В ушах зазвенело. Я вдруг увидела себя во всей своей наготе и нескладности, мне стало стыдно, я легла и дрожащими руками натянула на себя одеяло. Дура! И вправду возомнила себя принцессой!

Зарих попытался меня обнять, но я лежала как каменная статуя и ничего не могла с собой поделать.

– Что с тобой, лягушонок?

– Скоро утро, – сказала я. – Вам пора, ваше высочество.

* * *

Король Антуан заболел какой-то странной лихорадкой через три дня. Ещё через неделю он скончался. Он правил страной чуть больше месяца.

Королева Юлиана не выказала большой скорби по поводу его смерти, ни единой слезы не скатилось с её прекрасного и жестокого лица. Впрочем, лицо её не дрогнуло и тогда, когда войско белогорского короля перешло границу её северных владений: она жила и правила как перед концом света!

Когда началась война, я перестала видеть Зариха совсем: ему стало не до меня. Иногда, стремительно проходя мимо в толпе озабоченных вельмож, он успевал похлопать меня по плечу, но на том наши свидания и кончались.

Лесли тоже пропал, я нигде не могла его найти и тоскливо слонялась по мокрому серому городу. Лето кончилось, стоял сентябрь.

Иногда мне казалось, что всё это был только сон: летняя тёплая ночь, карнавал, разукрашенные лодки, трубочист в белом парике… «Хочешь, я буду любить тебя до утра, как самую прекрасную принцессу?» – «А завтра вы меня разлюбите?» – «Разве может кто-нибудь в этом дворце поручиться за то, что будет завтра?»

Назавтра умер король, и к власти пришёл тиманский клан. Все родственники королевы Юлианы заполонили дворец и чувствовали себя здесь как дома. Зарих с трудом переносил такую перемену власти. Принцем он больше не был, и с ним считались только потому, что за его спиной стояли герцоги Тифонский и Тарльский и вся могучая династия баронов Оорлов.

Потом началась война, к которой Лесовия была совсем не готова: войско собиралось медленно, не хватало ни оружия, ни провианта, а на юге Триморье уже полностью подчинило себе Лимур и наступало на Алонс.

В связи с новыми порядками меня выселили из моей комнаты во флигель для прислуги и предупредили, что если я не намерена работать на кухне, меня вообще выгонят из дворца. Уезжать из дворца я не хотела, поэтому согласилась на всё.

В комнате, где меня поселили, были ещё три девушки: Гретта, Симона и Этель. Гретта и Симона тоже работали на кухне, а Этель была горничной у королевы. Она была из нас четырёх самая хорошенькая и ухоженная, её бледное, сонное личико, припудренное и обрамлённое светлыми локонами, частенько смотрело на нас, простых кухарок, свысока. Гретта была рослая румяная хохотушка, а Симона – серьёзная и тихая смуглая девушка, под подушкой у неё всегда лежал молитвенник. Я смотрела на них, сидя на своей узкой кровати, слушая, как барабанит дождь в стекло, вдыхая запах отсыревших простыней и подушек, и думала, что жизнь кончена…

Я отвыкла от трудной работы, успела забыть, что такое работать не покладая рук. Котлы были тяжёлые, ножи – тупые, вода – ледяная настолько, что немели пальцы; глаза слипались от пота и слезились от дыма. Гретта меня подбадривала и даже помогала перетаскивать тяжёлые кастрюли. Я всё время вспоминала Лили, и мне хотелось плакать.

Вечером, едва добравшись до своей кровати, я падала на неё и засыпала – не столько от усталости, сколько оттого, что мне просто не хотелось бодрствовать в этом мире. А сон – это почти как смерть, только со сновидениями.

– Экая ты дохленькая, – говорила Гретта, – и глаза всё время на мокром месте.

Я отворачивалась носом к стенке и натягивала на себя одеяло. Оно было колючее и пахло козлом.

– Привыкну.

Как-то утром мы пришли на кухню, разошлись по своим местам и закатали рукава. Мне досталась телячья нога, но я вдруг поняла, что не могу смотреть на мясо. И на рыбу. И вообще на еду! Меня затошнило как-то сразу и навсегда. И без того безрадостный мир стал просто невыносимым. Тогда я села куда-то на ведро у стены, и мысль у меня была только одна: вытошнит меня или нет, и если да, то куда.

Гретта и Симона подошли ко мне почти одновременно.

– Жанет, ты что? Что с тобой?

– Тошнит, – сказала я безразличным тоном.

Набожная Симона ахнула, а Гретта покачала головой.

– Допрыгалась?

– Как здесь пахнет невыносимо, – сказала я, морщась. – Как вы это терпите?

– Иди, иди, полежи, может, полегче будет.

Я встала как во сне и направилась к дверям. Почему-то всё, абсолютно всё стало безразлично, словно я уже рассталась со своим несчастным телом и наблюдала за ним со стороны.

– Ты куда? – Старший повар преградил мне дорогу, я тупо смотрела на его толстое красное лицо.

– Пропустите меня.

– Я спрашиваю: куда это ты направилась?

– К чёрту! – рявкнула я и отпихнула его с неожиданной для себя силой.

– Я тебя выгоню! – орал он мне вслед.

– Выгоняйте!

В коридоре мне стало немного легче. Я прислонилась к холодной стене и безрадостно размышляла.

У меня будет ребёнок. Зарих скоро уезжает и никогда не узнает об этом, потому что эта военная кампания может продлиться несколько лет. У меня больше нет денег. Я не могу работать на кухне. Жить мне негде. Там, в моей бывшей комнате, на дне вазы, которую мне подарила моя добрая королева, лежит несколько монет, мне хватило бы их на первые три месяца.

Этель надевала перед зеркалом накрахмаленный передник и чепчик. К мытью полов она готовилась как к именинам.

– Ты знаешь комнату, где я жила при прежней королеве?

Она посмотрела на меня сонным личиком и долго соображала, о чём же это я её спросила.

– А! Знаю, конечно.

– Там живёт кто-нибудь?

– Там сейчас парики и туфли. И пылища.

– А вазы там нет? Голубой с золотой вязью?

– Вазы?

Этель так медленно соображала, что мне хотелось её убить!

– А! Королева Юлиана сказала, что это её любимая ваза, и забрала к себе в спальню.

– Послушай, – я подошла к ней вплотную, – давай я схожу сегодня помыть полы вместо тебя?

– Ты спятила?

– Я пойду вместо тебя.

По-моему, я была ужасна в своей решимости, потому что сонная Этель испуганно попятилась от меня, развязала фартук и протянула мне.

– На.

Я натянула чепчик на самые уши и прихватила ведро и тряпку.

* * *

В спальне королевы Юлианы было пусто. Я добросовестно возила тряпкой по полу, подбираясь к тому месту, где стояла на трюмо моя ваза. «Это не воровство, – говорила я себе, – это мои деньги, если они там ещё лежат!» Я так волновалась, что даже тошноты не замечала. «А если их там нет? Идти на поклон к матери? Или, может, рассказать Зариху? Ну уж нет! Нужен ему твой ребёнок! Он о тебе и думать забыл, уродина несчастная! Разве он упомнит всех своих служанок? Он любил тебя до утра, как принцессу, а большего он и не обещал!»

Шаги послышались внезапно: порывистый и звонкий стук каблучков о паркет. Я едва успела отскочить за выступ камина, мне никак нельзя было сталкиваться с королевой, которая меня сразу узнает.

Она упала на кровать. Сразу, с разбегу. И зарыдала! Она каталась по кровати и выла, как раненая тигрица, эта прекрасная беспощадная королева. Её медные волосы метались по подушке, как всполохи огня, тело страстно выгибалось, руки хватали и комкали одеяло. Ей было чудовищно плохо, и на какую-то минуту мне стало её даже жаль, но потом я вспомнила Лили, Корби, Молли Моури, настоящую Юлиану, наконец, себя, сброшенную с моста, и всё во мне восстало против этой женщины. Она заслужила свои мучения.

Пока она выла и кусала подушку, мне удалось прошмыгнуть к окну за занавеску. Правда, ведро стояло на самом видном месте, но ей было не до ведра!

Потом вошёл слуга и сказал, что её хочет видеть Зарих. Она мгновенно взяла себя в руки и села.

– Пусть подождёт пять минут!

От слёз не осталось и следа. Королева стремительно подбежала к зеркалу, схватила пудреницу, потом румяна… потом кинулась к шкафу, сбросила с себя всё и надела роскошный шёлковый халат, отороченный лисьим мехом. Как же она хотела ему нравиться!

Когда он вошёл, эта лже-Юлиана лениво возлежала на своём пышном ложе, словно только что проснулась. Халат небрежно спадал со смуглого точёного плеча, волосы ниспадали на другое плечо в ослепительном беспорядке.

Зарих на эту красоту внимания не обратил. Он был хмур и озабочен.

– Моя венценосная мать, кажется, проснулась?

– Мой прекрасный сын, кажется, соизволил меня навестить?

Она протянула ему руку для поцелуя, но он только усмехнулся и не двинулся с места.

– Зачем пришёл? – спросила она, нахмурившись.

Зарих протянул ей лист бумаги:

– Подпиши.

– Что это?

– Условия барона Оорла.

Королева быстро прочла и покачала головой:

– Он слишком много хочет!

– Да. Но без него мы белогорцев не одолеем. И он это знает.

– Всё равно это слишком много! Он хочет отобрать у меня почти полкоролевства, твой барон!

– Если ты не подпишешь, ты потеряешь всё королевство. Главное – победить, а с бароном я потом разберусь. Подписывай.

Она свернула бумагу в трубочку и протянула Зариху назад.

– Нет, мой дорогой, так дела не делаются.

– Это как понимать?

– Это так понимать, – она засмеялась короткими смешками, – что сейчас ты наконец сделаешь то, что я хочу. Потому что ты никуда не денешься без этой бумажки! И я не подпишу её до тех пор, пока своего не добьюсь!

– Опомнись, несчастная, – усмехнулся Зарих. – Если я сейчас плюну и уйду, ни тебе, ни твоей стране не продержаться больше двух месяцев.

– Ты не уйдёшь, – сказала она, – никуда ты не уйдёшь. Я наконец нашла твоё слабое место, мой прекрасный сын. Ты не плюнешь на свою дорогую Лесовию.

Я думала, его сейчас затрясёт от злости, но он только тяжело вздохнул.

– Как я от тебя устал!

– Ты же такой искусный политик, Зарих! – насмехалась она. – Ты прекрасно знаешь, как добываются нужные бумаги… Вон их у тебя сколько! А чем я хуже какой-то триморской принцессы? Или дочери этого купца… как её? Кажется, Матильда? А перекупать слуг и делать из них шпионов, по-твоему, более нравственно, чем уступить женщине?

– Твоя осведомлённость о моих делах безгранична.

– Ну так и не строй из себя святошу!

Потом я не поверила собственным ушам.

– Ладно, мне некогда с тобой препираться, – спокойно сказал Зарих и расстегнул камзол.

Королева, похоже, тоже не ожидала, что он так запросто согласится. Она на время потеряла дар речи и только поворачивала вслед за ним голову. Зарих снял рубашку, потом невозмутимо вытащил королеву из халата и опрокинул на подушки.

– Красивое у тебя тело. Я красивей не видел. Сколько ты заплатила за него?

Она только застонала, не то от тоски, не то от удовольствия. Я надеялась, что он будет с ней груб и насмешлив, но он был добросовестно ласков, эта похотливая мартовская кошка получила от него сполна! Я затыкала уши от её грудных, похожих на звериный вой криков и жмурилась от тошноты! Лучше б меня сожгли на медленном огне!

– Всё равно ты мой, – бормотала она, ползая по нему и покрывая всё его тело беспорядочными жадными поцелуями. – Я не позволю, чтобы другая женщина приблизилась к тебе! Ты весь мой, я родила тебя и никому не отдам! Скажи, любил тебя кто-нибудь так, как я? Заботился о тебе кто-нибудь так, как я? Ни одна женщина не сделает для тебя столько, сколько я! Скажи, чего ты хочешь? Только скажи! Чего?

– Верни мне Юлиану.

Королева отскочила как ошпаренная, сначала замахнулась, чтоб ударить его, потом эту же руку сунула себе в рот и прикусила. Зарих сел и начал медленно одеваться. Она не шевелилась, так и сидела, как статуя из золотистого дерева, и следила за ним.

Он протянул ей бумагу и перо.

– Подписывай.

Она подписала безропотно, а потом, когда за ним закрылась дверь, ходила по спальне, тихо всхлипывая и подвывая, словно побитая собака.

Выбраться мне удалось, когда она ушла в другую комнату. Забыв и про вазу, и про деньги, и про ведро с тряпкой, я выскочила в коридор, потом во двор, потом во дворцовый парк, за пруд, к тому огромному дубу, теперь уже жёлтому и почти облетевшему, где он обещал любить меня, как принцессу.

* * *

Из кухни меня выгнали, из комнаты – тоже. Меня приютила в своей каморке в подвале старая кухарка Гертруда. Я жила там нелегально и почти не выходила. Живот пока не рос, зато тошнило беспрерывно. Ничего другого, как лежать и смотреть в закопчённый потолок, просто не хотелось. Еда в рот не лезла, даже фрукты, которые Гретта и Симона приносили мне с кухни. Этель ко мне не приходила, она не могла простить мне ведро, которое я забыла в королевской спальне и за которое ей влетело.

– Молись почаще, – наставляла меня Симона, – молись, и Бог простит!

Я молилась какое-то время, потом устала. Ребёнка своего я почему-то уже любила, хотя и догадывалась, что рожу такого же маленького уродика, как я. В то, что он будет похож на Зариха, я не верила, как и не верила в его счастливую судьбу. Мне уже заранее было его нестерпимо жалко.

Когда я узнала, что завтра Зарих уезжает, у меня даже ничто не дрогнуло внутри. Сердце моё окаменело от обиды. Оно стало холодным и тяжёлым, носить его в груди было тяжко, но слёзы меня больше не душили и горло спазмами не сводило. Уезжает, значит, уезжает.

Мы сидели с Греттой и Симоной на кровати, Гертруда возилась с маленькой печуркой и ворчала на сырые дрова. Дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Зарих.

Мои подруги повскакали с мест, старая Гертруда, кряхтя, отвесила низкий поклон, только я продолжала сидеть как деревянная кукла и кусать губы. На камзоле у него не хватало двух перламутровых пуговиц, кружевной воротник возле застёжки начал отрываться, за причёской своей он тоже перестал следить, и кудри его отросли почти до плеч, но от этого он стал только прекраснее.

Никого, кроме меня, Зарих даже не заметил.

– Это здесь ты теперь живёшь?

Я молчала. Он огляделся по сторонам.

– У тебя вещи есть?

Я молчала как мумия.

– Какие там вещи, – вмешалась Гертруда. – Она всё продала.

– Тем лучше, – спокойно сказал Зарих. – Идём.

Я молча встала и молча вышла; ни радости не было, ни облегчения – одна всепоглощающая обида. Мы шли бесконечными коридорами, в глазах рябило от факелов, развешанных по стенам, и стук шагов гулко отзывался под потолком.

У себя в кабинете Зарих усадил меня в кресло и положил передо мной на заваленный бумагами стол туго набитый кошелёк.

– Здесь пять тысяч. Купишь дом, наймёшь прислугу. На год хватит, а потом я приеду. Ну? Что ты молчишь? Что случилось?

Действительно, что случилось? Ну забыл на два месяца, что за беда! Что я понимаю в его государственных делах!

– Жанет, скажи что-нибудь. Ты слышишь меня?

Я его слушала и не слышала. Обида застила мне глаза и затыкала ватой уши, лимонной кислотой сводила челюсти и тисками сдавливала горло. Я молчала.

Зарих долго всматривался в меня, потом нервно заходил из угла в угол.

– Ну знаешь, это уж слишком! Опомнись, война на дворе! Мне только и забот, что разыскивать тебя по всем подвалам…

Я смотрела на него исподлобья, как маленький упрямый ослик.

– Не молчи, я тебя прошу, мне и так тошно.

Он говорил со мной как со служанкой. Со служанкой, которой барским жестом бросил пять тысяч золотом. Если бы тут сидела его ненаглядная Юлиана, он не метал бы в её сторону недовольные, хмурые взгляды, а давно сидел бы у неё в ногах, как преданный пёс!

Я молча встала, чтоб уйти. Не знаю, что мною двигало, какая-то слепая тёмная сила, не иначе. Он поймал меня на полпути и властно развернул к себе лицом:

– Ты что, уходишь?!

– Отпустите, – сказала я наконец не своим, равнодушным каким-то голосом.

– Не выдумывай!

Зарих держал меня крепко и целовал, как самый пылкий любовник, но меня уже ничто не могло разбудить, губы мои были холодны, кожа не горела, и сердце радостно не падало в бездонную пропасть. Я стала как бревно, и ни один мускул в моём теле не отозвался на его прикосновения. Скорее я сдвинула бы огромный мельничный жёрнов, чем избавилась от своей всеподавляющей обиды, которая была сильнее разума, сильнее страха, сильнее тщеславия и сильнее любви!

Обида! Страшная чёрная птица с острым клювом и цепкими когтями! Ничего мне уже не надо, я ни во что не верю, Зарих, ты слишком долго не приходил! Ты и сейчас меня не любишь, тебе меня просто жаль. Да пусть я потом погибну и мой ребёнок погибнет вместе со мной, пусть я буду потом выть и кусать локти, но хоть раз в жизни хлопнуть дверью!

– Пусти! Ничего же не получится! Ничего!

Он уже понял. Он отпустил.

– И деньги мне твои не нужны, – сказала я дрожащим голосом, – обойдусь как-нибудь.

– Та-ак, – усмехнулся он, – кажется, прекрасная дама меня отвергла?

– А ты не веришь, что такое может быть?

– Не сходи с ума, Жанет. Ты будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Ты ведёшь себя как триморская царица.

Он провожал меня усталым и насмешливым взглядом. Он не принимал меня всерьёз: ни мою обиду, ни мою любовь, ни мою гордость.

– Иди, бог с тобой.

В темноте коридора я опомнилась, меня как будто завернули в холодную мокрую простыню. «Что же я наделала?!» Впрочем, возвращаться назад было уже ни к чему. «Вот и всё, вот и всё…» – стучало у меня в голове в такт шагам. Других мыслей не было.

Гертруда только покачала головой, когда я вошла, но ни о чём не спросила. Я долго, почти всю ночь, лежала без сна, крутилась на жёсткой кровати и мяла подушку. Проснулась потом поздно и каким-то шестым чувством поняла, что Зарих уже далеко. Его нет и больше не будет или меня не будет. В любом случае мы с ним больше никогда не встретимся.

– Встала?

Гертруда сидела за столом и штопала чулок. Перед ней в медном бидоне стоял огромный букет роз, запах от них доходил даже до моего тёмного угла.

– Откуда это?!

– Это тебе.

– Мне?

– И кошелёк тебе. Я уже дала Гретте один дорлин, чтобы молока купила и сметаны.

Я подошла босиком, наклонилась над букетом, проклиная себя, бестолковую заносчивую дуру, ненавидя себя и презирая. Неужели так трудно было просто улыбнуться и обнять его? И любить его, ничего взамен не требуя, и сказать, что я буду ждать его, куда бы и насколько бы он ни уехал!

Розы от моего дыхания очень быстро превратились в жалкий засохший веник. Такое уже было однажды.

– Я проклята Богом, – сказала я обмершей от испуга Гертруде. – Даже цветы меня не выносят…

* * *

В окне у Лесли тускло горел свет. Я осторожно поднялась к нему на чердак и постучала.

– Открыто, – крикнул он, как всегда.

Я его не видела сто лет! Я прижималась к нему и цеплялась за него руками, как утопающий за последнюю соломинку. Обними меня, Лесли! Как хочешь: как младшего брата, как собаку, как любую божью тварь! Только обними меня, только погладь меня и пожалей, только сними этот непосильный камень с моего сердца!

– Где ты был, Лесли? Где ты был так долго?

– О! Да тебе совсем плохо!

– Ну где ты был?!

– Да везде… Садись, успокойся… Чай будешь?

Я сбивчиво и беспорядочно рассказала ему то, что узнала когда-то от Зариха, и то, какие сама из этого сделала выводы. Лесли слушал внимательно, не перебивал, только хмурился всё больше и подливал мне в чашку кипяток.

– А розы опять завяли, – закончила я, – как в тот раз. Странно, правда?

– Это он тебе прислал?

Я почувствовала, что краснею.

– Мне кажется, да. Кошелёк-то его.

– Он тебя любит, значит, розы прислал настоящие, – спокойно рассуждал Лесли. – А это значит, дело в тебе, моя радость.

– Он меня не любит, – вставила я, но Лесли не собирался обсуждать эту тему, совсем ему неинтересную.

– Так, говоришь, ты была всему свидетелем?

– Конечно. Поэтому меня и хотели убить.

– Ты видела, как королева и герцогиня Юлиана поехали в Безмолвный монастырь и обменялись там своим обличием?

– Да. Иногда мне кажется, что я даже вспоминаю, как они сидели. Королева – справа, а Юлиана – слева. Уверяю тебя, так оно и было. Королева жива! У неё тело Юлианы, но она называет Зариха своим сыном и даже не скрывает этого.

– Всё равно много непонятного, – сказал Лесли с сомнением.

– Что, например?

– Например, почему Юлиана, пусть даже в облике королевы, не сказала Зариху, где его бумаги?

– Она всё время чего-то боялась.

– Кого? Чего? Объясни мне, чем можно запугать человека, сидящего на троне, смертельно больного, которому жить осталось чуть больше года?

– Значит… она не за себя боялась.

– А за кого?

– Не знаю.

Я видела, как Лесли морщит лоб и сдавливает виски пальцами.

– А я, кажется, понял.

Я ждала, что он объяснит мне наконец, в чём дело, но он молчал.

– Лесли! – взмолилась я. – Ну что ты меня мучаешь?

– Тебе лучше этого не знать, – сказал он мрачно.

– Как это?! – Я даже вскочила от возмущения. – Я тебе всё-всё рассказываю, как на исповеди, а ты не хочешь мне сказать самое главное?! Лесли, скажи сейчас же, за кого она так боялась?

Он посмотрел мне в глаза:

– За меня.

– При чём тут ты? – неприятно удивилась я; чего мне совсем не хотелось – так это чтобы тут был замешан Лесли.

Мой друг был непохож на себя, так он был серьёзен.

– Слушай по порядку. Так вот, прошлым летом меня вежливо пригласили в живописный особняк за городом. Я люблю приключения и, конечно, пошёл. Там меня встретила очень красивая, богато одетая женщина…

– Не герцогиня Юлиана, случайно?

– Нет. К той меня приволокли силой. А эта меня пригласила.

– Нравишься же ты знатным дамам!

– Ты потом убедишься, что это не совсем так.

– И что дальше?

– Она спросила, нравится ли она мне и не соглашусь ли я остаться с ней до утра.

– И ты, конечно, согласился!

– Конечно. Мы виделись потом ещё раз пять. Потом она исчезла. Ты уже догадалась, что это была королева?

– Поздравляю, Лесли, – сказала я хмуро, – тебе тоже перепало от господской милости.

– Нет, – сказал он спокойно, – она просто меня любила.

– Да Зариха она любила! Это была Юлиана!

– Я ещё в состоянии отличить женщину, которая меня любит, от искательницы приключений. И не перебивай меня, Жано, я ещё не всё сказал.

Я съёжилась и слушала уже весьма недоверчиво.

– Когда ты мне рассказала про свою королеву, я понял, что меня это тоже касается, и решил сам во всём разобраться. Я не могу её забыть до сих пор, если хочешь знать. Меня никто так не любил, как она.

– А ты?

– Опять ты меня перебиваешь?

– Всё, молчу…

– Ты спрашиваешь, где я был всё это время? Я был в Тимане, у твоей тётки. Так вот, я могу тебе со всей определённостью заявить, что ты никогда не была служанкой у герцогини Тиманской.

– Лесли!

– Твоя тётка сказала, что её племянница даже близко не подходила к окрестностям родового замка. Вот так.

Он посмотрел на меня выразительно и замолчал.

– Не мучь меня, Лесли, что всё это значит?

– Это значит, что ты – Юлиана, герцогиня Тиманская и законная королева Лесовии.

– Не шути так, – прошептала я. – Не шути так, ради бога!

– Мне не до шуток, детка. Вспомни, ты сама говорила, что вас там было три: Мария-Виктория, Юлиана и прачка Жанет.

– Тогда зачем нужна была прачка?

– Как зачем? Её же предстояло посадить на трон! Она должна была быть кроткой и покорной королевой, ничего не знающей и не умеющей. И полностью зависящей от Марии-Виктории. Насколько я понял, так оно и получилось. А Юлиану просто скинули с моста, чтобы не мешала. Но перевёртыши живучи! Правда, розы от их присутствия вянут, зато ни мороз их не берёт, ни жара! Другой бы сто раз отдал концы на твоём месте, а ты жива. Прачка тоже прожила слишком долго, гораздо дольше, чем настоящая королева рассчитывала, потому и отравила её, когда терпение лопнуло.

– Лесли, ты даже не представляешь, какие ужасы ты говоришь!

– Это ещё не всё. Представь себе, что эта бедная, несчастная прачка однажды увидела тебя, как ей казалось, умершую, да ещё в своём прежнем обличье! Она была добрая девушка, ей стало тебя жаль, она забрала тебя с собой и стала оберегать от Марии-Виктории, которая частенько наведывалась во дворец. По счастью или по несчастью, ты потеряла память и стала совсем неопасной. Мария-Виктория просто плюнула на тебя и оставила в покое, а может, ей даже доставляло удовольствие видеть тебя в таком унижении.

– Да, наверное.

– Слава богу, что она не видела тебя с Зарихом! Тогда бы от тебя и мокрого места не осталось. Впрочем, тут не Бога надо благодарить, а Зариха.

– Он уехал, – сказала я севшим голосом. – Как его теперь отблагодаришь?

Чай остыл. Мы сидели за столом, опустив головы. Каждый думал о своём, и мысли были невесёлые.

– Лесли, – сказала я потом, стискивая кулаки, – я хочу быть королевой.

– Тогда вспомни, – ответил он, словно только и ждал от меня этих слов, – как всё было и кто это делал.

<<1...3 4 5 6 >>

На страницу:

Перейти

5 из 6