Перевернутая жизнь
Елена Ханина
Елена Ханина – поэт необыкновенный. Не все её стихи могут на первый взгляд показаться простыми и понятными, но вглядитесь – и богатейшие сложные ассоциативные ряды уведут благодарного читателя в глубинный космос души, за рамки обыденного сознания. Её утончённое мастерство проявляется самыми неожиданными гранями, а чувства столь искренни и неподдельны, что невольно забываешь, сколько интеллектуального творческого труда затрачено на созидание и оформление этого истинно поэтического материала.
Перевернутая жизнь
Елена Ханина
Иллюстратор Александр Хан
© Елена Ханина, 2018
© Александр Хан, иллюстрации, 2018
ISBN 978-5-4493-1807-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Выражаю громадную благодарность за многолетнюю духовную поддержку моего творчества замечательному человеку Терентию Травнику – российскому поэту, публицисту и философу, члену Союза писателей России.
Посвящается моим дорогим друзьям
Элите Иоффе,
Доре Мониной,
Тамаре и Саше Хан,
Брониславе Гедулиной.
Елена Ханина – поэт с превосходным слухом. Многие стихи её – музыкальны. Растолковать музыку – дело безнадёжное. Между тем, книга нелегкая. Но тот, для которого стихи существуют, прочтёт её два, три раза и увидит в стихах гораздо больше, чем видел до этого. В сущности, они на это и рассчитаны: каждый получает от поэзии то, что он способен от неё взять. Всякий образ, рисуемый Е. Ханиной, воспринимается эмоционально, и всякая эмоция, всякая мысль у неё находит в себе телесное воплощение., единственно адекватное и необходимое.
Елена Ханина по-хорошему образована, у неё богатый жизненный и душевный опыт. К стихам она идёт всю жизнь и понимает, что никогда не исчерпать их содержания, как говорил один из знатоков поэзии «бездна пространства останется бездной».
Уверен, эти стихи не останутся незамеченными.
Леонид Финкель, председатель Союза русскоязычных писателей Израиля (СРПИ).
Вместо введения
Мой роман с русской словесностью
Мой роман с литературой начался с раннего детства и весьма трагично. Стихи писала уже в шесть лет и очень явственно помню черный бархатный блокнот с тиснёными золотом буквами, подаренный мне на мой седьмой день рождения. Стихи записывались чернилами, красивым детским почерком, чернила были фиолетовые иногда в альбоме оказывались громадные паукообразные кляксы.
Учительница русского языка Таисия Павловна, грузная, одетая в кримпленовое платье, почему-то ярко-желтого цвета, пожилая дама, с двойным подбородком, расхаживала между партами с громадной тростью и объявляла тему очередного сочинения – «кем я хочу быть». Она заверила что наши сочинения будут прочитаны совершенно анонимно и никто не будет знать сокровенные желания одноклассника. Я поверила…
Через несколько дней мое сочинение было зачитано перед всем классом и в нем прозвучало признание о моем желании стать поэтом. Тот ужас от невероятного вероломства и предательства учительницы поразил мою детскую душу наповал, я выскочила из класса и единственное желание, которое было у меня – УМЕРЕТЬ. Как уйти из этого мира, когда тебе 10 лет и нет возможности заглянуть в интернет, чтобы получить инструкцию по осуществлению задуманного? Но в голову лезла вся почерпнутая из литературы информация, из прочитанного мною романа я узнала трагическую историю любви, где главная героиня уходит из жизни, отравившись серой. Я решила, что для этих целей можно использовать спички и съев достаточное количество серы, полученной из спичек, я смогу уйти из этого коварного мира, в котором мне было суждено ощутить позор, который не в силах была пережить.
Поедание головок спичек и мое странное поведение было замечено матерью, и мне было проведено промывание желудка. Таким образом уход из жизни в 10 лет с треском провалился. Мне было суждено не раз испытывать черные дни, но уже никогда с тех пор не было той остроты предательства и безысходности, которую я испытала тогда.
Желание писать стихи, как ни странно, не прошло, и писать я продолжала. В седьмом классе уже другая учительница литературы, Рива, толстая близорукая дама, дала нам тему для очередного сочинения по произведению Пушкина. Сочинение я написала в стихах и была собой горда. Но наказание за свой неуемный «транш» сочинительства не заставило себя долго ждать. Получив назавтра тетрадку с сочинением, я нашла там жирную извивающуюся двойку. Обнаглев, я все-таки вознамерилась получить от учительницы разъяснения. Ответ был прост до боли – «ты списала все у известного поэта!» Но у какого поэта я списала свои стихи, учительница затруднилась ответить. «Сама ты так написать не могла!»
Через много лет, проходя практику по кожным болезням в кожном отделении городской больницы, будучи студенткой медицинского вуза, я встретила Риву, всю распухшую, страдающую тяжелым псориазом. Помню, что мне было ее очень жалко.
Во взрослой жизни я попыталась найти хоть какое-то поэтическое сообщество, в котором смогла бы почитать свои стихи. Я нашла при рижской молодежной газете поэтическую студию. Приход туда развеял все надежды, которые теплились во мне – найти единомышленников. Стихи, которые читали там другие, мне не понравились, да и к моим стихам там отнеслись довольно прохладно. Руководитель литературного кружка показался мне человеком недалеким, а двум студийцам я без труда поставила диагноз шизофрении, благо, тогда медицинский институт уже был закончен.
Мои отношения с редакторами были не менее трагичными – первый редактор, вернее – редакторша молодежной газеты, с радостью отобрала мои стихи для печати, но потом они у нее почему-то потерялись. Таким образом, на многие годы я была обречена писать только для единственного слушателя – для себя.
Моя семья
Нечто символическое вижу я в дате рождения моего отца и дате моего рождения.
В истории семьи моего отца отражается целая эпоха жизни евреев, которые пришли в этот мир в начале прошлого века, и суждено им было родиться в стране, которая исчезла в конце 20-го века, и в среде, которая исчезла намного раньше – в первой трети 20-го века в связи с ассимиляцией, а в сороковые годы того же богатого событиями 20-го века остатки уцепившихся за свои еврейские местечки евреев нашли смерть от пули работников зондеркоманд в вырытых ими же братских могилах.
Мой отец родился в ноябре 1917 года, когда смерч революции прокатился по России и могилёвские евреи ощутили себя свободными людьми, навсегда порвавшими с чертой оседлости. Моему отцу довелось дожить до крушения империи, и прах его покоится ныне на кладбище города Беэр-Шеве. Что вместилось в эти 74 года, которые прошли со дня его рождения до смерти?
Я попытаюсь посмотреть на жизнь моего отца и его семьи глазами еврейки, которая пришла в этот мир в тот же год и тот же месяц, когда было провозглашено рождения государства Израиль, и с 1989 года живёт в Израиле.
Мой отец родился в Могилёве вторым ребёнком из четырёх от матери Ханиной—Фраерман Белы Исаевны и отца Ханина Ильи Самойловича. Мать домохозяйка, отец фотограф.
Ни один из братьев и сестёр моего отца не пережил войну. Моя бабушка и двое её дочерей убиты в октябре 1941 года неподалёку от городка Чаусы, а брат Самуил, гвардии рядовой, в 19 лет погиб в 1942 году под Сталинградом. Отец уехал из семьи в возрасте 14 лет учиться в Ленинград, где давно обосновались две тётки отца по материнской линии. Одна из них была замужем за ведущим инженером Кировского завода. Отец заканчивал рабочий факультет, потом работал слесарем: общежитие, скудное существование и, наконец, поступление в Кировскую Военно-морскую медицинскую академию. Война, эвакуация академии из Ленинграда в Киров, прощание с родными, которые оставались в блокадном Ленинграде, переход по льду Ладожского озера, окончание академии, война, служба на бронекатерах, Победа, два года в оккупационных войсках в Австрии и, наконец, возвращение на родину – с бригадой бронекатеров в Пинск. Встреча в 1946 году с моей матерью в Пинске. (Молодая врач приехала по распределению после окончанию Московского мединститута). Получение назначения на Дальний Восток, рождение единственной дочери – то есть меня. В 1952 году назначение в ординатуру, получение специальности гастроэнтеролога, 1953 год на факультете, дело врачей. Аресты профессоров, митинги, выступления товарищей вдруг обрушивших негодование на арестованных коллег и учителей. Поддержка друзей – неевреев. Вера в партию. Получение назначения в Ригу. (Латвия отошла Советскому Союзу по пакту Молотова-Риббентропа ещё в 1939 году, но во время войны вновь под Германией). С 1956 года постоянно в Риге, сначала в госпитале – зав. отделения гастроэнтерологии, потом увольнение из армии в чине полковника, работа в больнице 4-го управления, обслуживающего партийных боссов, старых большевиков. Переезд в Израиль в 1990 году и смерть в 1991-м.
Мой отец был коммунист, вступил в партию во время войны. Я в последнее время много думаю, что совсем мало знала своего отца. Мои политические разногласия с отцом начались довольно рано, думаю, что в конце школы; и, как ни странно, краеугольным камнем наших разногласий стала диктатура пролетариата. Я совершенно не принимала диктатуру, и диктатура пролетариата была мне глубоко противна. Отец не любил вступать в глубокие идеологические споры, но разоблачения культа личности Сталина принял с радостью, хотя репрессированных среди его родных не было.
Мой отец почти ничего не рассказывал про свою семью. Я знала что после гибели семьи он побывал в Чаусах лишь незадолго до смерти, незадолго до переезда в Израиль. Его отец – Ханин Илья Самойлович, был мобилизован, не находился в Чаусах в момент гибели семьи, после войны жил одно время на Украине, потом переехал в Ригу. Мой отец помогал ему.
Полное отсутствие близких родственников… Самыми близкими родственниками для меня являются дети сестёр и братьев маминой бабушки. Это украинская ветвь моих родных, хотя никто из них давно не живёт в Украине, а рассыпались по белу свету. Но сейчас мне хотелось бы поговорить о родных моего отца, о которых я знаю. А знаю я о двух тётках, которые жили в Ленинграде. У одной из них был сын Володя, который родил единственного сына Сашу.
Володя очень дружил с моим отцом. Я хорошо помню громадный шрам, который, казалось, разделял череп и лицо Володи на две неравные половины. Происхождение этого шрама, который он получил в 11-летнем возрасте, было нам известно. Он со своей матерью оставался в Ленинграде во время блокады и жил в коммунальной квартире. Однажды его мать Фрида вернулась с работы и увидела, что сосед ударил её сына по черепу молотком, чтобы убить и съесть, но не успел довести своё дело до конца, хотя Володя истекал кровью. Фрида спасла своего сына, ему удалось прожить до старости и сделать много добра людям – он ухаживал за своей парализованной матерью, ухаживал за своим больным отцом, скрывая это от матери (мать с отцом были разведены много лет), ухаживал за старой, больной, одинокой вдовой своего отца.
У отца был знаменитый дядя Рува – Рувим Исаевич Фраерман, книгами которого зачитывались, и по сценарию его повести «Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви» снят один из лучших фильмов о первой любви. Рува дружил с Паустовским, Гайдаром, но о своей семье оставил очень мало воспоминаний. У него была дочь Нора, которая умерла в Израиле.
Разорванность, отступление от еврейских корней, потеря связи с местом своего рождения – как это характерно для прошлого и для нашего века. Ощущение непринадлежности ни к стране, в которой прожил большую часть своей жизни, ни к месту, где покоятся в братских могилах предки, ни к этому чужому дому, в котором жил в коммунальной квартире.
В жизни моей не случился дом
В жизни моей не случился дом,
Крыша кирпичная, белые ставни.
А впрочем, я плачу совсем не о том,
А может быть, именно плачу о том,
О детстве моем стародавнем.
В жизни моей не случился дом,
В детстве и юности не было дома.
И даже в зрелые годы, потом,
Ни яхты не было, ни парома.
Ни братьев не было, ни сестёр,
И даже двоюродных не было тоже.