Малый лев. Преддверие II
– Эй, прачка!
Он сидел на бревне, устало вытянув ноги, и усмехался. Наверное, посмеивался надо мной.
– Ты не меня ищешь?
– Вас… – Я покраснела.
– Как там моя матушка? Не надумала возвращаться?
– Она… она, наверное, советуется со святым Робином.
– Если он ей что-нибудь не то насоветует, я разнесу вашу богадельню к чёртовой матери.
– Нельзя этого делать, ваше высочество, – проговорила я с отчаянием, – это святое место!
Он засмеялся, но как-то невесело, и огляделся по сторонам.
– Да! Место красивое!.. У вас коровы есть?
– Что?
– Коровы.
– Есть, ваше высочество. Три.
– Ну, тогда принеси молока. И хлеба.
* * *Моя комната находилась рядом с покоями королевы. С того самого дня, как она увидела меня в приюте святого Робина, мы больше не расставались. Перед отъездом она позвала меня к себе, расспросила о моей болезни, посочувствовала мне и предложила поехать с ней в Трир. Она была добра, так же добра, как её младший сын, и сколько бы мне ни говорили, я никогда не поверю, что она могла быть жестокой, казнить без разбора и издеваться над людьми!
Комната была маленькая, наверное, в ней раньше была кладовка. Там умещались только моя кровать и узкий шкаф. Возле кровати стоял маленький столик.
На столе я обнаружила огромный букет роз. Это было совершенно невозможно! Во-первых, во дворце уже год как не было ни одной розы, а во-вторых, я даже представить себе не могла человека, который захотел бы подарить мне цветы. Да, это было приятно! Это было роскошно! И пахли они изумительно, но такого быть просто не могло.
Я обняла цветы и прижала к груди. Мои розы! Красные и белые! А почему бы и нет? Почему бы и мне не получить хоть раз вот такой букет? Или я не женщина? Да, некрасивая, убогая, никому не нужная, ну и что? Будем считать, что это чудо!
Зеркало на шкафу было с трещиной, я долго смотрелась в него, стараясь найти в своём лице хоть что-то привлекательное, хоть что-то, достойное такого роскошного букета, но на меня по-прежнему смотрел жалкий пучеглазый лягушонок.
– Эх ты, уродина, – усмехнулась я, повернулась к столу и закричала от ужаса: мои розы превратились в чёрный ссохшийся веник.
Они завяли прямо на глазах, мгновенно, жутко, как будто их отравило чьё-то зловонное дыхание!
Я выскочила из комнаты и опрометью бросилась по коридору, сама не зная куда. Волею судьбы я чуть не сбила с ног Якоба Тиманского (хорошо, что не самого принца Антуана!). Этот белокурый гигант, которым я всегда любовалась и была полна к нему всяческих симпатий, поднял меня за шиворот, как котёнка, и брезгливо спросил:
– Ну? В чём дело?
Я болтала в воздухе ногами, воротник впивался в шею. Унижение было сильнее ужаса! Я сразу опомнилась.
– Пустите, ваша светлость! У меня завяли розы!
– Что? У тебя, маленькая дрянь, завяли розы?
Я завыла от унижения и от безысходности. Я отчётливо поняла, что теперь каждый в этом дворце может издеваться надо мной как хочет. Где ты, моя добрая королева?!
– Пу-усти-ите!
– Тьфу! – сказал Якоб и отшвырнул меня в другой конец коридора. – Только ещё попадись мне под ноги! – и больше не обернулся.
Его шаги смолкли. Я опомнилась. Я окаменела. С меня на сегодня было достаточно.
Дверь своей комнаты я открыла зло. Без страха. Цветы совсем почернели. Я выбросила их в окно. Пусть тот, кто принёс, подавится ими! А я не боюсь. Меня не запугаешь какими-то дохлыми розами! И не нужны они мне! Зачем лягушке розы?
Уже потом, остыв и немного успокоившись, я поняла, что это было предупреждение. Меня выгоняли из дворца, теперь в этом не было сомнений. А если это так… значит, я действительно что-то знаю. Или кто-то думает, что я знаю. Обидно, что я ничего не помню! Зима, удар по голове, ледяная вода, холод, боль, кошмар… Но неужели я, маленькая прачка Жанет, умудрилась в той прошлой своей жизни попасть в историю, в которой замешана сама королева?!
Надо расспросить мать и сестёр. Хотя если б они что-то знали, давно бы проболтались!
Начало смеркаться. Я поправила волосы, пристегнула к платью свежий воротник и решительно отправилась на половину принца.
Зарих расхаживал по гостиной в рубашке навыпуск и домашних туфлях с загнутыми носами. Он читал письма, целая куча которых лежала на диване и которые скопились, наверное, за целый месяц его отсутствия. Меня он сразу и не заметил.
Я застыла в дверях, таких огромных, что любой бы на их фоне почувствовал себя букашкой, и старалась справиться с волнением.
Через минуту принц бросил лист, который читал, на пол и повернулся ко мне.
– Пришла? Ну говори, я слушаю.
Трепетать и бояться мне надоело, ох как надоело!
– Можно мне сесть? – спросила я.
Зарих удивлённо поднял брови.
– Действительно, – усмехнулся он, – почему бы тебе не сесть? – и артистично указал рукой на огромное красное кресло. – Прошу!
Я села на самый краешек, потому что если бы я села глубже, мои ноги не доставали бы до пола. Рядом на столе стояли подносы со всякой снедью; особенно вкусно пах пирог с грибами и луком.
– Угощайся.
– Спасибо, я сыта.
– Тогда рассказывай.
Он сел напротив и устало откинулся на спинку кресла.
– Ваше высочество, – начала я решительно, – я не считаю себя сумасшедшей…
– Чёрт возьми!
– Прошу вас, не смейтесь!
– Я слушаю, слушаю…
Только сильная тревога не давала ему рассмеяться надо мной до слёз. Я была нелепа, и заявление моё было нелепо, но по-другому я сказать просто не могла.
– Ваше высочество! То, что я знаю о королеве, и то, что о ней говорят все остальные, – это вещи несовместимые.
– Ты не знала её раньше.
– Да. Но в любом случае человек не может так измениться! Одно дело, когда человек просто раскаялся в своих грехах и замаливает их, и другое – когда он превращается в свою противоположность. И если бы она только раскаивалась! Я могу вам сказать, ваше высочество: она всё время чего-то боялась. Не странно ли? Разве можно было запугать вашу властную матушку? Она вздрагивала от шагов за спиной, она плакала по ночам, я слышала! Она позволяла на себя кричать, это я тоже слышала. А глаза? Вспомните, какие были у неё глаза!
– Ты хочешь сказать…
– Что та, подобравшая меня в приюте святого Робина, – совсем другая женщина. Или я в самом деле сумасшедшая.
– А где же, по-твоему, настоящая королева?
– Этого я не знаю. Но вот что она сказала перед смертью: «Королева меня отравила». Понимаете? Королева отравила! Не могла же она так сказать о самой себе?
– Ты одна это слышала?
– Нет. Ещё господин Ромьо, но он считает, что это предсмертный бред.
– Конечно, бред.
– Ваше высочество, вы мне не верите?
Зарих не ответил, только усмехнулся, но я по его глазам поняла, что он не только верит, но и знает гораздо больше меня. А я могла бы сразу догадаться! Стал бы он иначе меня выслушивать!
– Это бред, – сказал он жёстко, – забудь об этом, детка, и никому не рассказывай. А королеву завтра отнесут в фамильный склеп, и всё пойдёт своим чередом.
– Ваше высочество…
Он подошёл к окну, отдёрнул тяжёлую занавеску. Мне показалось тогда, что на плечах у него лежит каменная плита. Если бы он мне доверился! Если бы он мне тогда доверился! Если бы мы соединили обрывки того, что знаем!
Но об этом не могло быть и речи. Я и так переступила все нормы приличия, высказывая ему свои крамольные мысли. Я была ничто, и мне предлагалось не лезть не в своё дело.
– Ступай, – сказал он, не оборачиваясь.
Я лихорадочно рылась в своей короткой памяти, я должна была ему помочь! Хоть чем-то! Что-то ведь пришло мне в голову, когда я шла к себе из траурного зала, и если бы не эти розы… О боже, ну конечно!
– Ступай, я сказал.
Я встала.
– Хотите знать, где ваш Алигьери?
– Что?
– Алигьери из Стеклянного города.
– Говори.
– Он в приюте. Его там называют брат Осип. Только он вам вряд ли пригодится: он уже давно никому не предсказывает судьбу.
* * *Похоронная процессия прошла через весь город к Королевскому кладбищу. Там хоронили только самых знатных вельмож Лесовии. Я тупо шла в разноликой толпе среди склепов и могил. Ни у кого на лице не было заметно не то что скорби, а даже простого огорчения. Только у меня и у Зариха. Недовольство и раздражение проступало на прекрасном лике герцогини Юлианы, но на то, я догадывалась, были совсем другие причины.
Одна из фрейлин, хохотушка Молли Моури, находила уместным даже посмеиваться во время панихиды! Она была одной из любимиц Антуана, поэтому ничего не боялась. Сам Антуан ещё не протрезвел после вчерашнего, он громко разговаривал со своими приближёнными и даже не счёл нужным слезть с коня. Свою мать он провожал в последний путь, сидя в седле. Как только ворота склепа закрылись, он надел берет и натянул поводья.
– Всё, хватит с меня!
Толпа торопливо расступилась, потому что ни он, ни его любимцы под ноги своим коням не смотрели.
– Хорош! – сказала Лили, когда я оттащила её за локоть подальше от дорожки.
– Скотина, – добавила я.
Антуан был, пожалуй, даже красивее своего брата Зариха. Он был в мать: синеглазый, с угольно-чёрными волосами, высокий, гибкий; но свою красоту он пропил, утопил её в своих брезгливости и хамстве. Лично я, да и не я одна, видела в нём только самодовольное грубое животное.
Кладбище опустело быстро, вслед за наследным принцем уехали Тиманские, Алонские, Тарльские и другие высокие гости. Зарих со своей свитой тоже исчез. На площади мы расстались с Лили, она пошла во дворец готовить стол для поминок, а я направилась к себе домой.
Наш дом был на окраине города, в ремесленном квартале; окна и дверь выходили на маленькую тёмную улочку, на которой всё время пахло гнилой капустой и чесноком. Всё моё существо протестовало против такой убогости и нищеты! Я переступала порог родного дома скрепя сердце: что там можно было увидеть, кроме пьяного отца в углу на соломе, чумазых сестёр за шитьём и измученной матери над корытом, с мыльными руками, потным лицом и мокрой грудью.
– Жанет! Доченька!
Она была в лучшем своём платье, сёстры облепляли её со всех сторон и довольно улыбались. Я не поверила своим глазам: они сроду мне так не радовались!
– Что случилось? – изумилась я. – У вас что, праздник?
– О Жанет, ты ещё спрашиваешь? – Мать вся светилась от радости, счастье красило даже её, я впервые заметила, что она не такая уж старая и некрасивая женщина. – Я всегда знала, что ты у меня замечательная дочь! Я знала, что ты любишь нас!
– Конечно, люблю, – пробормотала я.
– Спасибо тебе, Жанет! Три тысячи золотых дорлинов! Я до сих пор не могу поверить! На эти деньги можно купить целую харчевню!
– Какие деньги?!
– Твои.
– Вы что, с ума все посходили? Откуда у меня такие деньги?
– Как? – Мать оттолкнула сестёр в разные стороны и побледнела. – Разве это не ты передала нам кошелёк? Неужели это ошибка?!
Я подставила под себя табурет и осела на него. В ушах зашумело. Кошмар не кончался!
– Как всё было, расскажите.
– Пришёл человек, передал кошелёк и сказал, что это от тебя. Вот и всё.
– И вы не удивились?
– Удивились, конечно… но ведь королева умерла, она могла оставить тебе…
– Могла! Только в том случае, если я её внебрачная дочь! Но тебе-то, надеюсь, прекрасно известно, что это не так?
Мать бестолково хлопала глазами. Меня просто мутило от негодования, я злилась на них за то, что они не могли понять и объяснить мне, что происходит. Они только глупо радовались!
Боже, кто сказал, что я их люблю? За что мне любить их? Я их почти не знаю! Не помню! Да, я на них похожа: с матерью мы почти на одно лицо, на редкость некрасивое, но ведь это всё! Я человек без прошлого, и это ужасно!
– Вот что, – сказала я угрожающе, – советую вам не тратить из этого кошелька ни одного дорлина.
– Но, Жанет…
– Потому что это какая-то ошибка и за кошельком в любую минуту могут прийти. И горе вам, если вы попытаетесь эти деньги присвоить.
Мать запричитала, а сёстры расплакались: в мечтах они уже видели себя богатыми невестами! Сколько радости было в этом доме до моего прихода!
– Не отдам, – зло сказала мать и плотно сжала бледные губы, лицо её снова стало старым и некрасивым, – и не указывай мне!
Спорить с ней было бесполезно, она была упрямая, озлобленная на жизнь, недалёкая женщина.
– Ладно, – я безнадёжно махнула рукой, – делайте что хотите, я вас предупредила.
Потом мы молча ели фасолевый суп. Сёстры стучали ложками и косились на меня с каким-то подозрением. Когда они наконец ушли в свою комнату, я отодвинула тарелку и спросила:
– Мама, может, вы от меня что-то скрываете?
– Что мы скрываем? – сразу ощетинилась она. – Что нам от тебя скрывать?
– Кто я?
– Ты? Странный вопрос! Ты моя дочь.
– Это правда?
– Если не веришь, посмотри на себя в зеркало!
– Спасибо, я смотрелась.
С ней трудно было разговаривать, она сразу начинала раздражаться и ничего не хотела слушать. Я поняла, что ничего от этой женщины не добьюсь. Она получила деньги, и больше её ничто не волнует.
– А с какими-нибудь знатными людьми я дела не имела?
– Ты-то? Не смеши меня, Жанет. У тебя даже платья приличного не было, чтобы выйти в люди.
– А что со мной было в тот день… ну, когда меня нашли под мостом? Только поподробней, мама. Пожалуйста!
– Вот пристала! Могла бы и сама вспомнить.
– Но я же не помню!
– Доктор сказал, что ничего страшного с твоей головой не случилось. Ты просто не хочешь!
– Мама, я хочу, – сказала я сквозь зубы. Мне хотелось убить эту глупую, злую женщину. – Я очень хочу.
– Ну что тебе сказать? – усмехнулась она. – Ты сохла по Лесли. Он тогда сидел без денег, ты собрала сумку с едой и потащила этому голодранцу. Мы ещё поругались с тобой тогда. Ночью ты не явилась, к нему ты не дошла, а утром тебя выловили из полыньи полумёртвую. Так что, где ты шлялась всю ночь, вспоминай сама.
– Надеюсь, на Лесли никто ничего не подумал?
– Нет, у него в ту ночь была целая компания, и все как один говорят, что ты там даже не появлялась. Его счастье!
– А сумка? Куда делась сумка с едой?
Мать зло сверкнула на меня жёлтыми заплывшими глазами.
– Хотела бы я это знать!
Я встала, я больше не могла её видеть.
– Мне, наверное, скоро придётся уходить из дворца, – сказала я. – Да и вы теперь богаты. Так что больше не присылай ко мне Катрин за продуктами.
– Да?
– Да!
Уходя, я даже не оглянулась. Дома у меня не было.
* * *Я любила птицелова Лесли, это я уже слышала. Он был весёлый и беззаботный, жил от сезона до сезона, снимал угол на чердаке у старухи старьёвщицы, неделями пропадал в лесу, путался с девчонками, любил с друзьями напиться и пошуметь на весь квартал и умел подражать своим свистом почти всем птицам. Вот, кажется, и всё, что мне о нём рассказали.
Его дом. Неужели я когда-то с трепетом входила в этот незнакомый старый домишко, поднималась по узкой лесенке на чердак и стучала в эту дощатую необструганную дверь, в которую не пригнувшись не войдёшь?.. За дверью слышались шаги и птичий клёкот. Я собралась с духом и постучала.
– Открыто!
Почему я так волнуюсь?! Я совсем другой человек, я люблю другого, я ничего не помню о своей глупой любви к этому ветреному мальчишке! Наверное, он смеялся надо мной, несчастной, преданной обезьянкой, которая носит ему еду, а потом сидит в углу и ничего не ждёт, а только молча смотрит. Это было в той, другой жизни, и мне нет до этого дела.
Дверь отворилась со скрипом. Лесли стоял посреди своей комнатушки с недоделанной клеткой из ивовых прутьев.
– Ого! Какая ко мне знатная дама! Жанет, неужели это ты?
В него можно было влюбиться сразу же, на месте. Так со мной, наверное, и случилось когда-то. И дело было даже не в его простонародной красоте, а в его добродушной и приветливой улыбке, которая идёт всем, но особенно таким вот беспечным юношам, синеглазым, желтоволосым, точно василёк во ржи.
– Ну что ты встала? Проходи.
Я протиснулась между корзин и пыльных сундуков. Моё платье, очень скромное по дворцовым понятиям, смотрелось на этом убогом чердаке даже роскошно. Я действительно отдалённо напоминала знатную даму, у меня были кружевные воротник и манжеты, атласный пояс и маленькая шапочка с чёрной траурной вуалью.
– Да ты прямо красавица, Жанет!
– Не смейся надо мной!
– Ого!
Что-то я сегодня стала чересчур агрессивной! Разозлили не на шутку: сначала Якоб Тиманский, потом принц Антуан, потом мать и сёстры… Разозлили маленькую прачку!
– Мне надо с тобой поговорить, Лесли.
Лесли отложил недоделанную клетку и подставил мне стул.
– В чём дело, Жанет?
– Дело в том… – я с трудом находила слова, но они были какие-то глупые и неуклюжие. – Представь себе, что я тебя не помню. Я вижу тебя в первый раз.
– ?
– Это правда. Но я знаю, что мы с тобой дружили или что-то в этом роде… Ты ведь меня помнишь?
– Конечно. Ты была самой доброй девочкой во всём квартале.
– И самой некрасивой.
– Я этого не говорил.
– Ладно, я не об этом. Я хочу сказать, понимаешь, я хочу…
Я окончательно растерялась и запуталась.
– Ну? – спросил он, как мне показалось, участливо. – Что ты хочешь сказать?
– Помоги мне, Лесли! Мне никто, никто не хочет помочь!
Это был уже крик души. Я никогда никого ни о чём не просила, в полной уверенности, что никому нет до меня дела. Я была гордой, несмотря на всю свою ничтожность. Только один раз я лежала в ногах у святого Робина, захлёбывалась слезами и молила его: «Помогите мне, святой отец! Не могу так больше жить, не могу!»
Мне и правда тогда было невыносимо, и как объяснить своё состояние, когда просто не по себе, жутко, чудовищно не по себе, когда душа разрывается не то от волнения, не то от тоски, причины которых и сама не знаешь, и никто не подскажет?
Святой Робин ласково погладил меня по волосам. «Успокойся, дитя моё. Я всё понял». – «Что со мной, святой отец? Что это? Что это? Что это?!» – «Это не страшно, это пройдёт», – сказал он, но так ничего и не объяснил. А мать, та объясняла всё очень просто: «Замуж тебе пора, так ведь не берёт никто!»
Лесли слушал меня долго и внимательно. Я рассказала ему всё, что могла. Он больше не улыбался.
– Знаешь, – проговорил он, – я уже не помню, но кто-то о тебе расспрашивал. Как раз накануне того дня.
– Лесли! – воскликнула я умоляюще.
– Не беспокойся. Я этого человека найду. И найду того, кто его послал.
– А ты сможешь?
– Люди, конечно, не птички, но тоже ловятся.
– Я тебя очень прошу, Лесли!
– Всё будет хорошо, Жанет.
* * *К ночи поминки превратились попросту в пир. Я краешком глаза заглянула из коридора в тронный зал, где пьяные гости танцевали под пьяный оркестр. Навстречу попалась Лили с горой грязной посуды на подносе.
– Представляешь, – заговорила она восторженно, – герцогиня Юлиана объявила, что выходит замуж за принца Антуана.
– Вот как, – сказала я безрадостно, – решилась-таки?
– А почему бы и нет? Теперь эта проклятая королева не будет ей препятствовать. Тебя тут не было, когда она просто выгнала Юлиану из дворца! Стерва!
– Ну не говорят же плохо о покойниках! – взмолилась я.
– А я тебе всё равно скажу: стерва твоя королева!
Мы услышали чей-то короткий смешок и разом оглянулись. В дверях из зала в коридор стояла герцогиня Юлиана. Огненные волосы её пышно лежали на хрупких смуглых плечах, платье мягко ниспадало на пол, облегая точёную фигуру. Она вся была маленькая и хрупкая, её хотелось взять двумя пальчиками и поставить на самое видное место, как бронзовую статуэтку. Дал же Бог такую красоту!
– С каких это пор кухарки лезут в королевские дела?!
У Лили мелко задрожали тарелки на подносе, она попятилась.
– Марш на кухню! – рявкнула герцогиня и хлопнула дверью.
«Кричи, – подумала я, – можешь считать себя будущей королевой и самой красивой женщиной в Лесовии, но всё равно я тебе не завидую, мне тебя жалко, прекрасная Юлиана. Потому что Зарих тебя не любит! Не любит! Не любит!»
Итак, поминки переросли в помолвку. Зарих, который давно бы ушёл с такого сборища, вынужден был сидеть рядом со старшим братом, пить с Якобом и Анджильо Тиманскими, обниматься со старым герцогом и говорить комплименты будущей королеве. Смотреть на это было невыносимо. Особенно когда ему пришлось свою будущую родственницу поцеловать.
– Поцелуй, поцелуй мою невесту! – громко смеялся Антуан. – Я тебе разрешаю! Эй, Зарих, ну нельзя же всю жизнь быть таким святошей! Смотрите, он ещё ломается!
Юлиана встала. Её затрясло мелкой дрожью! Она всю жизнь только об этом и мечтала и никак не могла добиться. Какое хищное и вместе с тем умоляющее было у неё лицо, когда он подходил к ней! Никогда не думала, что страсть может дойти до такого фанатизма.
Я не знаю, был ли Зарих на самом деле святошей или нет, но целовал он её долго и крепко. Все молча уставились на них, перестав жевать и греметь посудой. Я прижалась к холодной мраморной колонне, за которой стояла, и кусала губы. Я завидовала чёрной, обжигающей завистью! И даже не самой Юлиане, а любой женщине, которую он когда-нибудь целовал или будет целовать. Душа моя кричала и металась в моём убогом нескладном теле, лицо моё пылало, сердце стучало, как бубен у цыганки, и тоскливо сжималось. Невозможность! Её величество невозможность стояла передо мной, как непроходимая стена, и беспощадно ухмылялась: «Куда ты лезешь, лягушка? Знай своё место!»
– Красивая у тебя невеста, – холодно сказал Зарих, даже не глядя на несчастную Юлиану.
За что он её так ненавидел?
Я взяла поднос и принялась убирать со стола грязную посуду. Я это делала только затем, чтоб в коридоре отхлебнуть из какой-нибудь недопитой бутылки. Напиться! Вдрызг! Чтоб в голове помутилось и отшибло последнюю память! Хватит с меня! Хватит!
Напиться мне удалось. В свою комнату я добралась, держась за стенку, плохо владея руками, скинула одежду и встала перед зеркалом. Господи! Разве можно любить это тщедушное тело?! Разве соблазнит кого-то эта грудь или, точнее, отсутствие груди? Разве придёт кому-то в голову погладить эту тощую кривую ногу, которая только называется женской! Лучшее, что я могу сделать, – это напрочь забыть об этом. Мир любви для меня закрыт! Навсегда!
С этой мыслью смириться было трудно, тем более что тело, каким бы безобразным оно ни было, оставалось молодым и здоровым. И если душа требовала какой-то безумной любви, то оно хотело чего-то очень простого, отчего пылали щёки и наливалась грудь. Или это я просто была пьяна?
Так вышло, что я не смогла в ту ночь уснуть. Чувства раздирали меня, мысли вытесняли одна другую. На рассвете я вышла во дворцовый парк и бродила там как тень, среди смолкших на ночь фонтанов, равнодушных бронзовых скульптур и развесистых деревьев с влажными глянцевыми листьями. Дворец спал. И я могла представить, что я хозяйка этого дворца и этого парка! Что я сама королева Лесовии. И я прекрасна, как герцогиня Юлиана!
Вот я иду, высоко держа подбородок, отводя назад плечи, чуть-чуть приподнимая подол парчового платья, цокая по плитам каблучками… и все восхищённо смотрят мне вслед! И Зарих почтительно склоняется и целует мне руку!
Я грациозно, как могла, села на скамеечку у пруда. За мной мысленно следовала толпа придворных. Они ловили каждое моё слово, каждый взгляд! Взгляд упал на кусты.
В кустах кто-то лежал. Сердце застыло от ужаса. Судя по пышной юбке и кружевным чулкам, это была одна из фрейлин. Одна туфля была на ноге, другая валялась рядом.
На ватных ногах я подошла поближе, готовясь увидеть что-то страшное, но всё равно вскрикнула: девушка была мертва, у неё было перерезано горло, голова лежала на окровавленной траве. Я долго смотрела на неё и не могла, словно парализованная, сдвинуться с места. Это была Молли Моури. Ещё вчера она смеялась на Королевском кладбище, а сегодня сама уже отправилась вслед за королевой!
Я долго пятилась, а потом сломя голову побежала искать дворцовый караул. Рассвет уже дрожал в листьях и траве и заливал своим светом белые, до блеска подметённые дорожки.
* * *Старая кухарка Гертруда, не переставая чистить морковь, сказала, что такое уже было во дворце два года назад. То там, то тут находили молодых красивых девушек с перерезанным горлом. Мы столпились вокруг неё с вытянутыми от ужаса лицами.
– А убийцу так и не поймали? – допытывались молодые кухарки не столько с любопытством, сколько с озабоченностью: никому не хотелось последовать за Молли Моури.
– Нет, – устрашающе сказала Гертруда и уронила морковку в кастрюлю с водой. От неожиданного всплеска все вздрогнули. – И знаете почему?
Лили вцепилась мне в рукав. Ей было чего опасаться: она была красивая румяная девушка с толстой косой и высокой грудью.