Ч/Б

Художник Данияр Альжапар

© Борода Е. В., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2026

Катастрофа

Катарина

Город Сюр-Дали, год 124, июль–август

Запись 1

Это был несчастный случай! Роковая случайность, ясно вам? Я этого не хотела!

Запись 2

Я спокойна. Спокойна, я сказала!

(Пауза)

Можно уже говорить, да?

Я учусь в художественной школе Юджина Фауста. Знаете, наверное, что за школа? Что? Представиться? А надо? Какие же вы дознаватели, если не знаете, кого допрашиваете? А кто же вы, если не дознаватели?

Катарина Молнар, шестнадцать лет. Первый год обучения Юджин-школы. 210 по шкале Фауста – Бохински.

(Пауза)

С чего вообще начинать-то? С самого начала? Это вам долго придётся слушать. С самого моего рождения. А может, и раньше. Со свадьбы родителей. Потому что у каждой истории есть предисловие, которое само по себе отдельная история. Всё в жизни связано, одно порождает другое.

Так любит повторять мой отец, Андош Молнар. Он обожает высказывать какие-нибудь умные мысли. Ну то есть ему кажется, что они умные.

Ладно, я поняла, ближе к делу.

Говорите что хотите, а я чувствую, когда надвигается что-то убийственное. Вот и тем утром почувствовала.

Когда я проснулась, за окном лил дождь.

Я вообще мало обращаю внимания на такие мелочи. На погоду там. Мне любая нравится. Одевайся, чтоб не замёрзнуть или, наоборот, не изжариться, да и всё. А тут с постели встала – темно, мрачно! И девчонки ссорятся, соседки. Милена, моя однокурсница, и ещё кто-то. Мы в общей спальне живём. Отдельные комнаты только у старшекурсников. А мы все вместе. Так что случается всякое.

Я на них рявкнула, так что обе заглохли, и пошла умываться. Горячую воду отключили. Мне обычно тоже по барабану, ледяной душ даже бодрит. Но в тот день всё выбивало из колеи.

На втором уроке меня вызвала наставница, и мы пошли к директору. Наставница у нас молодая. Только что прошла курс обучения. И сразу пришла работать. Школа Юджина Фауста такое практикует: многие выпускники возвращаются сюда уже наставниками или учителями. Ещё и потому это не просто школа, а братство.

Хотя тоже случается всякое. Я тому пример.

По пути я пыталась выспросить у Ирмы – у этой самой наставницы, что случилось и зачем Беньямин меня зовёт.

Но она и сама не знала.

Перед кабинетом директора мы ещё немного постояли. Ирма с сочувствием на меня поглядывала. Мне это не понравилось. Как будто виноватой меня считает. А я уже в уме перебрала всё, что можно. Залётов никаких вроде. Так что нечего меня разглядывать со скорбным видом!

Пригласили в кабинет. Вошли мы вместе, а потом директор Ирму поблагодарил душевно и попросил оставить нас вдвоём. Как-то мне снова нехорошо стало. Тревожно так. И живот начал противно ныть.

Директорский кабинет просторный. Мне больше всего нравится застеклённый эркер. Он совсем небольшой, прозрачный от пола до потолка, и там стоит диван. Можно забраться с ногами и смотреть на улицу. Какое-то домашнее место. Хотя всё остальное в кабинете строго и серьёзно: солидный стол, мебель цвета южного ореха, в шкафах документы в толстых папках, каждая папка с надписью.

Вообще Беньямин хороший. Так-то он господин Фогель, директор и опекун. Человек умный и уважаемый. Но за глаза мы называем его по имени.

Я дружу с его приёмным сыном Яном.

Про Яна надо подробнее. Нет, он не играет никакой роли. Просто он мой друг, я хочу про него рассказать!

(Пауза)

С Яном я познакомилась в первые дни в школе. Он учился на правах вольного слушателя. Полноценным обучающимся он стать не мог. Ян не различал цветов, и это его заметно травмировало. Я его понимала: жить в окружении живописцев и видеть мир чёрно-белым!

Я даже не знала, почему мы с Яном так сблизились. Он совсем на меня не похож. Дружелюбный такой, живой, весёлый. Но его реально расстраивало то, что он не видит краски. Ян очень хотел стать художником! Вообще он классно рисовал. И я не видела ничего страшного в том, что он будет графиком, а не живописцем. Но он прям буксовал на этом, так ему хотелось в цветной мир.

И мы придумали одну вещь.

У Яна очень сильно развито контрастное зрение. И он научился различать цвета по контрасту. И на ощупь всё пробовал. Утверждал, что помогает. Я его тренировала: показывала предмет и называла цвет. Это что-то необъяснимое, согласна. Но он и правда научился различать цвета по контрасту и на ощупь. Почти никогда не ошибался.

Что?

(Пауза)

Про ч/б кризис? Так это вроде все знают. Всё равно рассказать? Как я сама это вижу? Ладно, вам виднее.

Только я не ручаюсь. Ну, за точность. Как мне рассказывали, так и я…

Сначала это вроде был какой-то вирус. Хоп – и экран становился чёрно-белым. И всё, его оставалось только выбросить. Процесс необратим, такая вредоносная программа. Но не у всех же есть деньги, чтобы сразу поменять смартфон. Вот половина и пользовалась заражёнными гаджетами.

А потом стало так: человек поднимал голову от ч/б экрана – а вокруг тоже всё чёрно-белое. Он проморгается, умоется – ничего не изменилось. И самое главное – эта хтонь начала расползаться со скоростью света!

Вы, наверное, скажете, что надо отлипнуть от экранов, и проблема решена. Ну, в общем, да. Только легко сказать. Никто не хочет быть отрезанным от мира. Все настолько уже завязли в паутине, что предпочитали видеть мир без красок, чем остаться без лайков.

Потом, конечно, аукнулось. Волны суицида, психушки переполненные. Это понятно: чего ждать от жизни, если открываешь утром глаза и видишь, что всё вокруг серое.

Люди от безысходности шагали в окошко с восемнадцатого этажа, прыгали с серых крыш, резали вены и наблюдали, как серая кровь вытекает из них вместе с жизнью. Бросались под грузовики, которые раскатывали их по серому асфальту.

В эти годы расплодились вандалы. Сколько было погублено картин – не счесть! И тоже ведь от отчаяния: потому что картины больше ничего не могли сообщить миру. Ни один шедевр не мог!

Ну вот, как-то так. Катастрофа будто перенесла людей в другой мир. Даже летосчисление вон – не с сотворения мира, а с обесцвечивания.

(Пауза)

Беньямин подёргал себя за бороду и стал похож на художника Климта в старости. Видимо, тоже не знал, с чего начать.

Наконец он собрался с духом и спросил, когда я последний раз видела свою мать. Это был очень неожиданный вопрос. Я проучилась в школе почти год и за это время привыкла не думать о родителях. Тем более что у меня появился Виктор.

Мать уехала от нас давно. Мне тогда было тринадцать. Она вроде работать отправилась. Первое время деньги присылала, даже наезжала пару раз. А потом я её лицо забыла.

У меня есть такое свойство памяти. Не хранить неприятные вещи. Это происходит само собой. Накапливается какое-то количество боли, или отвращения, или стыда – и воспоминание окукливается и погибает. Ну, не погибает, конечно, говорят, из памяти ничего не исчезает. Но спит глубоким сном и не тревожит моё сознание. Поэтому я не помню, скучала я по матери или нет.

А вот сестра младшая, Майка, скучала, это да. Отец так вообще…

Ну, я сказала, что последний раз видела мать очень давно.

Тут Беньямин как-то странно на меня посмотрел, и я почувствовала, как у меня холодеют пальцы. Как ледяная волна поднимается всё выше и выше и охватывает шею, затылок и уши.

У меня такое свойство памяти… Я уже говорила. И я забыла про одну вещь. Но теперь пришлось вспомнить.

Запись 3

Я расскажу про школу, если вам непонятно.

После катастрофы прошло много лет. Дети выросли, дети детей тоже. Все успели привыкнуть к ч/б миру. Появились новые профессии. Типа сейбера, знаете, наверное? Это человек, который объясняет, почему ч/б мир лучший из миров. Шучу. На самом деле сейберы, кажется, работают с людьми, у которых чрезмерное воображение, учат их, как не сойти с ума. Точнее сказать не могу, у меня на родине к таким излишествам относятся насторожённо.

И вот цветовое зрение у людей стало восстанавливаться. Не у всех, конечно. Кто-то различал красный спектр, кто-то синий. Кому-то вся линейка была доступна.

Потом придумали специальную шкалу тонов и оттенков. Сам Юджин, кажется, и придумал. Хотя до катастрофы существовали какие-то цветовые круги и схемы. Заново создал, значит. Такая шкала – она определяет цветовую чувствительность. У меня 210, я говорила? Это высокий показатель, у самого Юджина было 221, выше только у Глеба Бохински – 228, пока никто из живущих не обогнал.

Нет, это не число оттенков, вы что! Их около пятнадцати тысяч или даже больше. Шкала – это комплексный показатель восприимчивости, туда много чего входит, слишком сложно объяснять, в двух словах не получится.

Ну вот.

Как вычисляли зорких? Да по тому, как они залипали на предметах. На птицах, насекомых, игрушках, цветах. Торчит из земли какой-нибудь куст шиповника, к примеру. Все мимо идут, а один стоит такой, лепестки рассматривает.

Отношение к ним, конечно, разное было. Оно и сейчас разное. Пока ещё относительно большинства это аномалия – то, как мы видим. Хотя если вдуматься – наоборот, норма. Нам даже в школе объясняли. Рано или поздно человечество придёт в норму. То, что произошло с людьми, вот эта вот атрофия колбочек, – мутация, изврат природы.

Вот в такое время и появился Юджин Фауст. Стал отслеживать зорких, собирать их в кучу и учить пользоваться красками. А когда куча набралась порядочная, основал школу.

Он считал, что всё пойдёт быстрее, если родится новая живопись. Старых-то полотен, считай, и не осталось. Так, крохи.

(Пауза)

Школу вообще основал ученик Юджина, Глеб Бохински. Юджин уже старенький был к тому времени. Говорят, учеников двести у него было, а в школу решились пойти только семнадцать. Слишком всё это казалось непривычным.

(Пауза)

Я очень хотела поступить в эту школу! Как только узнала, сразу поняла: хочу стать художником, другой дороги у меня нет.

Хотя здесь, в Сюр-Дали, зоркие могут быть не только художниками. Про джелку слышали? Драгоценная слюда, бывает разных цветов, и для полноценного освоения породы её нужно различать. Здесь самые крупные месторождения этой слюды. Вот. Но это совсем другая профессия, как вы понимаете.

А насчёт художественной школы мне всякое говорили. Учиться трудно, школа закрытая, профессия сомнительная. А мы ведь ещё и работаем! Школа сама себя содержит, потому что от государства мы получаем какие-то гроши, на них существовать невозможно. Поэтому – зоопарк, посудная лавка, сувениры и пряники, пекарня – везде, где руководству удаётся договориться, чтобы нам разрешили подработать. Собственное натуральное хозяйство опять же. Из-за этого всего каникул, считай, и не бывает.

Но меня ничто не пугало. Я готова была пахать двадцать четыре часа в сутки. Хоть в зоопарке этом самом, хоть где. И режим… То, что всё строго, даже нравилось. Так всё достало, самостоятельность эта, хотелось, чтобы за тебя всё решали, а ты подчинялась.

Я только за Майку тревожилась. За сестру. Хорошо, что тётка согласилась её приютить.

Когда от нас уехала мать, у отца снесло крышу.

Вообще он всегда был немного не от мира сего. Любил мечтать. Но его мечты какие-то ненастоящие были. Построить подземную ферму, например, разводить там кроликов и песцов и богатеть. Или наладиться мастерить фуруйи[1] и цимбалы[2]. И тоже богатеть.

А Беата – ну, мать… Мать нашу зовут Беата. Она, наоборот, обеими ногами на земле. Комфорт любила, чтобы всё вокруг красиво и богато. Она и за отца замуж вышла, потому что он красивый был. Потом-то, понятно, от той красоты ничего почти не осталось. И богатства они не нажили. Мать разочаровалась и уехала искать лучшей доли.

Ну и вот.

Отец ослабел умом. Я не сразу заметила. Майкой занималась. Она младше меня. А ему прям в первый же месяц поплохело, это я уже потом поняла. Он вечерами такой становился… Странный. Молчал всё время. Сидит, в окно уставится и молчит. Я подойду шторы задёрнуть… Не люблю, когда окна открыты, днём нормально, а ночью мне страшно. Так и кажется: заглянет кто-нибудь. Как из колодца. Стану, короче, окно закрывать, а он меня за руку схватит! И тоже молча. Всё молча.

Днём оттаивал, правда.

А потом и днём…

Я даже не знаю, как описать… Что он странный. Вроде ничего такого. Вроде как все.

(Пауза)

Ну, вот проспать мог очень долго. По восемнадцать часов спал! А ещё без конца кипятил воду. Вскипятит и оставит, просто так, ни для чая, ничего. А однажды взял чайник и полил помидоры в огороде. Они загнулись, естественно.

Тут мне первый раз страшно стало.

И, главное, в дурку его отправить нельзя. Почему? Ну, во-первых, нас с Майкой моментально загребут в дом надзора. И не факт, что вместе: там по возрасту сортируют, а у нас пять лет разницы. Тётке бы нас не отдали, у неё инвалидность, она живёт на пособие. Во-вторых, народ у нас злобный. Реально злобный, как в средние века! Нам с Майкой ни за что бы не простили, если бы мы такое сотворили.

Я стала бояться. Майка подросла, и он на неё глядеть стал… Не как отец. Понимаете?

А я в школу поступила! Вроде радость-радость. А как уехать?

Спасибо, тётка согласилась взять Майку к себе. Поворчала, но согласилась. Ворчала она главным образом на меня: не одобряла всех этих художеств. Говорю же, народ у нас своеобразный. Не только злобный, но и серый, утоптанный какой-то. Новизны не любит, высокого не признаёт.

А тётке даже лучше с кем-нибудь. У неё один глаз не видит, одна рука не действует. Майка ей по хозяйству помогает.

Я рассчитывала, что получу профессию и Майку заберу. Не вышло.

Запись 4

Беньямин надул щёки, выдохнул и заговорил.

Беату нашли в Цапле Забвения. Это город такой, не знали? Вот и я не знала. А город большой. Просто далеко на севере, туда мало кто ездит. Но мою мать вот занесло.

Занесло и размазало. Она без памяти валялась в тамошней больничке. Имени своего не помнила, документы потеряла. Несла какую-то чушь, вроде того, что целый год жила в утробе большого музыкального инструмента с деревянными молоточками внутри, и теперь у неё от этих молоточков раскалывается голова.

На самом деле её ограбили и бросили. И по голове шарахнули, судя по всему. В общем, связь с прошлым у неё была – только моё имя. Катарина Молнар, дочь. Так она повторяла. А потом кто-то по её выговору определил, что она из наших заосерéдских краёв.

Это, знаете, река Осерéдь, а за ней мы. На одном берегу, потому что на другом живут змеи. Просто очень много змей, они там как хозяева. Там даже вышек приёма почти нет. Настоящий край света.

Выговор, значит, заосередский. Вот ведь какая штука. Человек не в себе, а язык живёт своей жизнью. И язык, и губы, и голосовые связки. Они привыкли двигаться так, а не иначе. Они неожиданно выдают, где человек жил, какими словами пользовался. Это красок люди лишились. А со слухом у них всё в порядке. Даже лучше, чем было.

Беньямин говорил, и я понимала: всё так и есть. И ещё чувствовала, что хорошее в моей жизни закончилось. Надолго, если не навсегда. Такое осознание… трезвое.

Дело в том, что…

(Пауза)

Я заполнила документы так, чтобы все считали, что у меня нет матери. Я это не ради выгоды сделала. У нас сироты не пользуются особыми привилегиями, при поступлении тем более. При поступлении один критерий – одарённость. Я тогда страшно обозлённая была. На то, что мне приходится самой решать все проблемы: и свои, и семейные. Что у меня нет никакой поддержки. И матери у меня как будто нет. Ну вот и пусть не будет! И пусть никто у меня про неё не спрашивает!

И я поставила прочерк в данных о матери.

Беньямин ни слова не сказал о моём подлоге. Закончил говорить и смотрел на меня. А я смотрела на его руки. Они в кулаки сжаты и лежат на столе, как в начале разговора. На правой руке кольцо. Цвета тосканского солнца. Ну, это один из оттенков жёлтого. Но теперь, похоже, оттачивать зрительные навыки мне больше не придётся.

У меня болел живот, и я думала, хоть бы этого всего не было. И ещё почему-то о том, что нужно забрать вещи от Виктора, но это так сложно…

С Виктором мы познакомились в зоопарке. Я там дежурила, а он… Сначала я думала – поглазеть пришёл. Потом уже, когда встречаться начали, я узнала, что Виктор – один из попечителей школы Юджина Фауста. И в зоопарк он не просто так явился, а по службе. Зоопарк, я уже говорила, – наше постоянное место работы.

Виктор сразу обратил на меня внимание. Я была с Джокондой. Это моя гиена. Я хотела бы сказать «ручная», но она не ручная ни разу. Гиен, похоже, вообще приручить нельзя. Вот и моя тоже. Независимая тварь, но меня любит. Это я её так назвала. Ну, Джоконда! Одна из уцелевших картин. Её написал Леонардо да Винчи. Она потрясающая, если вы не знали. Там женщина сидит и улыбается загадочно. Не то чтобы моя зверюга улыбалась так же. У неё просто пасть так устроена. Но я решила, что сойдёт за улыбку. К тому же красиво звучит – Джоконда!

Мало кто хвастается тем, что дружит с гиеной, да? Сама не знаю, как я так к ней привязалась. А она ко мне, хотя скорее умрёт, чем это покажет.

Так вот, про Виктора. Вообще-то я тоже его заметила. Он красивый, редко кто так красив, чтобы прям без изъянов. А у него даже уши – сплошное совершенство. Чего смеётесь? Уши – это самое нелепое у людей, разве нет? У всех, кроме Виктора.

В общем, он постоял у вольера, а потом пошёл меня провожать. В первый день ничего больше. У нас же закрытая школа. Кроме нас и преподавателей, никого внутрь не пускают. Даже родственников. Родственники только по выходным.

Ну и вот.

В следующий раз опять в зоопарке. Опять в моё дежурство, а это раз в неделю. Какое-то время так встречались. По городу гуляли. В бассейне плавали. Музыку слушали вместе.

У нас всё серьёзно было. Виктор меня с мамой познакомил. Она меня сначала приняла в штыки и копья. Я думала, как обычно: меня не любят, потому что я с такими вот глазами. Я к этому привыкла в нашем Заосередье. Нас ведь слегка чокнутыми считают. Любой тыщу раз подумает, стоит ли ему связывать свою жизнь с художником. Потом оказалось, что это не из-за зоркости. Просто у Виктора была раньше другая семья, жена и сын. Виктор ведь намного старше меня, я говорила? И вот этот сын…

(Пауза)

А вообще неважно…

С мамой были сложности, да. Но потом она меня поближе узнала и та-ак полюбила! Добилась даже разрешения забирать меня на выходные. Хоть мы и не родственники.

Я, конечно, не против. Мои родные меня всё равно не навещали. Так что ближе к субботе я собирала свою работу, краски, холсты – и к Виктору!

У него комната светлая, просторная. С балконом. Вот на балконе у него я и работала. Совсем отдыхать не получалось, очень много нужно было успевать. Мы в Юджин-школе вообще трудимся как заведённые!

На балконе места много. И воздуха. И свет подходящий.

А мама его мне чай приносила. Или просто смотрела, как я пишу. Сядет на балконе с вязанием – она вязать любит – и смотрит. Ты мне, говорит, как дочка стала.

До слёз, да?

Запись 5

Мне надо было её забрать. Беату.

Она была уже в пути. И память к ней, по словам медиков, медленно возвращалась.

Добрые доктора из Цаплинской больницы отправили её поездом в Пасто. Там ей предстояла пересадка, и уже оттуда она ехала прямиком сюда, в Сюр-Дали. Ну а в нашу глушь везти её предстояло мне.

Беата вышла из вагона под руку с сопровождающим… сопровождающей, точнее. Такая тётка в форме соцслужбы – строгий крой, цвет «зелёный мох». И с лицом работника соцслужбы. Они там все какие-то стандартные.

Ну да фиг с ней, с тёткой. Она вручила мне какие-то документы и перестала для меня существовать.

Несмотря на травму, Беата показалась мне молодой. И похожей на меня. И это было как-то… оскорбительно. И то и другое.

Мы шли по городу. Я молчала. Беата говорила что-то. Слова тянула медленно, надолго зависала в паузах. Видимо, травмировали её неслабо. Двигалась она тоже медленно, иногда вздрагивала и начинала дёргать плечом. Для большого блистательного мира моя мать не годилась, одним словом.

Она, похоже, и сама это понимала. И чувствовала себя виноватой. Пыталась это скрыть и таким бодреньким голоском иногда принималась трещать. Но надолго её не хватало, она гасла и впадала в другую крайность: робко улыбалась и пыталась до меня дотронуться. Я каждый раз отстранялась.

Так мы шли, и я всё пыталась как-то разумно объяснить свои чувства. Ну да. Непривычно идти рядом с родной матерью, кто бы мог подумать! Я её почти не знаю, но ведь это поправимо. Тем более что она пытается вроде что-то исправить, наладить отношения.

Но другая моя часть, правдивая и злобная, понимала, что всё это фарс, и если бы жизнь не схватила её за горло, ничего бы она сейчас не пыталась, ей и без меня было бы хорошо.

Беньямин снова позвал меня в свой просторный кабинет. В этот раз я отправилась туда одна, без Ирмы. Я знала, что именно директор собирается мне сказать. И думала только о том, как сохранить лицо.

Я постучала, услышала «да», вошла.

Беньямин не сидел за столом, как в прошлый раз, а ходил взад-вперёд. И пил кофе. В ручищах сжимал кружку. Кружка была фантомного пурпурного цвета. Где только взял её, я раньше не видела у него такой кружки. Он отхлёбывал из неё огромными глотками, с хлюпаньем.

Мне он тоже кофе предложил, но я отказалась. И сесть отказалась. Сейчас он вынесет мне приговор, зачем играть в друзей?

Директор начал расспрашивать меня о матери. Обычные вопросы: как она себя чувствует, как добралась, как устроилась, не нужно ли чего.

Беату поселили в школьной гостинице, её тут же осмотрел врач, и она там чувствовала себя хорошо. Я так Беньямину и сказала. Не стала только уточнять, что жить с ней в номере я отказалась, осталась в общей девочковой спальне. Но он и так, похоже, знал.

Он всё прихлёбывал свой кофе. И молчал.

А я стояла и ждала.

А он молчал.

Потом спросил, почему у меня нет друзей. Он умел задавать неожиданные вопросы. При чём здесь друзья?

Вообще это правда. Кроме Яна и Ирмы, я как-то ни с кем не сблизилась. Но Ирма не в счёт, она всех опекает и жалеет.

Но я и не ссорилась ни с кем. Нормальные ровные отношения. Со всеми. Мне большего и не надо. Я не думаю, что это такой уж порок – не интересоваться окружающими. Как по мне, так лезть в чужие дела намного хуже.

(Пауза)

Но так-то да. Я что-то не помню, чтобы я с кем-то знакомилась первой. Это перебор, да? Я совсем дикая?

(Пауза)

А вас как зовут, кстати? Или с дознавателями знакомиться не принято? А, вы же не дознаватели, а учёные, я забыла!

(Пауза)

Алекс и Герберт, значит. Очень приятно. Хотя в моей жизни сейчас приятного мало.

Ладно.

Беньямин заговорил про Яна. Про то, что только в последние дни, занявшись моей историей, расспросил сына подробно, что я за человек. Воображаю, что Ян про меня наворотил. Я и вполовину не такая хорошая, как он считает. Беньямин продолжал говорить. О том, что это грандиозное упущение всего их учительского братства и его лично. Что они уделяли мне мало внимания, убаюканные моей хорошей учёбой и примерным поведением. А мне нужна была помощь. А они ничего не сделали.

Он спросил, очень ли мне дорога школа.

Очень ли дорога мне школа!

Да школа – это единственное, что у меня есть! Я только в школе и почувствовала себя человеком!

Но по всему выходило, что учиться здесь мне больше не придётся. Я нарушила закон. Подделала документы и обманула руководство школы. Воспоминание раскуклилось, и я увидела, как я это делала. Как поставила прочерк в личной карточке. Черта вышла жирной, процарапала бумагу насквозь.

Меня поймали на лжи. Да ещё на какой лжи! Отречься от собственной матери. Такого здесь не прощают.

У каждой школы своя зарубка. Кто-то гонится за рейтингом, кто-то за количеством учеников. Для школы Юджина Фауста ничего нет важнее репутации. Репутация и нравственность. Художник и совесть. Гений и злодейство – две вещи несовместные[3]. Как-то так.

Всё относительно, конечно. Ирма, например, знала, что я встречаюсь с Виктором. Но на это смотрели сквозь пальцы. А вот враньё, доносительство, воровство, подлог… Это приговор, однозначно.

Меня ждало отчисление. Беньямин сжалился, дал мне возможность завершить первый год обучения. И обещал никому ничего не рассказывать. Дал мне шанс уйти достойно. Тем более что это не только моя вина, это его личное упущение. Начал повторяться, короче.