Черный ворон

Между машинами ходили попрошайки и мыли окна: цыганята, калеки, алкаши, как и в начале девяностых, предлагали свои услуги. Вернее, окна-то они особо и не мыли – им были нужны деньги. Как, впрочем, и всем в этом грешном мире.

Какая-то бабка принялась усердно тереть тряпкой окно машины прямо перед глазами Германа Константиновича. Крючковатые пальцы, будто птичьи лапы; сама – в черном платье, на голове – спутанный колтун седых волос.

– Давайте я проеду немного или просигналю карге, чтобы отошла? – предложил Степан.

– Не стоит, – покачал головой Герман Константинович и опустил стекло. Старуха прекратила мыть и впилась в Беляева острыми черными, будто без зрачков, глазами.

– Что нужно? – спросил Герман Константинович. – Деньги?

– Глупый ты, только о деньгах думаешь, – прохрипела старуха. – Спасай свою душу, пока не поздно.

– Что?

– Ничего, – поморщилась она. – Это не ты в Вороново едешь, а оно тебя, бездушного, зовет, понимаешь? Тьма не дремлет, и ей нужен тот, у кого нет души. Но не справишься ты с тьмою, не справишься… Остановись, пока не поздно, ведь не воротишься – не отпущу я тебя, барин. Не впускай в наш мир еще бо́льшего мрака, тут и так его достаточно…

Медное солнце отразилось в стекле автомобиля, осветило серую истлевшую кожу, покрытую рытвинами и струпьями, на которых засохли темные слезы. Черные, без зрачков, очи походили на маленькие зеркала; острый нос, черные уста да птичий профиль… Точно мертвая птица.

– Я могу, будто на свадьбе, остановить твою машину, но остановить тебя я не в силах. Только ты сам можешь остановить себя, – старуха наклонила голову набок. Черные глаза пленили, сводили с ума… Птица расправила крылья, и в мире настала тьма, сквозь которую бликами пробивались лучи вечернего солнца.

– Отойди, окаянная, а то выйду и три шкуры сдеру! – резкий голос развеял дурман, и Герман Константинович открыл глаза: морщинистая старуха, глядя на него в открытое окно, криво улыбалась. В ее костлявой руке был кошелек бизнесмена.

Степан сердито смотрел в зеркало заднего вида: тронуться не позволяла пробка.

– Это я возьму в качестве платы за твою жизнь, – усмехнулась бабка, не сводя с Беляева пристального взора. – Коли с того света вернуться захочешь, вознице тридцать монет с той Стороны дашь, и он тебя провезет, – сказав это, старуха отошла от машины и растворилась в смоге.

Беляев, смотря ей вслед, закрыл окно, и кондиционер заработал сильнее.

– Совсем совесть потеряли, – укоризненно покачал головой Степан, и машина наконец тронулась. – Может, обратиться в полицию? В машине установлены камеры наблюдения, сумасшедшую найдут.

– Не стоит тратить время: у меня в кошельке ничего, кроме визиток, – Герман посмотрел на шофера. – Карточки я давно ношу отдельно.

– И это верно, с карточками, Герман Константинович. Но в полицию я вам все же советую обратиться. И зачем вы только открыли окно?

Беляев не ответил, и дальнейшие попытки Степана вернуться к этой теме пресекал молчанием.

– Приезжай часа через два, не раньше, – распорядился Герман Константинович, когда Степан остановил автомобиль у ресторана в центре столицы.

Водитель кивнул, вышел из машины и отворил дверь перед Беляевым.

– Как дела, старик? – поднялся Морозов, приветствуя Германа Константиновича. – Еще не перебрался в свою глушь?

– Как видишь, – ответил Беляев, садясь напротив за стол. – Да и какая глушь – всего лишь сто километров от Москвы.

Официант принес Герману Константиновичу меню.

Почти стемнело, и столица за высокими арочными окнами уже полнилась огнями. Изысканные люстры на манер конца девятнадцатого века, дорогая мебель в стиле модерн и вышколенные, с почтенными улыбками, официанты во фраках. Высокая, в два этажа, стена с алыми портьерами. Традиционный пятничный ужин в компании Морозова и Свечникова – когда-то таких же бедных студентов, сумевших покорить этот мир и теперь сидевших в одном из самых дорогих ресторанов столицы. Если Свечников, увлекшись спортзалом, выглядел подтянуто и моложаво, то Морозов к полтиннику знатно обрюзг и раздобрел.

– По мне, так слишком близко, – усмехнулся Свечников, отпивая вино. – Я бы предпочел подальше: какой-нибудь берег Тихого океана, – мечтательно протянул он. – За те деньги, что ты вложил в свое имение, князь Герман, можно половину побережья где-нибудь купить.

– Возможно, – пожал плечами Беляев, не отрываясь от изучения меню. – Может, и куплю побережье где-нибудь, когда княжить надоест, – усмехнулся он.

– Мне кажется, тебе уже надоело, – заметил Морозов, ослабив галстук. – Ты передаешь бразды правления в чужие руки. Зачем?

Беляев посмотрел на старого друга.

– Ты прав: надоело, видимо, – пожал он плечами и позвал официанта. Когда тот принял заказ, Герман Константинович продолжил: – Я потому и не хочу уезжать далеко – вдруг еще придет идея нового дела? Как у Фирстова, например.

Морозов и Свечников переглянулись.

– Не дают тебе, Герман, покоя успехи старого банкира, – усмехнулся Морозов. – По-прежнему желаешь быть везде первым?

– Ты там определись: надоело мне все или я вновь рвусь в бой, – ответил Беляев.

– Это тебе надо определиться, – покачал головой Свечников. – Женился бы, семью создал, пока еще силы есть.

– Мне это не надо, – возразил Герман Константинович. – Тебе нужно было – ты и женился. Зачем ты каждый раз об этом говоришь? Хочешь, чтобы не только тебе так сладко жилось? Вон Морозов тоже со своей мучается. Я в ваш клуб ни ногой.

– Почему мучаюсь? – удивился Морозов. – Я Алку люблю.

– Ага, – кивнул Беляев. – Как и Машку, секретаршу Ленку, Алену из гольф-клуба, массажистку Марину – да и вообще всех баб.

– Я уже объяснял разницу между любовью и половой жизнью, – покачал головой Морозов. – Тут главное понимать, где высокие платонические чувства, а где низменные, так сказать, желания. К Алле у меня как раз первое, настоящее.

– Лучше бы молчал, – скривился Свечников. – Психология отношений – не твоя сильная сторона.

– Я вот поражаюсь тебе, Руслан Николаевич, – обратился Морозов к Свечникову. – Как всю жизнь можно с одной бабой жить?

– Люблю ее, видимо, – ответил Свечников. – У меня, Олег Викторович, эти две сферы жизни – платонические чувства и плотские желания – соединены. Да и Олеся моя – не баба, а женщина.

Морозов в ответ усмехнулся, хотел возразить, но Герман Константинович его перебил:

– Довольно обсуждать и женщин, и баб. На этой неделе произошло слияние International Media и Moscow Holidays Production – контрольный пакет акций перешел к Резникову.

– Это тот наш великий Гэтсби с интернет-банком, как его там, «Откровение»? – поинтересовался Морозов.

– «Вдохновение», – поправил Беляев. – Да, он.

– Хваткий юнец, – одобрительно покачал головой Свечников. – Далеко пойдет.

Официант принес заказ и, разлив по бокалам вино, удалился. На сцене зажегся свет, занавес поднялся, и на помост вышел пианист. Музыкант поклонился, и по ресторану полилась легкая мелодичная музыка.

Резникову не было и тридцати, а он уже долларовый миллионер. То, на что раньше уходили десятилетия, нынешняя молодежь проворачивала за годы, а то и за считаные месяцы. Интернет-банки, социальные сети, криптовалюта, QR-коды… Порой казалось, что мир куда-то стремительно бежит и догнать его уже невозможно. Что будет через десять лет? Научатся продавать воздух?

Беляев вздохнул и посмотрел на своих товарищей, которые продолжали обсуждать бизнес Резникова: когда-то и они были на передовой. Но то время прошло, а со сцены – Беляев бросил взгляд на пианиста – уходить нужно в лучах славы, а не разорившимся воротилой.

Сосны тянулись ввысь, сплетая кроны темным узором. Сизое небо дышало моросью, и по лесу стелился белесый туман. Хвойный опад был мягок и не шуршал под поступью ног. Холодный воздух замер, будто скованный вязкой тишиной: лес словно смотрел на незваного гостя, дерзнувшего нарушить его покой.

От усталости подкашивались ноги, но повернуть назад или остановиться не получалось – не было сил противиться зову. Осталось совсем немного, еще чуть… но лес не заканчивался. Сосны, высокие, корабельные, только плотнее смыкали кроны над головой. Туман делался гуще, насыщеннее, белее; он будто шептал, но слов было не разобрать.

– Вороны – единственные птицы, которые могут летать между мирами, – прошелестел туман.

Дышать стало тяжело, грудь сдавило, и путник наконец остановился: словно некая невидимая стена не давала идти дальше. Он оглянулся: густой бор обступал со всех сторон, туман стелился по земле, поднимался, цепляясь за оплетенные паутиной ветви, и таял в темнеющем небе.

Как быстро стало смеркаться…

– Черный ворон к нам летит, – прошептали, и человек в черном оглянулся. Тьма, пронзительно каркнув, ослепила его, и он открыл глаза.

– Нам еще минут сорок, пробка на выезде с МКАД была, вот вы и уснули, – пояснил Степан, глядя в зеркало заднего вида.

Беляев нахмурился и потер лоб: голова болела. Дождь стучал по стеклу автомобиля, размазывая в мороси темный лес, тянувшийся по обеим сторонам трассы. Герман Константинович удобнее сел и постарался вспомнить только что увиденный сон, но головная боль затмевала видение.

– Вы последнее время очень много работали, готовясь к переезду. И еще эта труба, которую, слава богу, починили, – сказал Степан после того, как Герман Константинович выпил таблетку от головной боли. – Зато теперь, на природе, отдохнете. И голова перестанет болеть.

– Надеюсь, – кивнул Беляев и отвернулся к окну: с переездом навалилась какая-то странная усталость. Решив отойти от дел, он будто почувствовал тяжесть прожитых лет. Когда постоянно занят, нет времени даже подумать о том, что, возможно, стоит отдохнуть; когда же приходит пора отдыха, вместе с ней странным образом является и усталость. Не зря же Свечников всегда говорил, что движение – залог успеха. Он молодец, Руслан Николаевич, еще молодым фору даст. И он прав: движение порождает энергию, которая порождает движение. Остановки быть не может. Там, где остановка, – деградация. Может, решение отойти от дел слишком поспешно?

Машина остановилась.

– Опять пробка? – спросил Герман Константинович.

– Авария, – ответил Степан. – Дорогу перегородили полицейские.

– Проезда нет?

– Пока нет. Но открыть-то должны.

Герман Константинович подался ближе к передним сиденьям и посмотрел в лобовое стекло: дождь прекратился, и густой туман окутывал автомобили и бродящих между ними людей. Впереди мерцали огни полицейских машин.

– Видимо, давно не пускают, раз народ гуляет, – предположил Беляев.

– Может, серьезная авария, – пожал плечами Степан.

Герман Константинович не стал отвечать и вышел из «Порше»: сырой воздух был прохладен, но смраден – пахло паленой резиной. По боковой, сигналя, ехала скорая, за которой увязалась пара нарушителей.

Беляев направился к месту происшествия: впереди туман прорезали красно-синие вспышки света. Высыпавшие из машин зеваки перешептывались, но Герман Константинович не слушал их: он подошел к аварийным колышкам, между которыми уже натянули ограничительные ленты.

На мокром асфальте ощетинилась груда металлолома, в которой с трудом угадывались три столкнувшиеся машины. Из железа торчали части человеческих тел, капала кровь. Недалеко в луже крови лежал скорченный человек в черном пальто с лацканами из соболя. Вывернутой рукой мертвец продолжал сжимать черную трость с серебряным наконечником в виде головы ворона. Рядом с трупом лежали цилиндр и три дохлые вороны. Птиц разворотило так, что внутренности разметало по всей дороге.

Полицейские переговаривались, снимали место происшествия; врачи скорой спускали носилки – будут забирать тела. Живых, по-видимому, не осталось.

– Это все старый князь шалит, не лошадь же его убила, – прошептали, и Беляев обернулся: невысокая старуха смотрела на него пронзительными черными очами без зрачков. Седые волосы свалялись колтуном, прямой нос, острые скулы… где-то он уже ее видел, только не помнил где.

– Что?! – переспросил Герман Константинович.

– Я же говорила тебе остановиться, не воротишься ведь, – покачала головой старая. – Это мое последнее предупреждение: не повернешь назад, худо будет, ибо не справишься ты с тьмой, не справишься со мной… – она отвернулась и исчезла меж машин.

– Ужас-то какой… – произнесли рядом, и Беляев повернулся: Степан смотрел на место аварии. – Эдак покорежило. Небось этот сумасшедший на дорогу выскочил, – кивнул он в сторону мертвеца в пальто.

– Откуда ему было выскакивать? Лес кругом, – удивился Герман Константинович.

– Да разве мало у нас сумасшедших? – пожал плечами шофер. – И одет чудно́, как театральный актер.

«Сумасшедших у нас немало», – подумал Герман Константинович и осмотрелся, ища среди зевак нищенку. Но старуха как сквозь землю провалилась.

Врачи положили на носилки труп мужчины в пальто и закрыли его простыней; полицейский ногой небрежно убрал ворон с проезжей части. Один из стражей закона поднял цилиндр и, усмехнувшись, что-то сказал своему товарищу, который разглядывал трость.

Когда носилки занесли в скорую, та подъехала ближе к месту аварии, и полицейские стали освобождать левую сторону дороги для проезда.

– Ну наконец-то! – обрадовался кто-то. – Еще чуть-чуть, и на матч опоздаю!

«А кто-то опоздал на всю жизнь», – подумал Герман Константинович, продолжая смотреть на место аварии. В лужах крови отражалось серое небо.

– Герман Константинович, пора, – окликнул Беляева Степан. – Скоро поедем.

Поехали и правда скоро: полицейские освободили почти две полосы до прибытия эвакуатора.

Когда Степан проезжал мимо оцепленной дороги, Герман Константинович бросил взгляд на место аварии, и ему вспомнились слова старухи: «Это мое последнее предупреждение: не повернешь назад, худо будет, ибо не справишься ты с тьмой, не справишься со мной…» Где он ее видел? Почему лицо старой нищенки показалось знакомым? Ах, да… Она же стащила его пустой кошелек! Беляев тряхнул головой, сбрасывая наваждение: что за чертовщина! Бабки просто похожи, и все.

Дорога в Вороново начиналась от магистрали и петляла через густой лес до самого села, названного так в честь старого имения.

Когда-то этими землями владели князья Черные – древний знатный род; последним помещиком был Виссарион Гавриилович Черный. Детей у князя не было, и после него какое-то время имением заправлял Афанасий Филиппович Троянцев, доверенный князя и назначенный им еще при жизни управляющим. Впрочем, Троянцев хозяйничал недолго: после кончины барина в скором времени умер. Далее Вороново перепродавалось не раз, но никто надолго здесь не задерживался, пока власть советов, пришедшая после революции, не превратила барский дом в здание сельсовета.

Во время Великой Отечественной войны в Воронове был госпиталь, но, что удивительно, имение не пострадало. Затем некоторое время Вороновский дворец снова находился во владении какого-то колхоза, пока его не превратили в чиновничью дачу. Но по непонятной причине дача высокопоставленным товарищам не полюбилась, и барский дом пришел в запустение, хотя село вокруг разрослось в советское время да и продолжало жить до сих пор.

Это все, что знал Герман Константинович о прежних хозяевах своего будущего дома. Взять в долгосрочную аренду землю и выкупить барский дом оказалось не так уж и сложно, как и оформить разрешение на реставрацию: имением, несмотря на то, что оно находилось в тихом живописном месте, никто не хотел заниматься.

Беляеву же дом с историей виделся особенным, со своим духом и атмосферой, поэтому он нанял реставраторов и строителей, которые не только привели в порядок здание и провели современные коммуникации, но и вместе с дизайнерами воссоздали интерьер, каким он был в поместье при Виссарионе Гаврииловиче.

Верно шутил про него Морозов – в душе он, наверное, аристократ: ведь за деньги, вложенные в Вороново, можно было купить не одну виллу на побережье. Но никакое побережье не грело душу так, как родное Подмосковье.

Деревья по обеим сторонам дороги стали редеть, и меж стволов в вездесущем тумане проступали кладбищенские кресты.

– Только пару дней назад августовская жара была, а нынче будто ноябрь наступил, – сокрушился Степан, когда вновь заморосил дождь.

– Ничего, только середина месяца, жара еще будет, – ответил Герман Константинович, глядя в окно, за которым тянулось по лесу деревенское кладбище. – Ты, кстати, не видел среди зевак у места аварии старуху? – спросил.

– Нет, – пожал плечами Степан. – А что?

– Ничего, – вздохнул Герман Константинович. – Показалось.

– Мне вот кажется, что какой-то слишком густой туман, – проговорил шофер, снижая скорость. – Видимости никакой. Не горит ли где?

– Гарью не пахнет, – ответил Беляев, внимательно глядя на дорогу, которую затянуло настолько плотным маревом, что не спасал даже дальний свет. – Может, низина?

– Нет, дорога прямая, – Степан поехал еще медленнее. – Главное, чтобы здесь сумасшедших не было, а то… – шофер едва успел затормозить перед невесть откуда взявшейся тенью.

Герман Константинович схватился за переднее сиденье.

– Это что за чертовщина, – едва слышно произнес он, глядя, как и Степан, на большого белого коня, явившегося из тумана.

Лошадь подошла к машине и, остановившись, посмотрела в лобовое стекло. Некоторое время постояла так и, тряхнув гривой, скрылась в сизой пелене.

– Я же велела тебе остановиться. Это мое последнее предупреждение: не повернешь назад – худо будет, ибо не справишься ты с тьмой и не воротишься… – прохрипел Степан не своим голосом.

– Что ты сказал? – Беляев коснулся его плеча.

– Давайте уедем отсюда, Герман Константинович, – Степан посмотрел на бизнесмена. – Я предложил уехать, – еще раз повторил он, и Герман Константинович, кивнув, опустил руку.

Степан не понимал почему, но белый конь вселил куда больше тревоги, чем странная авария.

– Нехорошие знаки нам по пути… нехорошие.

Беляев и сам ощущал то, о чем говорил Степан: странное беспокойство не отпускало с тех пор, как он, впервые съездив в Вороново, решил его купить. И это чувство, которое Герман Константинович упорно не хотел замечать, лишь усиливалось с каждым днем приближающегося переезда.

Реставрация длилась долго и давалась тяжело: то трубу прорвет, то электрика закоротит, то часть стены рухнет. Бригады сменялись одна за другой, и каждый раз строители находили какую-нибудь нелепую причину расторгнуть контракт раньше. Один электрик, которого прораб назвал безумным, сбежал после первого дня работы, а потом набрался наглости и лично позвонил Беляеву. Сумасшедший нес такую околесицу про темные силы, проклятия и привидения, что Герман Константинович бросил трубку. Все это казалось Беляеву странным, но не настолько, чтобы всерьез забивать себе голову: на работе и без того проблем хватало.