Стажёр
Егор Крепак
Стажёр
Посвящение
Посвящается всем, кто был или находится за лентой....
Глава 1. Точка невозврата
Резкий, требовательный стук в дверь разорвал утреннюю тишину. На часах — начало восьмого. На спинке стула аккуратно висела выглаженная с вечера рубашка. Сегодня был тот самый день: выход на стажировку в компанию, куда я пытался пробиться весь последний год. Диплом защищен, резюме в папке — оставался один шаг до нормальной, взрослой жизни.Стук повторился. Настойчивый, увесистый, не терпящий возражений.Щелкнул замок. На пороге стояли двое в форме с дежурными, стеклянными взглядами и стопкой бумаг в руках.— Фамилия, имя, отчество? Распишитесь. С вещами на выход, время на сборы минимальное.Вот так просто. Без киношной драмы и пафосных речей. Тонкий бумажный корешок за секунду перечеркнул выглаженную рубашку, стажировку и все планы на будущее.Настоящий донецкий военкомат в дни мобилизации меньше всего походил на красивые кадры из телевизора. Это был гудящий, нервный конвейер. В тесных коридорах с выцветшей еще советской краской стоял спертый, густой запах дешевого табака, сырости и немытых тел. Здесь моментально стерлись все социальные статусы: вчерашние студенты с модными рюкзаками жались к стенам в одной очереди с суровыми шахтерами в потертых куртках и растерянными мужиками из офисов.Медкомиссия работала как бездушная сортировочная машина. Уставший врач, даже не поднимая воспаленных глаз на очередного призывника, монотонно штамповал карточки: «Годен. Следующий». Скрип дверей, матерная ругань курящих на крыльце, хриплый голос дежурного, выкрикивающий списки фамилий. Огромный механизм пришел в движение, безвозвратно перемалывая их личные судьбы в один общий, безликий строй.Громкоговоритель хрипнул в последний раз, выплевывая искаженные помехами фамилии. Нас выгнали во внутренний двор. В нос сразу ударил едкий, сизый выхлоп старенького ПАЗика, который тарахтел у ворот, мелкой дрожью отдаваясь в промерзший асфальт. Никаких красивых шеренг и строевого шага. Просто серая, напряженная масса людей в разношерстной одежде — кто в старых охотничьих камуфляжах, кто в рабочих робах, кто в обычных городских куртках.— По машинам! Вещи на колени, плотнее садимся! — гаркнул сопровождающий с красным от недосыпа и нервов лицом.В салоне густо воняло соляркой, въевшейся в сиденья пылью и застарелым перегаром — кто-то из мужиков явно пытался заглушить стресс еще с ночи. Я оказался зажат у дребезжащего окна между грузным, молчаливым мужиком с глубокими морщинами и дерганым парнишкой в слишком тонкой для осени ветровке.Автобус дернулся, со скрежетом лязгнула коробка передач, и мы покатились по разбитому асфальту прочь от военкомата. Знакомые донецкие улицы, по которым я еще вчера уверенно шагал на собеседование, сейчас казались абсолютно чужими. Будто я смотрел документальное кино через грязное, заляпанное грязью стекло.Мужик слева со вздохом достал из кармана мятую пачку дешевых сигарет, хотя курить в тесном салоне было нельзя, и просто начал нервно крутить одну из них в мозолистых, с въевшейся в кожу угольной пылью пальцах.— Шахтный? — хрипло спросил он, не поворачивая головы.— Нет, — я мотнул головой, хотя он этого не видел. — Политех. Только диплом на руки выдали. Инженер.Мужик усмехнулся. В уголках его глаз собрались жесткие складки. Он аккуратно, бережно спрятал нераскуренную сигарету обратно в пачку.— Инженер... Это хорошо. Голова на плечах там нужнее, чем широкая спина. Я — Михалыч. До десятого года в забое рубил, потом на заводе металл тянул. А звать тебя как?— Никита, — коротко ответил я.— Значит, будешь «Стажёром», Никита. Или «Доцентом», если шибко умничать начнешь, — беззлобно, но серьезно хмыкнул Михалыч. — Ты, главное, Стажёр, ушами сейчас не хлопай. На распределителе начнется знатный цирк. Каптерщики будут спешить, кидать всё подряд. Форму бери на размер больше — усохнешь быстро, да и термобелье поддеть место нужно. И берцы проси старого образца, "крокодилы" дубовые. Ноги в кровь сотрешь поначалу, зато они через неделю в окопной грязи не развалятся, в отличие от новых красивых. Запомнил?Я кивнул. Парнишка справа нервно хохотнул, попытался встрять в разговор с какой-то глупой шуткой, но автобус сильно подбросило на ухабе, и его слова потонули в натужном вое двигателя.Город за окном неумолимо сменялся серыми промзонами, бетонными заборами и бесконечными осенними лесополосами. Дорогая выглаженная рубашка под курткой, которую я так и не успел переодеть дома, противно и холодно липла к взмокшей спине. Старая жизнь окончательно осталась где-то там, за последними городскими блокпостами. Впереди нас ждал распределительный пункт — огромный, бездушный механизм, где из толпы растерянных гражданских мужиков им предстояло выковать тех, кто сможет выжить.Распределительный пункт встретил нас пронизывающим ветром и чавкающей грязью под ногами. На огромном плацу, огороженном бетонным забором с колючей проволокой, толпились сотни таких же выдернутых из гражданской жизни людей.Очередь в каптерку двигалась мучительно медленно. Выдача снаряжения напоминала злую насмешку над любыми современными военными фильмами. Хмурый прапорщик с черными кругами под глазами молча швырял на прилавок вещи, почти не глядя на размеры.— Следующий! — рявкнул он, когда я оказался у окна.На потертую стойку прилетел застиранный камуфляж старой расцветки, больше похожий на плотную рабочую кофту, жесткий брезентовый ремень, вещмешок-сидор и массивная, облупленная по краям стальная каска. И всё.Я инстинктивно потоптался на месте, ожидая продолжения.— А бронежилеты? — вырвалось у меня.Прапорщик на секунду замер и поднял глаза. В них не было ни злости, ни издевки — только глухая, беспросветная усталость человека, который не спал третьи сутки.— В кино твой бронежилет, парень. Броники, разгрузки и теплая форма — всё потом, если добудете или если волонтеры довезут. Пока твоя броня — это вот эта каска и удача. Не задерживай очередь! Следующий!Я отошел в сторону, прижимая к груди охапку холодного барахла. Михалыч, стоявший позади, похлопал меня по плечу широкой ладонью:— Не дрейфь, Стажёр. Броник — это, конечно, хорошо, но он увесистый. А падать в грязь и бегать нам придется много. Главное — голову береги, — он покрутил в руках свою стальную сферу, содрав ногтем кусок отслоившейся зеленой краски.Но настоящий, первобытный холод пробрал меня до костей через час, у длинных столов с вывеской «Оружейка».Здесь пахло иначе. Въедливый запах пушечного сала и машинного масла перебивал аромат сырости и сигарет. В деревянных ящиках, как спящие стальные хищники, лежали автоматы.Мне в руки сунули АК-74. Не модный тактический ствол с коллиматором и удобными ручками из видеоигр, а потертый, рабочий инструмент со сливовым пластиковым цевьем и царапинами на ствольной коробке. Металл был густо измазан в заводской смазке.— Номер перепиши в военник, живо! И распишись, — скомандовал офицер.Я взял автомат. Он оказался неожиданно пудовым — три с половиной килограмма концентрированной смерти. Холодный металл обжигал голые ладони. Я провел большим пальцем по рельефной крышке ствольной коробки. В голове почему-то всплыли школьные уроки ОБЖ и тот самый легкий пластиковый муляж, который мы на время разбирали в классе, дурачась перед девчонками. Как же нелепо и далеко это казалось сейчас.Здесь, с куском промасленного железа в руках, в тонкой застиранной куртке и без какой-либо защиты на груди, я впервые по-настоящему осознал: это не сборы. Это не затянувшаяся ошибка военкомата. Отныне между мной и летящим навстречу осколком — только тонкий слой ткани. И моя жизнь теперь зависит лишь от того, как быстро эти привыкшие к клавиатуре руки научатся вгонять магазин в приемник.
Глава 2. Выезд на ленту
Полигон встретил нас мелким, секущим дождем и вязким донецким черноземом. Он моментально налипал на подошвы гражданских ботинок, превращая ноги в гири. Никакого современного стрельбища с ровными рубежами здесь не было. Только наспех срытый экскаватором вал земли вдалеке да несколько ржавых, пробитых автомобильных капотов вместо укрытий. Нас выстроили в неровную шеренгу прямо в грязи. Офицер, кутаясь в плащ-палатку, прошел вдоль строя, отсчитывая каждому в подставленные ладони горсть патронов. Холодных, остроносых, покрытых тонким слоем оружейной смазки. Я пересчитал свои. Двенадцать штук. Двенадцать выстрелов на то, чтобы превратиться из вчерашнего инженера в боевую единицу.— Магазины снарядить! — разнесся над полем хриплый крик, тонущий в шуме ветра. — Пристрелка одиночными. По земляному валу... Огонь!Я вбил патроны в рыжий бакелитовый магазин, неумело, с лязгом примкнул его к автомату. Щелчок предохранителя показался оглушительно громким. Вспомнив школьные уроки на легких пластиковых макетах, я упер деревянный приклад в плечо. Сердце колотилось где-то в горле. В компьютерных играх оружие не имело веса. Там не было этого мерзкого холодного дождя, заливающего глаза, и окоченевших пальцев, которые еле чувствуют ледяной спусковой крючок.Я навел мушку на далекий бруствер, задержал дыхание и плавно потянул спуск.Выстрел!Автомат резко дернулся, больно лягнув в ключицу. По ушам ударил сухой, хлесткий грохот, моментально оглушив правое ухо. В нос ворвался кислый, едкий запах сгоревшего пороха — совсем не такой, как в кино, а удушливый, химический. Горячая гильза со звоном отлетела куда-то в лужу.Слева гулко, размеренно забахал автомат Михалыча. Шахтер стрелял без суеты, сжав челюсти так, что желваки ходили ходуном под грязной щетиной.— Чего застыл, Стажёр? — крикнул он сквозь звон в ушах, заметив мое оцепенение. — У тебя их всего одиннадцать осталось! Привыкай к звуку, чтобы в окопе от страха не обделался, когда над ухом бахнут! Дави приклад сильнее, не гладь его!Я сделал еще выстрел. Потом еще. Металл ствола под левой рукой начал медленно, приятно согреваться. Двенадцать патронов закончились непростительно быстро, оставив после себя лишь гудящую пустоту в голове и ноющее от с непривычки плечо. Затвор сухо щелкнул впустую.— Оружие к осмотру! — снова гаркнул офицер. — Строиться у машин! Учебка окончена, парни. Дальше учить будет земля.Мы побрели к ожидавшей нас колонне тентованных «Уралов». Я посмотрел на свои руки. Они всё еще мелко дрожали от адреналина, но пальцы уже мертвой хваткой сжимали потертое цевье. За эти пятнадцать минут под дождем что-то безвозвратно надломилось. Старая жизнь окончательно растворилась в пороховом дыму, уступая место первобытному инстинкту выживания.Металлический борт «Урала» с лязгом захлопнулся, отсекая нас от серого неба. Кто-то снаружи наглухо зашнуровал тент, и кузов погрузился в густую полутьму, пропитанную запахом солярки, мокрой шерсти и въевшейся пыли.Мы сидели на жестких деревянных лавках, вжавшись друг в друга. Места катастрофически не хватало. Колени упирались в чужие вещмешки, а приклады автоматов, с которыми мы еще не свыклись, на каждом ухабе болезненно били по ребрам. Мотор взревел на надрыве, грузовик дернулся, и мы поехали.В кузове стояла давящая, вязкая тишина. Никто не травил армейские байки, не пел под гитару, как в дешевых сериалах. Слышен был только монотонный стук дождя по брезенту, надсадный гул трансмиссии и сдавленное дыхание двух десятков мужиков, едущих в абсолютную неизвестность.Я смотрел в узкую щель между пологом и бортом. Мимо проплывали изуродованные пейзажи, окончательно стирающие грань между прошлой жизнью и настоящим: остовы сгоревших легковушек на обочинах, срезанные словно гигантской бритвой макушки деревьев, черные провалы окон в брошенных домах. Чем дальше мы ехали, тем хуже становилась дорога. Грузовик кренился так, что казалось, мы вот-вот завалимся в кювет, заполненный мутной жижей.— Ноги разомни, Стажëр, — негромко, но четко прозвучал голос Михалыча из полутьмы. — Затекут — хрен потом спрыгнешь быстро, если накроют.Я послушно пошевелил ледяными пальцами в дубовых, не разносившихся берцах.И тут это началось.Сначала звук вообще не походил на взрыв. Это был мощный, утробный толчок, который пришел не через уши, а через пол грузовика — прямо в подошвы ботинок, отдавшись вибрацией в позвоночнике. Воздух в тесном кузове на долю секунды уплотнился, ударив по барабанным перепонкам резким перепадом давления. И только потом донесся раскатистый, вспарывающий небо грохот.Парнишка, сидевший напротив, инстинктивно втянул голову в плечи и накрыл ее руками, выронив свой автомат на железный пол. Кто-то в углу хрипло и грязно выругался. Я до хруста в костяшках вцепился в цевье, чувствуя, как по спине поползла липкая струйка холодного пота.— Спокойно, — Михалыч даже не шелохнулся. Он просто прикрыл глаза, будто вслушиваясь в ритм какого-то невидимого механизма. — Это «выход». Наша арта работает.Секунд через десять где-то далеко впереди земля содрогнулась снова. На этот раз звук был более сдавленным, злее, с раскатистым эхом, от которого задрожал тент.— А вот это уже прилет. Километра три-четыре от нас, — констатировал шахтер. Он достал из кармана помятую сигарету и, не поджигая, просто зажал ее зубами. — Добро пожаловать за «ленточку», пацаны.
Глава 3. Другая сторона света
«Урал» затормозил так резко, что мы едва не посыпались друг на друга. Снаружи раздался приглушенный крик: «Выгружаемся! Живо, по одному, в зеленку!»Я спрыгнул с высокого борта прямо в чавкающую, непроглядную темень. Ботинки тут же по щиколотку ушли в холодную жижу. Никаких фонариков. Никаких громких команд. Только шепот и маты спотыкающихся в грязи людей. Дождь усилился, пробивая тонкую куртку насквозь.Нас повели гуськом вдоль лесополосы. Деревья вокруг стояли изувеченные, с обломанными ветками, словно кто-то гигантский прошелся по ним косой. Наконец проводник нырнул куда-то под землю. Мы потянулись за ним по скользким глиняным ступеням.Внутри блиндажа пахло сырыми досками, плесенью и мышами. Пространство три на три метра, в которое набилось человек десять. Кто-то чиркнул зажигалкой, выхватив из мрака закопченный потолок из толстых накатов бревен.— Аккум притащили? — прохрипел из угла чей-то голос.— Притащили. Да толку-то, — отозвался Михалыч, с грохотом опуская на земляной пол увесистый автомобильный аккумулятор. — Клеммы ржавые, провода — сопли. Не контачит ни хрена.В темноте кто-то начал возиться, пытаясь прикрутить кусок дешевой светодиодной ленты к батарее. Лента пару раз судорожно моргнула мертвенно-синим и погасла. Посыпались ругательства.— Дай сюда, — я протиснулся вперед, опускаясь на колени прямо в грязное месиво.Руки действовали на автомате. Еще совсем недавно, в той, прошлой жизни, я часами сидел с мультиметром, перебирал контакты, настраивал тайминги и тонко подбирал напряжение на железе, чтобы выжать из системы максимум, не спалив цепи питания. Физика здесь была точно такая же, просто вместо тонкого текстолита — кусок грязного пластика и окислившийся свинец.Я вытащил из кармана перочинный нож, который сунул туда еще дома, собираясь на собеседование. Жестко, до медного блеска зачистил концы проводов. Затем соскоблил слой серого окисла с клемм аккумулятора.— Прижми вот здесь пальцем, только не дергайся, — скомандовал я парнишке в ветровке.Скрутив жилы максимально плотно, чтобы минимизировать сопротивление и избежать нагрева, я накинул их на клеммы. В блиндаже вспыхнул тусклый, неровный, но такой долгожданный свет. Он выхватил из мрака наши измазанные грязью лица, пар, идущий изо рта, и сваленные в угол автоматы. Я аккуратно распределил ленту по центральной балке, чтобы свет падал равномерно, не слепил глаза и не жрал лишнюю энергию.Михалыч со вздохом опустился на нары из сырых ящиков, стягивая с головы мокрую шапку.— А ты не только с бумажками работать умеешь, Стажëр. Полезный.Я ничего не ответил. Просто смотрел на свои руки, перепачканные свинцовой крошкой и землей. Где-то наверху, за толщей бревен и наваленного грунта, снова раскатисто и мощно ухнула артиллерия, но здесь, в этом маленьком островке света, мы впервые за сутки почувствовали слабую иллюзию безопасности.
Глава 4. Боевое крещение
Сон в сыром блиндаже не приносил отдыха. Это было мучительное, рваное забытье под монотонный гул далекой канонады и шорох осыпающейся с потолка земли.Чья-то жесткая рука резко тряхнула меня за плечо. Я открыл глаза, инстинктивно вцепившись в автомат, с которым теперь спал в обнимку.— Подъем, Стажёр, — тихий, но напряженный голос Михалыча моментально прогнал остатки сна.Я сел на нарах, ежась от пробирающего до костей холода. На часах было ровно пять утра — самое мерзкое, выматывающее время, когда организм отчаянно сопротивляется пробуждению.В тусклом свете диодной ленты Михалыч протянул мне вскрытую жестяную банку и кусок черствого хлеба.— Закинь в топку. На пустой желудок бегать — гиблое дело, силы быстро кончатся.Я заглянул внутрь. Там лежала обычная дешевая тушенка, покрытая слоем застывшего белого жира. Настоящие армейские сухпайки в зеленых коробках — с портативными горелками, галетами и повидлом — были только в регулярных частях. Мы увидим их не раньше, чем через месяц, когда Россия официально признает ДНР и ЛНР. А пока нашей реальностью были ледяные консервы, вскрытые ножом.Разводить огонь или греть еду на портативной плитке было категорически запрещено — тепловизоры с вражеских дронов моментально срисовали бы нас по источнику тепла.Я подцепил кусок мяса лезвием своего перочинного ножа и отправил в рот. Холодный жир неприятно обволакивал нёбо, вкуса почти не чувствовалось, но истощенный стрессом организм жадно требовал калорий. Мы ели молча, передавая банку по кругу.Когда с завтраком было покончено, Михалыч вытер руки о штаны, взял автомат и хрипло произнес:— Собираем снарягу. Без шума, не бряцать. Приказ пришел. Идем на штурм окопов на севере, тут пара километров по зеленке. Нашим пацанам там сейчас очень тяжко, надо помочь. Пойдем с фланга, сбоку, чтобы сюрпризом было. Штабные по рации передали, что у них там сейчас тихо. Спят еще, расслабились.Из темного угла блиндажа, где кто-то судорожно пытался зашнуровать влажные берцы онемевшими пальцами, раздался сдавленный, злой смешок.— Ну да, конечно, спят они... — прохрипел невидимый в полумраке боец, в котором я узнал того самого дерганого парнишку из военкомата. — Ждут нас не дождутся с горячим чаем. Опять насмерть идем. Штабным-то из теплых кресел виднее, кто там спит...— А ну отставить панику! — резко, хлестко оборвал его Михалыч. В его голосе лязгнул настоящий металл. — Пойдешь с таким настроем — точно там ляжешь. И нас за собой потянешь. Отработаем быстро и жестко. Все всё поняли? Никто не ответил, только сухо лязгнули затворы. Я поднялся с нар. В животе свернулся тугой, ледяной ком страха. Одно дело — сидеть под землей и слушать прилеты, и совсем другое — идти туда самому, своими ногами.Мы потянулись к выходу из блиндажа. Снаружи нас встретил колючий, пронизывающий утренний туман. Он густой пеленой висел над землей, пряча в себе изуродованные деревья. Идеальное прикрытие для тех, кто хочет подобраться незаметно. И идеальная ловушка, если нас уже ждут.Двигались колонной по одному, след в след. Михалыч шел впереди, ступая грузно, но удивительно бесшумно, как привык ходить под землей в шахте. Я старался копировать его шаги, аккуратно перенося вес с пятки на носок, чтобы не хрустнуть предательской веткой. Влажный воздух скрадывал звуки, но собственное дыхание и стук сердца в ушах казались мне оглушительно громкими. Прошли около километра. Лесополоса начала редеть. Туман клубился, приобретая сероватый оттенок — надвигался рассвет, который мы должны были опередить.Вдруг Михалыч резко вскинул сжатый кулак. Команда «Стой». Вся цепочка моментально замерла. Я плавно опустился на одно колено прямо в мокрую грязь и стянул флажок предохранителя вниз, на одиночные. Осторожный щелчок металла в этой звенящей тишине показался мне ударом молота.Впереди, метрах в сорока, сквозь белесую пелену проступили неясные очертания наваленной земли — бруствер вражеского окопа. Оттуда донесся тихий, приглушенный туманом кашель и характерный металлический лязг — кто-то из дозорных откинул крышку цинка с патронами.Они действительно расслабились.Михалыч медленно обернулся ко мне. В его глазах под краем каски не было ни страха, ни азарта — только холодный расчет человека, пришедшего делать жестокую работу. Он еле заметно кивнул, крепче перехватывая свой потертый автомат, и жестом показал рассредоточиться для броска.Я сделал шаг вправо, уходя за ствол толстого, посеченного осколками дуба. Парнишка из военкомата — тот самый, в тонкой осенней ветровке — оказался в нескольких метрах от меня. Его колотило. То ли от ледяного утреннего холода, то ли от дикого выброса адреналина. Он перехватил автомат дрожащими руками и сделал неосторожный шаг вперед, торопясь выйти на линию огня.Под его ботинком предательски, на весь лес, хрустнула толстая сухая ветка.Вражеский дозорный отреагировал мгновенно. Из окопа, прорезая белесую пелену тумана, ударила короткая очередь. Яркие вспышки трассеров казались неестественно красивыми в этой серой мгле.Парнишка не закричал. Он вообще не издал ни звука. Пули ударили ему в грудь с таким страшным звуком, словно кто-то бил кувалдой по мешку с песком. Его отбросило назад, и он мешком рухнул в чавкающую грязь. Автомат отлетел в сторону.Это была первая смерть, которую я увидел так близко. Никакой музыки на фоне, никаких последних слов. Только неестественно вывернутая нога в дешевом гражданском ботинке и медленно расползающееся темное пятно на тонкой ткани ветровки.Времени на осознание не было.— К бою! Дави их! — разорвал тишину дикий, звериный рев Михалыча.Лес взорвался грохотом. Воздух моментально наполнился свистом пуль, летящих в обе стороны, и едким запахом сгоревшего пороха. Я упал на колено, вжал приклад в плечо, до боли стиснув зубы, и поймал в прицел край бруствера.Сквозь рассеивающийся от выстрелов туман я увидел силуэты. Двое. Они двигались уверенно. Даже в полумраке было видно, как громоздко сидит на них снаряжение: широкие плечи, массивные грудные панели. На них были современные, прочные плитники. Настоящая броня.Палец инстинктивно потянулся нажать на спуск, целясь в центр масс, как учили в тире на военной кафедре. Но мозг, привыкший просчитывать алгоритмы, сработал быстрее инстинктов.«Если я всажу очередь ему в грудь — мои 5.45 либо просто застрянут в его керамической плите, либо пробьют ее и испортят чехол. А нам в этом бронике жить и воевать следующий месяц».Холодный, циничный расчет вытеснил страх. Я чуть опустил ствол автомата.Мушка легла на уровень коленей. Короткое нажатие на спуск. Двойка. Автомат привычно дернулся в плечо. Силуэт в окопе нелепо взмахнул руками, выронил оружие и с истошным криком завалился набок, исчезнув за земляным валом.Я перевел огонь правее. Второй противник пытался высунуться из-за пулеметного гнезда. Мушка скользнула по его силуэту и остановилась на выставленном локте и незащищенном плече. Еще одна короткая двойка. Пули высекли фонтанчик земли из бруствера, и боец с воплем осел на дно траншеи, хватаясь за пробитую руку.— Вперед! Зачищаем! — гаркнул Михалыч, первым срываясь с места и прыгая прямо в клубящийся пороховым дымом окоп.Я бросился за ним. Ноги скользили по мокрой глине. Внутри траншеи пахло свежевскопаной землей, медью и горячей кровью. Сопротивление было сломлено — внезапный удар с фланга и плотный огонь сделали свое дело. Бой длился от силы минут пять, но мне казалось, что прошли часы.Михалыч стоял запыхавшись, опираясь на свой дымящийся автомат. Он окинул взглядом дно окопа, где лежали те, в кого я стрелял, и перевел свинцовый взгляд на меня.— Ювелирно сработал, Стажёр, — сипло выдохнул он, заметив, куда именно пришлись мои попадания. — Броню не попортил. Ну что... Давай сюда. Пойдем посмотрим, что нам по наследству досталось.Снимать снаряжение с мертвеца — совсем не то же самое, что собирать трофеи в кино. Чужая броня оказалась неподъемной, пропитанной потом и грязью окопов. Фастексы и застежки с трудом поддавались онемевшим от холода пальцам.— Первым делом вот это снимай, — Михалыч ткнул стволом в грудную панель убитого, где красовался шеврон с чужим флагом. — Прямо с мясом дери, если надо.С громким, сухим треском липучки-велкро я оторвал вражеский патч и брезгливо отбросил его в лужу.— И сразу свой лепи, или скотчем цветным мотай, — наставлял шахтер, помогая мне вытягивать бронеплиты. — Трофей — это, конечно, хорошо, но если наши издалека срисуют чужой флаг на твоей груди — положат без разговоров. Жить хочешь — обозначай себя четко.Я кивнул, доставая из кармана заранее припасенный шеврон с триколором, и плотно впечатал его в ворсистую панель трофейного плитника. Затем принялся выгребать из подсумков магазины. Снаряженные под завязку тридцатки. Четыре, пять, шесть штук. Туда же полетели три ребристые гранаты и плотный кевларовый шлем.Тут мой взгляд зацепился за оружие убитого, наполовину вдавленное в глину. Я потянул его за ремень. Это был АК-74М, но на боковом кронштейне ствольной коробки громоздился массивный оптический прицел. Никаких коллиматоров для ближнего боя. Серьезная, мощная оптика, предназначенная как раз для таких открытых пространств. Металл был настоящим, ледяным и пах гарью.Мы выползли из траншеи, волоча за собой связки бронежилетов, шлемов и разгрузок, набитых патронами.Остатки нашего взвода рассредоточились вдоль лесополосы, контролируя подходы. Парни выглядели потерянными. Многие не сводили взглядов с неподвижного тела парнишки в ветровке, который так и остался лежать возле дуба. Боевое крещение сняло с них все иллюзии.Михалыч сбросил вещи в центр, прямо на пожухлую траву.— Разбирай! — скомандовал он. — Броники надевать поверх бушлатов, подгоняйте лямки, чтобы плиты на животе не висели, грудь должны закрывать! Флаги проверяйте! Рожки делим поровну, у кого пустые — забивайте сейчас. Шлемы меняем.Мужики молча потянулись к куче. Никакой брезгливости не было — страх умереть от шального осколка оказался сильнее. Через минуту серая масса в старых куртках ощетинилась современными плитниками и кевларом. Мы стали похожи на настоящую боевую единицу.Михалыч поднял тот самый трофейный автомат с оптикой, смахнул с линзы комья грязи и протянул его мне.— Забирай, Стажёр. Твой трофей.Я неуверенно взял увесистое оружие, привыкая к смещенному балансу.— Почему я?— Потому что здесь, в полях, кто видит дальше, тот и живет дольше, — жестко ответил Михалыч. — У тебя глаза молодые и мозги инженерные. Тут барашки покрутить, прицельную сетку выверить — это не кайлом махать, тут соображать надо. Разберешься, как эта стекляшка работает — будешь нашими глазами.Шахтер передернул затвор своего автомата, окинул взглядом вымотанных бойцов и устало выдохнул:— Всё, мужики, перекур. Закрепляемся.Напряжение немного отпустило, кто-то осел прямо на край окопа, парни потянулись за мятыми пачками сигарет. Так как я не курил, мне в этом облаке едкого табачного дыма делать было нечего. Я закинул автомат на плечо и спустился в отбитый вражеский блиндаж — нужно было хотя бы на десять минут вытянуть гудящие ноги и просто перевести дух.