Ч/Б

По пути из его кабинета меня поймал Ян. Караулил, не иначе.

Я вытерла слёзы. Пока слушала Беньямина, крепилась. Радовалась даже, что ничего такого: ни сдавленного горла, ни слезинки. А как только вышла за дверь, не выдержала, разревелась. Но Яну незачем это видеть. Расстроится, побежит к приёмному отцу, будет у него перед носом кулаками махать. Справедливости добиваться.

А по справедливости всё так и выходит. Что я сама виновата.

Мы пошли в огород, смотреть на оранжевые тыквы.

В огород. Ну, я же говорила, что школа сама себя кормит. Огород – это наше натуральное хозяйство. Плюс живая натура. Со всех сторон польза.

Короче, тыквы. Они ещё небольшие, но яркие. Смотрели на нас из-за огромных своих листьев. А мы смотрели на них.

Оранжевый – мой маяк. Тыквенный, мандариновый, саламандровый. Когда я впадаю в уныние, мне нужно много оранжевого цвета. Да и в тренировках с Яном мы начинали с тыкв.

Я закрыла глаза. Щекастые тыквушки остались перед моим внутренним взором. Они постепенно утрачивали объём и цвет, превращались в шары. А через какое-то время я увидела чёрно-белую картинку.

И тут Ян заорал.

Я вздрогнула и открыла глаза. Но краски не вернулись. Всё было монохромным, серым. Это было так страшно, что я перестала дышать. И, наверное, потеряла сознание, потому что очнулась лёжа на земле.

Совсем рядом вились тыквенные плети. Зелёные. Небо было синим, заборчик – бордовым, скамья – цвета неспелой кукурузы. Всё как обычно.

Надо мной склонился Ян. Лицо озабоченное. Я сказала, что пришла в норму, пусть не волнуется.

И он успокоился. Мгновенно, потому что его занимало совсем другое. Он вопил, что видит, видит цвет! Оранжевый видит! Оранжевые тыквы. Они такие тёплые, как… как львиный бок, как нагретый солнцем камень, как кувшин, только что сошедший с гончарного круга! Он сыпал сравнениями, а мне снова захотелось плакать. Но теперь не от боли.

Если бы я могла остаться!

Запись 6

Беата сидела на моей кровати в общей спальне. Когда я вошла, она встала мне навстречу. С таким, знаете, выражением лица… самой доброй мамочки.

Конечно, рисовалась перед девчонками. А пока меня не было, пыталась с ними задружиться. И получалось у неё лучше, чем у меня. Они уже угощали её яблоками. Милена угощала, она любит фрукты. Яблоки валялись на моей кровати поверх покрывала. Пять крупных плодов винно-красного цвета. И ещё одно Беата крутила в руках.

Я собрала яблоки. Они правда были очень крупными, я с трудом их удерживала. Положила на тумбочку Милены, напомнила, что в спальне запрещено хранить еду. Лицо Беаты из радостного стало виноватым. Милена фыркнула, остальные заотворачивались.

Я думала: знают они о том, что меня исключают, или нет? Беньямин, конечно, будет молчать, в этом я не сомневалась. Но школа у нас маленькая, все на виду. Одно неосторожное слово – и за тебя уже додумали твою историю. Беата, небось, добавила подробностей. Так что представляю, что они там насочиняли.

Я расправила покрывало. Ненавижу, когда садятся на мою кровать!

Беата всё вертела в руках своё яблоко. И когда мы вышли на улицу, продолжала вертеть. Съела бы его уже, что ли!

Она хоть понимает, что происходит? У нас с ней впереди долгие тоскливые годы, когда мы будем жить под одной крышей и обедать за одним столом. Неужели сейчас трудно оставить меня в покое, дать попрощаться с тем, что мне действительно дорого?

Нет, ну серьёзно! Я всю свою жизнь прожила без неё. Да мне дурно становилось всякий раз, когда я представляла себе, как мы вернёмся домой!

(Пауза)

Я шла впереди, чтобы не видеть Беату. Но не слышать её у меня не получалось. Она лепетала что-то о том, как ей жаль, что придётся расстаться с таким чудесным местом, где все так добры к её дочери. Ни тени сомнения, главное, в том, что придётся уехать. Ни малейшего желания оставить в этом чудесном месте свою дочерь!

Я с тоской думала о том, что, даже если бы не мой проступок, всё равно пришлось бы расстаться со школой. Потому что кому о ней заботиться теперь, с её судорогами, амнезией и прочим богатством? Не повесить же ещё одну обузу на тётку! Та сама еле дышит.

Была бы я гением, тогда да. Тогда, может быть, я чувствовала бы себя по-другому и семье пришлось бы потерпеть. Ради меня, ради моего искусства, без которого мир многое потеряет. Но я не гений. Мне просто повезло, и я вижу мир цветным.

Я отвела Беату в номер и позвала врача. Особой надобности в этом не было, но я хотела от неё избавиться. Надо было кое-что сделать.

Пошла попрощаться с Джокондой. Успела на кормёжку. Но девочка моя нервничала, к еде почти не притронулась. Она у меня чуткая. Поняла, что не так что-то. Жаль было её оставлять. Вряд ли она найдёт такую, как я. Гиен ведь почти никто не любит. Хоть с собой забирай. И ведь тоже не вариант. В нашем краю не поймут. Ещё отравят.

Вечером приходил Виктор. Но я Ирме сказала, чтоб меня не звали. Я не хотела его видеть. И вещи пусть у него остаются. Зачем, если всё равно…

(Пауза)

Я не могу об этом…

С Виктором всё, короче.

У меня оставался один день. Последний. Но я всё равно делала вид, что ничего не изменилось. Закрыла модули, работы оформила в архив, привела в порядок документы. Беата продолжала ходить за мной хвостом. И в океанариум со мной она тоже увязалась.

Вы видели наш океанариум? Да ладно! Мне кажется, весь город там побывал! Не каждая зона, понятно, для экскурсий.

Но я-то отправилась не на экскурсию. Беату бы туда не пустили одну. Со мной бы тоже вряд ли пустили, но в тот день у входа дежурила Ирма, а она с того самого дня смотрела на меня сочувствующими коровьими глазами и ни в чём не могла отказать.

(Пауза)

Кстати.

Никто не замечал, что цвет радужки меняется в зависимости от настроения? На один малюсенький оттенок. У Ирмы глаза карие, если точнее, цвета шоколада. А когда она смотрит с сочувствием, они у неё светлеют, и оттенок становится такой… ближе к ореху.

Ладно, опять отвлекаюсь. Короче говоря, Ирма посмотрела на нас и пропустила безропотно. Она привыкла уже, что Беата всюду за мной таскается.

Беата каждый раз ахала, когда над нами проплывало что-то большое: кит или дельфин. Мне тошно было слушать эти её восторженные возгласы. Я как будто ревновала её к моей жизни. К этой моей жизни, которой она же и положила конец. А она так старательно к ней притиралась, хотя и не знала, как себя ведут в этой жизни, как обращаться с тем зародышем счастья, который ещё трепыхался во мне, и защупывала, затискивала его, не замечая, что тискает уже до смерти, как неразумный ребёнок ломает рёбра новорождённому щеночку.

Примечания