Жди меня там
Волосы русые, непослушные, вечно торчат в разные стороны. Димка отмахивается от них привычным жестом, но носить короткую стрижку отказывается — «не хочу быть как все». Из всей семьи он один с такими «неформальными» замашками: любит длинные волосы, свободные футболки с принтами, старые джинсы в заплатках. Сашка качает головой, "Что за вид? Можно одеваться прилично?", Вера вздыхает, но Димка остаётся собой.
Характер у Димки — мягче, чем у брата. Он не командир, не лидер. Он — душа компании, когда захочет. Может рассмешить, может поддержать разговор, может просто молча сидеть рядом — и этого будет достаточно. Он очень хорошо чувствует людей, как никто другой. С отличной интуицией, как у мамы.
Но есть в нём и стержень. Скрытый, глубокий, невидимый с первого взгляда. Тот самый, который проснётся, когда придёт время.
Учёба давалась ему легко — слишком легко. Учителя говорили: «способный, но ленивый». Димка и не спорил. Он не любил зубрёжку, не любил, когда его заставляли. Зато если ему что-то было интересно — он уходил в это с головой, мог просидеть ночь над книгой или проектом.
Куда пойдёт после школы? Он ещё не решил. И не торопился. Говорил: «успею, мне всего восемнадцать». Вера не давила — понимала: у парня ещё будет время подумать. Хотя в глубине души надеялась, что выберет что-то мирное, далёкое от погон и оружия.
Брат для Димки — всё. Он не признаётся в этом вслух — стесняется, считает сентиментальным. Но Сашка — его ориентир, его защита, его пример. Даже когда они ссорятся — а ссорятся они часто, по пустякам, — Димка знает: брат не предаст. Никогда.
И ещё одна черта, о которой Димка никому не рассказывает: он помнит отца. Помнит плохо, обрывочно — запах одеколона, сильные руки, голос, который читал сказки на ночь. Но помнит. И отцовские погоны, что лежат в мамином шкафу. И обещание, которое он дал себе в детстве, глядя на эти погоны: «Я не дам нашей семье пропасть».
Пока что это обещание спит. Но проснётся — и тогда никто не узнает этого мягкого, веснушчатого парня с вечно растрёпанными волосами.
Раздался телефонный звонок, вернувший Димку в реальность.Он чуть со ступенек не свалился от неожиданности.
— Мам, у тебя телефон звонит! Вдруг Сашка! — крикнул Димка, вставая с мокрой от росы травы.
Он метнулся в дом, схватил телефон с подоконника, глянул на экран.
— Тётя Марина. Ответить? — Дима вошёл в комнату, где мама накрывала завтрак на большой круглый стол. Стол этот стоял посреди гостиной как памятник прошлой жизни — той, когда ещё был жив отец. Тяжёлый дубовый, с резными ножками, он помнил и праздники, и будни, и тихие вечера, когда вся семья собиралась за чаем. Вера никогда не заговаривала о том, чтобы заменить его. Он был — память. И она её берегла.
— На, — Димка протянул трубку. — Ты кого-то ждёшь?
Он настолько расслабился на каникулах, что забыл о приезде Сашки, и о том, что договорились отметить его первые лейтенантские погоны, выпуск из училища и Димкино окончание школы. Всё это вылетело из головы — осталось только солнце, сосны и ничегонеделание.
Тётя Марина что-то быстро и громко начала говорить — так, что слышно было, наверное, за километр. Димка отхлебнул ароматный, горячий чай с мятой из большой отцовской кружки и прислушался.
— Да, пять лет прошло… — Вера пыталась говорить спокойно, сдержанно, но в голосе чувствовалась горечь утраты, боль, которая никуда не делась. Та боль, с которой нужно жить и принять как данность. — Сашка… Да, сегодня приезжает. Приходи к нам, посидим, поболтаем.
— Конечно, подъеду, дорогу помню! — так же резво и громко ответила тётя Марина.
Тётя Марина была лучшей маминой подругой. То ли со школы, то ли со студенчества — Димка не помнил. Но помнил другое: тётя Марина всегда в трудные минуты была рядом с мамой. И всегда приносила вкусные пирожные, которые делала сама. Это были не просто пирожные — это был её язык любви, её «я здесь, я с тобой».
— Мам, ещё блинов! — донеслось с кухни. Димка, как и пять лет назад, уплетал за обе щеки, даже не дожидаясь, пока все соберутся и сядут за стол. Только теперь ему было восемнадцать, голос сломался давно, и из того забавного карапуза с вечно набитым ртом вырос тот самый высокий, стройный парень с веснушками на переносице — мамина порода.
Вера улыбнулась, доставая из духовки новую партию пирогов, и параллельно дожаривала блины, так могут только мамы. Блин подпрыгнул на сковородке и шлёпнулся обратно — масло шипело, аромат разносился по всей даче.
— Не обожрись, — раздалось с порога.
Димка чуть не подавился.
В дверях стоял Сашка.
В простой футболке и тренировочных штанах, он всё равно выглядел так, будто только что со строевого смотра. Выправка. Плечи. Взгляд. Вылитый отец.
Он приехал без предупреждения. Вернее, его сегодня ждали, но не в такую рань — думали, к обеду. А он уже тут. Стоит, улыбается в усы — нет, усов ещё нет, но улыбка отцовская, хитрая.
— Ты чего раньше? — выдохнул Димка, прожёвывая блин.
— Соскучился, — просто ответил Сашка. — И билеты были только на ночной.
Он шагнул в комнату, обнял мать — крепко, по-мужски, прижал к себе. Вера уткнулась носом ему в плечо и на секунду закрыла глаза. Пять лет училища, редкие побывки, короткие звонки — и вот он, её старший, дома. На минуту, на день, на неделю — неважно. Главное — рядом.
— Ну здравствуй, сынок, — сказала она тихо.
— Здравствуй, мам.
— Сам-то поешь, — огрызнулся Димка, возвращаясь к блинам. Но беззлобно. Скорее по привычке.
— Без тебя разберусь, — Сашка сел за стол, взял свою любимую кружку — синюю, с трещиной на ручке, которую Вера всё никак не выбросит, потому что её подарил Сашке когда-то Владимир. Всё как в старые добрые времена.
Вера смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. Счастье. Осколками, мелкими, колкими — но оно было. Оно было здесь, на этой даче, за этим столом, среди запаха блинов и мятного чая.
Она боялась сглазить. Боялась, что тишина лопнет, как мыльный пузырь. Что завтра будет приказ. Что Сашка уедет. Что опять начнётся ожидание, похожее на медленную смерть.
Но сегодня — сегодня она разрешила себе просто быть счастливой.
— Так что, лейтенант, — сказала она, разливая чай. — Рассказывай. Как служба? Как распределение? Куда теперь?
Сашка отхлебнул чай, поставил кружку. Улыбка сползла с его лица, сменившись привычной серьёзностью.
— Мам, давай потом, — сказал он тихо. — Дай хоть чаю попить. Мы же на даче. Мы же все вместе.
Она кивнула. Не стала настаивать. Но что-то в его голосе — неуловимое, едва заметное — заставило её сердце сжаться.
Она уже слышала этот тон. От Владимира, за пять лет до того.
И знала: за этим тоном — новости, которые ей не понравятся.
Но сегодня — не сегодня.
Сегодня — блины. И солнце. И сыновья за одним столом.
Глава 5
Чай остыл. Блины съедены. Димка ушёл к реке — «проверить, не склевали ли червяки», отмахнулся он, когда Вера спросила, куда это он намылился. На самом деле он просто почувствовал: матери и брату нужно побыть наедине. Димка вообще многое чувствовал без слов.
Вера мыла посуду и всё смотрела на сына. Сашка же сидел за столом и крутил в пальцах салфетку, делая из неё розочку, периодически смотрел в окно, словно ожидая что кто-то появится на крыльце. Тишина стояла густая, почти осязаемая.
— Мам, присядь, — сказал он наконец.
Вера выключила воду, вытерла руки о полотенце. Постояла секунду, спиной к нему, собралась с силами и села напротив.
— Говори.
Сашка не отводил взгляда. Он умел смотреть прямо — как учили: в глаза, честно, без дрожи. Но сейчас ему хотелось отвести глаза. Он чувствовал, понимал, что мать смотрела на него так, будто уже знала всё, что он скажет, и просила только одного: не делай больно.
— Я распределение получил, — начал он. В ровном, чётком голосе чувствовались одновременно командирская стать и волнение, — приграничные территории. Гарнизон называется…
— Я знаю, какой гарнизон, — перебила Вера. Тихо. Спокойно. — Я не вчера родилась. И не вчера стала волонтёром. Я знаю, куда отправляют молодых лейтенантов.
Повисла пауза. Сашка сглотнул.
— Да, — сказал он просто.
— И что говорят? Обстановка какая?
— Тревожная, — не стал врать Сашка. — Но не критичная. Пока. Идёт ротация. Группы выходят на усиление. Контрактники уже там, а срочников не отправляют.
— А тебя? — голос Веры дрогнул на полуслове.
— Меня назначили в составе офицерской группы. Командиром взвода.
Она закрыла глаза. На секунду — чтобы не видеть его. Чтобы внутри, в темноте, пережить эту новость, этот удар. Когда открыла — в глазах стояли слёзы, но не пролились.
— Командиром взвода, — повторила она. — Тебе двадцать три года. Мальчишка совсем.
— Мам, я не мальчишка!
— Знаю. Но для меня — мальчишка. Ты мой ребёнок. Всегда будешь.
Сашка опустил взгляд. Салфетка вместо цветка превратилась в мелко разорванные клочки бумаги, он стряхнул их на пол, посмотрел маме прямо в глаза.
— Мам, я тебя люблю! Мам, я должен, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Понимаешь? Я не могу иначе. Я для этого учился пять лет. Я для того… — он запнулся, — для того, чтобы быть там, где трудно. Где нужны. Как отец.
При этих словах — «как отец» — Вера вздрогнула. Вся. С головы до ног. Будто кто-то провёл по ней ледяным ножом.
— Ты как отец будешь там, — сказала она медленно, — а я буду сидеть здесь и ждать. Как тогда. И молиться. И смотреть на телефон. И бояться каждого звонка.
— Не надо, мам! - немного резко, но с любовью перебил её Сашка.
— Что «не надо»? Не надо бояться? Или не надо говорить правду?
— Не надо меня хоронить раньше времени, — Сашка поднял голову, посмотрел на неё в упор. — Я вернусь. Слышишь? Я вернусь. Верь! Жди!
— Владимир тоже говорил. — Вера не повысила голоса. Она вообще говорила очень тихо. Так тихо, что Сашке пришлось наклониться вперёд, чтобы расслышать. — Он тоже говорил: «Я всегда возвращаюсь». И что? Где он теперь?
— Мам…
— Нет, Саша. Ты меня послушай. Я тебя ни о чём не прошу. Я не прошу тебя остаться. Я не прошу передумать. Я знаю, что это бесполезно. Ты мужчина! Но ты должен знать: каждый день, пока тебя не будет, я буду молиться.
Она замолчала. Смотрела на него, и в глазах её была такая бездна боли, что Сашка не выдержал — встал, обошёл стол, сел рядом, обнял её за плечи.
— Я осторожным буду. Обещаю! — сказал он ей в макушку.
— Знаю, — шёпотом ответила она. — Потому и боюсь.
Они сидели так долго. За окном стрекотали кузнечики, и их концерт был, как музакальное произведение «Прощание Славянки», где-то вдалеке лаяла собака, исполняя роль вокалиста, ветер играл шторами, нагоняя на безоблачное голубое небо грозовые тучи. Внутри у Веры что-то оборвалось. Как пять лет назад.
Она знала, что Сашка уезжает туда, откуда можно не вернуться.
Но она его отпускала. Отпускала физически, но но ниточка которая связывает их души, она целая, она крепкая, она её чувствует.
«Потому что так надо. Потому что долг. Потому что он — сын своего отца. Храни тебя Бог», - повторяла Вера шёпотом, успокаивая себя.
Вечером, сидя на крыльце и обнимая маму за плечи, Сашка ещё долго молчал и вспоминал, как он с братом, ещё детьми бежали по утренней сырой траве на рыбалку. А потом мама варила вкуснейшую уху из пойманной рыбы или жарила её.
— На уху! — громко, прямо от калитки заявил Димка, демонстрируя добычу. — Я же говорил, сегодня клёв!
Димка вернулся с реки. С уловом — три небольших окунька и один подлещик, вот его добыча! Сиял он, как медный таз.
Вера улыбнулась — механически, потому что надо было. Сашка похлопал брата по плечу.
— Молодец, рыбак. Завтра и сварим.
— А сегодня что? — Димка насторожился, переводя взгляд с матери на брата. — Что-то случилось?
— Ничего, — ответила Вера. — Всё хорошо.
— Саш, ты чего такой? — Димка не отставал. — Мам, вы чего?
— Всё нормально, Диман, — Сашка потрепал его по волосам. — Просто разговор был серьёзный. Распределение получил.
— И? — Димка напрягся.
— И пока ничего не решено, — соврал Сашка. Он умел врать, когда надо. Нехорошо, конечно, но матери и так тяжело, незачем и брата пугать раньше времени.
— Ладно, — Димка не поверил, но спорить не стал. Он вообще не любил выяснений отношений. — Пойду рыбу чистить. А вы чай пейте, я сам.
Он ушёл, а Вера и Сашка остались на крыльце. Смотрели, как солнце клонится к соснам, как длинные тени ложатся на траву. Слушали как продолжали свой концерт кузнечики, и где-то вдалеке куковала кукушка. Вера автоматически начала считать: один, два, три..., но неожиданно остановилась.
— Когда едешь? — спросила она.
— Через две недели.
— Мало.
— Много. — сухо, по-армейски ответил Сашка.
Она взяла его за руку — большую, горячую, мозолистую от турника, со сбитыми костяшками, но такую любимую. Сжала, нежно, как в детстве, когда Сашке нужна была поддержка.
— Ты там… береги себя. Саша, ты мне нужен живым.
— Я понял, мам.
— И Димке звони, если сможешь. Он без тебя… он держится, но он переживает. Вы же братья.
— Я позвоню. Обезательно позвоню.
Вера кивнула. Отпустила его руку и встала.
— Пойду ужин готовить. А то Димка свою рыбу притащил — надо сварить, пока свежая.
Она ушла в дом, а Сашка остался на крыльце. Смотрел на красное солнце, которое пряталось за тучей, и думал о том, что не сказал матери: что обстановка там уже не просто тревожная, что ребята гибнут каждый день, что его отправляют не на учения, а на передовую.
«Не надо ей знать, — решил он. — Пусть думает, что всё спокойно. Пусть спит ночами». Он не знал, что Вера и так не спит.
Что она уже всё знает — не от него, так от волонтёров, от других матерей, чьи сыновья не вернулись.
Она знала больше, чем хотела бы.
Ночь была не спокойная.
Дождь, который начался три дня назад, то заканчивался, то начинался с новой силой, продолжая исполнять свой грустный концерт.
Снова разыгралась гроза, и каждый раскат грома ударял в сердце матери, словно бубен шамана, вызывающий духов. Дождь лился из чёрной тучи, как слёзы — бесконечные, горькие, без надежды на утро.
Вера сидела на кухне одна. Димка спал — по крайней мере, она надеялась, что спал. Сашка уехал три дня назад. Три дня — а казалось, три года. Телефон молчал. Она знала: в гарнизоне связь ловит плохо, не до звонков сейчас. Но сердце требовало: «Позвони! Напиши! Скажи, что жив!»
Каждый удар грома заставлял её вздрагивать. Она сидела с кружкой давно остывшего чая, смотрела в тёмное окно, по которому хлестали струи дождя, и думала.
Она думала о том, что уже всё знает. Не от Сашки — он щадил её, говорил: «Всё спокойно, мам, учения». Но Вера была не просто матерью. Она была волонтёром. Она видела других женщин — таких же, как она.
Она знала, что там, уже не просто «обстановка тревожная». Там — война. Там стреляли. Там гибли.
— Господи, — прошептала Вера, глядя на тёмный потолок. — Я уже одного отдала. Не забирай второго. Я не выдержу. Ты слышишь? Я не выдержу.
В ответ — раскат грома. Такой сильный, что задребезжали стёкла.
Вера закрыла глаза и вспомнила. Сороковой день. Ту боль в груди, когда оборвалась ниточка. Она не хочет снова это чувствовать. Не хочет знать, что её сын…
Она не договорила мысль.
— Вернётся, — сказала она вслух, твёрдо. — Он вернётся. Он обещал.
Гроза стихала так же внезапно, как началась. Дождь превратился в мелкую морось, гром ворчал где-то далеко, за лесом. Вера встала, подошла к окну, прижалась лбом к прохладному стеклу.
«Жди меня, и я вернусь, только очень жди…» — строчки из старого стихотворения всплыли в памяти. Она помнила, кто написал, Константин Симонов, помнила, что читала его на уроках литературы. Тогда, в другой жизни, когда ещё не знала, что значит ждать по-настоящему.
Она повернулась, посмотрела на фотографию на стене — Владимир в форме, молодой, улыбающийся. Рядом — Сашка на выпускном из училища, серьёзный, с погонами лейтенанта.
— Похожи, — сказала она тихо. — Очень похожи. Как две капли воды. И судьбы... . Вера испугавшись своей мысли, остановилась, быстро выключила свет и ушла в спальню.
Завтра нужно было вставать рано — в волонтёрский центр привезли новую партию гуманитарки, надо сортировать, упаковывать, отправлять. Работа — единственное, что спасало от дурных размышлений.
Она легла, укрылась одеялом и попыталась уснуть.
А под утро, когда дождь кончился и первые лучи солнца заглянули в окно, ей приснился сон. Будто Сашка стоит в поле, в полный рост, в бронежилете, с автоматом. Грязный, уставший, но живой. И улыбается ей.
— Всё хорошо, мам, — говорит он. — Я скоро буду.
Она проснулась от того, что слёзы текли сами, но на этот раз — не горькие. Надежда ещё жила. Она всегда живёт в материнском сердце.
Глава 6
Поезд шёл двое суток. Сашка почти не спал — тряска, храп соседей по плацкарту, бесконечные остановки на полустанках. Но дело было не в этом. Он просто не мог спать. Мысли лезли в голову, путались, сменяли одна другую.
«Мать. Димка. Отец. Приказ. Долг».
Сашка выходил в тамбур на каждой остановке, курил — привычка, которой обзавёлся на первом курсе, прячась от старшины за казармой. Смотрел на южное небо — оно здесь было другим, глубоким, почти чёрным, с крупными, низкими звёздами.
— Красиво, — сказал кто-то рядом.
Сашка обернулся. Парень его возраста, в гражданском, но с армейской выправкой. Тоже офицер? Тоже к месту службы?
— Красиво, — согласился Сашка. — Ты куда?
— В N-скую бригаду. Лейтенант Ковалёв. Артиллерист, — парень протянул руку.
— Ветров. Мотострелки. Туда же.
Пожали друг другу руки. Так у Сашки появился первый сослуживец на новом месте.
— Говорят, там жарко, — сказал Ковалёв, косясь на Сашку.
— Говорят, — ответил Сашка. — Привыкнем.
Он не добавил «не впервой». Потому что «впервой» было. Всё было впервой. И он не знал, готов ли.
Но это не имело значения. Приказ есть приказ.
Гарнизон встретил его запахом пыли, солярки и жареной гречки из столовой. Обычные двухэтажные казармы, плац, полоса препятствий, чахлые кусты акации вдоль забора. Всё как везде. Только воздух другой — сухой, горячий, с каким-то тревожным, металлическим привкусом.
Командир батальона, подполковник с усталым лицом и седыми висками, бегло оглядел прибывших лейтенантов.
— Ветров, — прочитал он фамилию в списке, поднял глаза. — Сын Владимира Ветрова?
Сашка напрягся.
— Так точно, — ответил чётко.
— Хороший был офицер, — подполковник помолчал. — Царствие ему небесное. — Помолчал ещё. — А ты на него похож. Прямо копия. Не посрамишь?
— Никак нет, товарищ подполковник.
— Ладно, — командир перевёл взгляд на другого. — Ковалёв?
— Я!
— Ветров — третья рота, первый взвод. Твои люди ждут. Быстро в казарму, разобрать личные вещи, через час построение на плацу. Ясно?
— Так точно, — ответил Сашка.
Он вышел из штаба, прищурился от яркого солнца. По плацу маршировали солдаты — молодые, почти мальчишки, такие же, каким был когда-то он сам. Только теперь он их командир. Он отвечает за них.
«Отец, — подумал он, — ты тоже так начинал? Тоже боялся?»
Ответа не было.
Его взвод получил приказ на четвёртый день.
Отец всегда говорил: «Бой выигрывает не тот, кто не боится, а тот, кто умеет спрятать страх за броней долга». Сашка вспомнил эти слова, когда впервые прочитал приказ на первое своё боевое задание.
«Выезд на блокпост N. Усиление. Обеспечение безопасности дороги. Применять оружие в случае нападения».
Он перечитал бумагу дважды — сухой, казённый лист, пахнущий типографской краской и чем-то ещё, неуловимым, от чего внутри холодело. Строчка «применять оружие» врезалась в память, как лезвие — тонкая, острая, опасная. Он учился стрелять, сдавал нормативы, знал автомат как свои пять пальцев, мог разобрать и собрать его с закрытыми глазами. Но одно дело — бумажная мишень с нарисованным кругом. И совсем другое — живые люди. Те, у кого есть матери, жёны, дети. Те, кто тоже когда-то бегал босиком по траве и не думал, что умрёт под чужим небом от пули, выпущенной чужой рукой.
Он не сказал этого вслух. Конечно, не сказал. Командир не имеет права на сомнения — они выдают страх, а страх в бою убивает быстрее пули.
Сашка стоял перед строем, вглядываясь в лица солдат. Они смотрели на него — молодые, почти мальчишки, с ещё не огрубевшими чертами, с той особой смесью бравады и страха, которая бывает только перед первым настоящим боем. Ветер трепал воротники формы, поднимал мелкую пыль с плаца, кружил её в воздухе колючими вихрями.
— Товарищи военнослужащие, — голос его прозвучал жёстко, отрывисто, каждый слог — как выстрел. — Задача ясна? Усилить блокпост. Обеспечить безопасность дороги. В случае нападения — действовать по уставу. Лишних жертв не допускать. Лишнего героизма — тоже. Всем ясно?
— Так точно! — ответ прозвучал единым, слитным вздохом — чётко, громко, по-армейски, отточенный до автоматизма, за которым никто не разглядел бы дрожи.
Они грузились в БТР — проверяли оружие, похлопывали по карманам разгрузок, пересчитывали магазины. Ящики с боевым комплектом укладывали с особой осторожностью, почти с благоговением — цинки, в которых дремала смерть, ещё не знающая, кому суждено проснуться первой. Лязг железа, запах смазки, мат — привычный, почти домашний — и та особая тишина, которая падает на людей перед выходом. Тишина, когда каждый думает о своём, но никто не говорит.
В воздухе висело напряжение — такое густое, липкое, что можно было резать ножом. Оно оседало на лицах серой пеленой, въедалось в поры, заставляло чаще биться сердца. Даже солнце, пробивавшееся сквозь тучи, казалось тусклым, выцветшим, ненастоящим.
Перед отъездом Сашка достал телефон. Кнопочный, без выхода в интернет — другой запрещён в целях безопасности. Серый корпус, потёртый на углах, хранил тепло его ладони. Связь была — слабая, рваная, одно деление. Он набрал короткое сообщение, пальцы застыли на кнопках:
«Мам, всё в порядке. Уехал на задание. Позже позвоню. Целую».
Отправил. Экран погас... Он убрал телефон в нагрудный карман — туда, где всегда лежали иконка “Ангела Хранителя”, мать подарила, когда он уехал поступать в училище, и отцовские погоны, те самые, с тремя звёздочками, которые Владимир снял в тот последний вечер и так и не надел. Сашка носил их с собой — как память, как оберег, как напоминание: ты — Ветров. Ты не имеешь права на слабость.
— Погнали, — сказал он механику-водителю, и голос его был спокоен, как гладь воды перед штормом.
БТР зарычал — низко, тяжко, просыпаясь ото сна. Мотор взревел, гусеницы взметнули клубы пыли, и машина, развернувшись, выехала за ворота гарнизона, оставляя за собой коричневый, маслянистый след, который медленно оседал на раскалённый асфальт. Сзади оставались казармы, плац, столовая — всё, что ещё минуту назад было привычным, почти родным. Впереди лежала дорога. Пыльная, выжженная, уходящая в никуда.
Глава 7
В открытый люк БТРа тянуло сыростью и гарью. Октябрьское небо висело над полем серой, мокрой простыней — низкое, тяжёлое, готовое рухнуть. Сашка сидел на скамье, сжимая автомат между колен, и смотрел на свои руки.
Пальцы были грязными, с обломанными ногтями. Левый указательный он перемотал синей изолентой ещё вчера — порезался о край банки с тушёнкой, когда открывал её за ужином. Изолента прилипла к коже, края загнулись, прихватили грязь. Большой палец, не участвуя в разговоре с самим собой, гладил предохранитель — не нервно, успокаивающе, как чётки.
На левом кармане бронежилета, у самого сердца, мать пришила голубую нитку перед самым отъездом. «Чтобы ангел-хранитель видел», — сказала она тогда, дрожащими пальцами протаскивая иглу сквозь плотную ткань. Сашка не срезал. Нитка выцвела, но держалась.
БТР, подпрыгивая на кочках, лязгал гусеницами. Где-то в корпусе звенело железо — отвязавшаяся фляга билась о броню. Раз-два, раз-два. Монотонно, как сердцебиение или звон колокола.
Бойцы сидели на скамьях вдоль бортов, согнувшись, касаясь коленями друг друга. Внутри пахло соляркой, железом и потом — густым, кисловатым, въевшимся в ткань. Кто-то кашлял — надрывно, с присвистом. Кто-то молился — беззвучно, одними губами, пальцами перебирая узелки на самодельных чётках.
Сомов сидел напротив, сжимал автомат. Кадык его ходил вверх-вниз — он глотал слюну, как делал всегда перед боем. Глаза смотрели в пол, в железную рифлёную плиту, будто он пытался разглядеть там ответ на вопрос, который не решался задать вслух.
— Товарищ лейтенант, — голос Зайцева прозвучал тонко, ломко, будто у подростка, у которого голос только-только начал ломаться.