы хрустнули.

— Садитесь, профессор. В ногах правды нет, а разговор будет долгий. Я вас предупреждал — вы не послушали. Теперь слушайте то, что должен рассказать, пока не стемнело. Потому что после заката разговоры здесь... не приветствуются.

Я опустился на соседний камень и приготовился слушать. Ветер, и без того слабый, стих совершенно, и тишина вокруг сделалась почти осязаемой — такой плотной, что, казалось, её можно коснуться рукой. Где-то вдалеке, над морем, кружили чайки, но их криков не было слышно.

— Давно это было, — начал Сайлас, глядя не на меня, а куда-то в серую пустоту над морем. — Ещё до моего прадеда. До войны за Независимость, до первых колонистов, до всего. Люди тогда в море ходили не с эхолотами, а с лотом и молитвой. И молитва та была не Господу Богу, нет. Её читали Тому, кто под водой спит. Астраг-Зотом его звали. Певец в Пустоте.

Слово прозвучало странно — чуждо, незнакомо, но при этом вызывающе архаично, словно отголосок языка, умершего тысячелетия назад. У меня возникло безотчётное желание немедленно записать его, зафиксировать, подвергнуть этимологическому анализу, но я сдержался и продолжил слушать.

— Древние верили, что мир стоит на звуке. На вибрации. Каждая тварь, каждая былинка, каждая волна — всё поёт, всё звенит, и этот звон, он для Него — как нож по стеклу. Астраг-Зот спит, но сон его чуткий. И чем тише становится вокруг, тем ближе он к пробуждению. Понимаете, профессор? Не шум его будит. Тишина. Когда вокруг слишком тихо — он начинает просыпаться и слушать. А когда просыпается — забирает тех, кто шумит. Успокаивает.

Сайлас помолчал, покосился на меня и вдруг усмехнулся — невесело, с оттенком горечи. Он взял гарпун, повертел в руках и отложил в сторону.

— Вы, учёные, думаете, что прогресс — это благо. Тихие моторы, бесшумные винты, звукоизоляция... Каждое ваше изобретение, каждая машина, которая работает тише предыдущей, — это ещё один шаг к тому, чтобы Он проснулся. Мой дед ещё пароходы за милю слышал — они ревели, как раненые киты. А теперь ваши суда скользят, как тени. Вот он и ворочается. Вот он и слушает. Мы тут не просто так живём, профессор. Мы — стража.

— Стража? — переспросил я, чувствуя, как внутри нарастает смутное, иррациональное беспокойство. — Что именно вы охраняете?

— Колокол, — ответил он просто. — Тот, что на площади. Он звонит уже двести лет без остановки. Днём и ночью, в шторм и в штиль. Это не молитва и не призыв к службе. Это оружие. Акустический барьер. Белый шум, который мешает Ему слушать. Пока колокол звонит — Он спит. Не слышит нас. Наши голоса, наши лодки, наши мысли. А если колокол замолчит...

— Что тогда?

— Тогда Он услышит всё. Каждое слово. Каждый вздох. Каждый удар сердца. И тогда Саван опустится.

— Саван?

— Саван Тишины. — Он поднялся, опираясь на гарпун, и жестом пригласил меня следовать за ним. Мы обогнули маяк и вышли к обрыву, откуда открывался вид на весь Иерихон-Бэй. Отсюда, с высоты, посёлок казался ещё более жалким и заброшенным — кучка покосившихся крыш, сгрудившихся вокруг тёмного провала площади, над которой возвышался силуэт церкви. Церковь эта, как я заметил ещё в день приезда, была лишена креста, а колокольня её выглядела непропорционально массивной, словно спроектированной не для звона, а для какой-то иной, утилитарной цели.

— Каждые четыре часа я поднимаюсь на колокольню, — продолжал Сайлас, протягивая руку к башне. — Проверяю механизм. Подтягиваю цепи. Смазываю шестерни. Мой отец делал это до меня, а его отец — до него. Если колокол остановится... — Он не договорил, но его взгляд, устремлённый на море, стал тяжёлым и мрачным. — Вы видели, что в пещере. Кости. Спирали. Это те, кого Он уже забрал. Представьте, что это — везде. Весь мир — как та пещера. Тишина. И кости.

Я хотел возразить, хотел сказать, что всё это — средневековое суеверие, облачённое в форму местного фольклора, но слова застряли в горле. В конце концов, я своими глазами видел спираль из костей. Своими ушами слышал ритмичный инфразвук. Своими руками касался чёрного минерала, который не отражал ни свет, ни звук. Моя наука давала сбой, и это пугало меня больше всего.

— Почему вы не уедете? — спросил я. — Если всё так плохо — почему вы остаётесь?

Сайлас долго молчал, и я уже решил, что он не ответит.

— Потому что кто-то должен, — произнёс он наконец. — Марши всегда были смотрителями. Всегда держали маяк. Если мы уйдём — кто будет следить за колоколом? Кто будет смазывать механизм? Военные ваши? — Он фыркнул. — Они сюда даже не суются. У них карты с грифом «секретно», а на этих картах Иерихон-Бэй обозначен как «зона непригодности». Они знают, что здесь что-то не так. Просто не хотят знать, что именно.

— Кто ещё знает об этом? — спросил я наконец. — Кроме вас?

— Марта Кори, — ответил смотритель, и в его голосе послышалась нотка отвращения. — Старуха из церкви. И ещё несколько стариков из тех, что остались. Раньше вся деревня знала, но потом люди начали уезжать. Боялись. А те, кто остался... — Он замолчал и сплюнул в пропасть. — Марта — она не такая, как я. Я хочу, чтобы Он спал. А она хочет, чтобы Он проснулся. Говорит, что это благословение. Что Тишина — это дар. Я её не понимаю. И боялся, что однажды она попытается остановить колокол.

— И вы думаете, она на это способна?

— Я думаю, — медленно произнёс Сайлас, — что она ждала этого всю свою жизнь. И что вы, профессор, со своими приборами и микрофонами, — именно то, чего она ждала. Вы — знак. Вы — доказательство, что мир снаружи стал слишком тихим. Что Саван близок.

Он отступил на шаг, давая понять, что разговор окончен. Я поблагодарил его и направился обратно в посёлок, чувствуя, как в висках нарастает тупая, пульсирующая боль — та самая, что всегда предвещала у меня приступы мигрени, но теперь казалась отзвуком чего-то иного, чего-то, что шло не изнутри, а снаружи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

<<1 2 3 >>

На страницу:

Перейти

2 из 3