Деревенский иммунитет
–Никто не знает, что он сделает в следующую минуту. Он и сам не знает. Он просто сделал. Как молния – ударила, и всё.
Никитка задумался, прислонившись плечом к косяку, вглядываясь в лицо деда:
– А почему «Челмон»?
– А так короче, – сказал Анатолий Иваныч. – Чел-мон. Человек-молния. Ему надо, чтобы всё – и сразу. Вот Челмон – это и есть всё и сразу.
Никитка тихонько повторил про себя: «Челмон... Челмон...». Слово звучало звонко, оно щёлкало, как выключатель, и сразу включало свет. И в голове всплыл тот момент на дороге – быстрота, легкость, и как Сергей вмиг изменился, превратившись из обычного «Сергея» во что-то большее. Так, будто вокруг него включался новый свет.
– Он, и сам не знает, что он – Челмон, – сказал Иваныч. – Он просто живёт. А люди видят – и называют. Кто как. Я назвал Челмоном. Кто-то – дураком. Кто-то – счастливчиком. А он – молния. Ударил, озарил – и летит дальше.
Он вздохнул, как-то по-стариковски, выдохнул весь воздух, потом достал из кармана мятый платок и вытер лицо, хотя пот уже высох.
– А мы все, Никита, – продолжал он, – мы – как тучки небесные. Вечные странники. Долго собираемся, громыхаем, а ударить – боимся. Всё примеряем: а вдруг не так? а вдруг не туда? а вдруг не с той? А он – не примеряет. Он – сразу.
Никитка молчал, переваривал слова деда, а потом робко спросил:
– А ты бы хотел быть таким?
Иваныч долго молчал. Потом встал с ящика, подошёл к внуку, положил ему руку на плечо, сжал несильно, но крепко.
– Хотел бы, Никита. Хотел бы. Но я уже старый для молний. У меня вон, – он усмехнулся, показывая на своё испорченное колено, – костюм новый, а он уже порванный. У меня силы не те, чтобы скакать, как блоха.
За разговором до дома и дошли. Уже светать начинало – небо на востоке серело, звёзды гасли, и петухи перекликались где-то вдалеке. Анатолий Иваныч и Никитка вошли в посёлок, когда окна в их доме зажглись жёлтым светом – это их ждали.
– Ах ты, негодник, – закричала на них Вера Павловна, бабушка Никитки. – И сам изгвоздался, и мальчонку утопил.
А тем временем Сергей – Челмон, как теперь его называли за глаза, – увязался за девушками провожать до дома. Обе Насти оказались девицами разбитными и весёлыми. В машине включили на полную громкость стереосистему, передавали что-то залихватское. Музыка гремела, люди ругались, Сергей сидел на заднем сиденье между двумя Настями, шляпа его съехала на глаза, и он казался себе ковбоем из старого фильма, который наконец добрался до салуна.
Завалились они в какую-то деревню – а в темноте и не разобрать, куда. Тут деревень натыкано, как на руке пальцев, – одна к одной, перепутанные просёлками, оврагами и лесополосами. Как пойдёшь за грибами, неизвестно, куда тебя уведёт. То ли домой, то ли в соседнюю деревню, а то и вовсе на конец района. Местные, конечно, знают, но если ты не местный – пеший, да ещё ночью, да ещё с двумя Настями и громкой музыкой, то запросто можно уехать не туда.
Так что и попали они невесть куда. Машина то петляла по просёлкам, то упиралась в тупик, то выезжала к реке, то снова ныряла в лес. Насти пытались узнать дорогу, стучали в окна, поднимали с постели спящих граждан. Те ругались, и они ехал дальше, искать дом.
И когда они домой попали, одному богу известно. Может, к утру, а может, и к полудню. Ночи летом белые – и всё видно, как днём. Только на небе вместо солнца луна висит – вот и вся разница. А если луна полная, то считай, отличия и вовсе нет. Дороги светлые, поля серебряные, лес – как на ладони. Вот люди и гуляют. И ничего в этом странного нет.
А потом в деревнях вспоминали: кто там ночью колобродил? Вроде бы гуляки были в шляпе ковбоев. Да только тут полрайона носили такие шляпы. На день города их продавали лоточники вместе с воздушными шарами, теперь вся округа ходила в широкополых шляпах. Так что заезжай в любую деревню – увидишь салун на Диком Западе. Мужики в шляпах сидят на лавках, семечки лузгают, обсуждают, у кого урожай, у кого корова отелилась. Бабы тоже носят – на огороде, чтобы солнце не напекло. Дети – в школу. Одна шляпа на всех, считай. Так что опознать Челмона в этой толпе было невозможно. Разве что по зелёным кроссовкам – но их он, говорят, к утру сменил, потому что те развалились.
Челмон часто в деревне мелькал. Кто-то видел его на окраине, кто-то – у магазина, кто-то – с приехжими. И вот однажды, уже под вечер, когда солнце клонилось к закату, а тени легли поперёк улицы, Челмон снова появился у Анатолия Иваныча. Ехал он в машине и притормозил у знакомого дома, погудел сигналом.
– Куда ты? – спрашивает старик.
– В город по делам. К субботе вернусь. Может, снова на рыбалку? Нет?
Сергей махнул рукой и уехал. Только пыль столбом.
Анатолий Иваныч посмотрел вслед. Их отношения, и без того прохладные, стремительно портились. Не то чтобы ссора – так, натянутость. Потому что Сергей стал слишком быстрым, слишком лёгким, слишком – Челмоном. А Иваныч – слишком медленным, слишком тяжёлым, словно облако.
Никитка, который вертелся рядом, заметил это. Спросил:
– Дед, вы поссорились?
– Нет, – сказал Иваныч. – Мы просто перестали понимать друг друга. Он – вперёд, я – назад. Он – молния, я – грозовая туча. Бывает.
Никитка не понял, но кивнул.
А Никитка ещё долго бегал на берег Волги. Почти каждое утро, пока не началась школа. Искал то самое место, где они с дедом кормили сома. Шёл по берегу – вверх, вниз, – приглядывался, припоминал: вот здесь мы стояли, вот здесь светил фонарик, вот здесь я отщипывал булку.
Но вот что интересно: ни пляжика с жёлтым песочком с серым гравием, ни чурбачков он так и не нашёл. Всё было не так. То берег высокий, обрывистый, то низкий, но грязный, в тине. То песок серый, а не жёлтый, как в ту ночь. Нет того места, как будто и не бывало.
И сом – тот самый, с усами и большой головой – как сквозь землю провалился. И никто из местных его не видел. Соседский дядька, старый рыбак, говорил, что такие сомы если на Волге водятся, то на Асафовых островах, но чтоб вот так – у берега, из рук хлеб ел – это редкость.
Люди просвещённые сказали бы, что это метафора. Что Никитка заснул на рыбалке и ему привиделся и сом, и чурбачки, и жёлтый песок.
Но Никитка верил в необычайные способности природы и по молодости своей тонко улавливал краски, запахи и звуки. Он полагал в любом необычном случае доказательство чуда, которое просила детская душа. Он точно знал: сом был. Были и чурбачки, и песок, и тот светлый миг, когда он, маленький мальчишка, стоял по колено в воде и держал в руке булку, а большой усатый великан брал её из его ладони.
И даже когда он вырастет, он будет помнить этот тёплый, светлый миг и знать, что чудеса случаются.
– Никита, – сказал как-то вечером Анатолий Иваныч, когда они сидели на лавке и смотрели на закат. – А ты не расстраивайся, что сома не нашёл. Просто не хочет, чтобы его находили. Он же дома. Ему никуда не надо.
Никитка кивнул. Смотрел на реку – она уже темнела, отражала небо и солнце, которые уходило спать. Вода переливалась, в ней видно было что-то живое, таинственное.
А за спиной у него – закат догорал, и на небе зажглась первая звезда. Та самая, которую он видел в ту ночь, когда стоял на берегу и кормил сома.
И он знал, что эта звезда – его. И сом – его. И всё это – его. Хотя бы на один вечер.
Бум недвижимости
Об абсурдности и бессознательности некоторых человеческий поступков. О том, как вдруг, ни с того ни с сего, жители деревни решают стать инвесторами. Один купил дом, другой – кота, а третий – кота в мешке. Понимать надо, что деньги и ум – не всегда ходят рядом.
Когда в деревне случился бум недвижимости, никто не знал, что его вызвало. Так после дождя появляются грибы– вроде вчера ещё не было, а сегодня уже всё поле в круглых шляпках. В администрации подсчитали пустующие дома, которые стояли заколоченные, с покосившимися крышами, с крапивой по пояс, с окнами, забитыми фанерой. Никому не нужные, ничьи – а теперь вдруг стали нужны.
Из Чебоксар прибыли братья Приваловы, это они после бабки в наследство дом получили, решили переехать. Из Нижнего Новгорода люди подтянулись, ну и свои кинешемские стали дачи покупать. Случилось это так, будто волна поднялась неизвестно откуда и накрыла всех. Когда в стране в одночасье пропал бензин – просто перестали подвозить, и всё. Заправки закрылись, машины встали, люди замерли на дорогах. И в тот самый момент, когда мир застыл и стало тихо, граждане задумались о смысле жизни. Может, потому что в тишине и можно услышать свои мысли. А в мыслях – тревога. А в тревоге – желание уцепиться за что-то осязаемое, твёрдое, деревянное. За то, что не уедет, не кончится, не исчезнет вместе с бензином.
Мысли об этом приходят в критические периоды. Вроде человек живёт себе – и в ус не дует. Всегда есть чем заняться: рыбалка, грибы, да огород никто не отменял. А тут – бац! – и он уже не просто живёт, а задумывается: а что у меня есть, кроме удочек и грядок?
Началось с обычного дела. Вся деревня знала Кольку, сын пчеловода. Жил он в километре от деревни, у родителей на хуторе. Место хорошее: речка рядом, лес, поля. А главное – пасека. Сто двадцать ульев, пчелы жужжат, работают, мёд собирают. Колька с детства при отце, помогал, перенял дело. С утра до вечера в защитной сетке, с дымарем, с рамками. Пчёлы его знали, не жалили почти. Никуда он со своей пасеки не вылезал. Зачем? Он привык. Девушек знакомых у него не было – и не потому, что он какой-то неправильный, просто где ж их взять, если вокруг пчёлы да лес? Да и не до того.
А тут Лидия Ивановна Смирнова, старая такая особа и весьма словоохотливая, вечно везде нос сующая, подошла к нему на рынке, где он мёдом торговал, и говорит:
– Коль, а ты чего себе дом не купишь? У нас в деревне как раз дом подходящий имеется, и до твоего хутора недалеко.
И дальше дом стала нахваливать.
Колька слушал бабку, крутил в руках банку с мёдом, улыбался, но не перебивал. Когда она договорила, он ответил:
– А на кой мне дом? У меня пасека. Там дел невпроворот.
– Эх, Колька, Колька, – покачала головой бабка. – Надо о будущем думать. Вот женишься – будет, где жить. Не к родителям невесту вести. Кому охота с пчёлами жить? Да и родители – они люди пожилые, им покой нужен.
Колька почесал затылок, задумался. Не потому, что ему нужен был дом, а потому, что все вокруг на него насели, будто сговорились. И когда он вечером сидел на крыльце хутора, смотрел на закат и слушал пчёл, он вдруг поймал себя на мысли: «А может, люди правы?».
Родители – они люди серьёзные. Мать – учительница на пенсии, отец – пчеловод из династии, знаменитый на район. Им почти семьдесят. Спина у отца болит, колени у матери – в непогоду крутит. Они, может, и рады бы пожить одни, без сына.
А тут ещё настойчивая Лидия Ивановна стала ему расписывать выгоду: «Дом пятьсот тысяч стоит, а через год – миллион, потому что бензин пропал, все в деревню едут, спрос растёт. Купи, не пожалеешь. Не понадобится, через год продашь – с деньгами будешь.
Колька слушал, кивал, но в голове у него была только одна мысль: «Что же я с пасекой делать буду, если у меня дом где-то там, в деревне?»
Решение пришло не сразу. Оно созревало где-то внутри, как мёд в сотах – медленно, но верно. Колька даже не понял, когда именно он решил. Может, когда проходил мимо пустующего дома на окраине, и вдруг увидел, как выглядывает из-за угла куст сирени. Старый, но ещё живой. Может, и правда подумать о своём угле.
И Колька подумал. Наутро он уже стоял у того самого пустующего дома. Дом как дом: два окна на улицу, крыша чуть просела, крыльцо скрипит, но сруб – добротный, ещё до войны ставили. За ним – огород, запущенный, заросший лебедой. Но земля – хорошая, чернозём.
– Ну что, – говорит Лидия Ивановна, до чего настырная бабка, – берёшь?
Колька посмотрел на сирень. Она уже почти отцвела. Потом на небо, где плыли облака. Потом на свои руки – мозолистые, в прополисе, в пчелиных укусах.
– Беру, – сказал он. – А что делать?
И подписал бумаги. Дом – его.
Неделю Дом стоял пустой, так и месяц прошел. Колька всё не переезжал. Он заглядывал время от времени посмотреть, не развалился ли, не обокрали ли. Подмёл крыльцо, вставил стекло, которое выбило веткой, – и уезжал обратно на пасеку. Там пчёлы, там работа, там отец с матерью.
А в деревне уже шептались:
– Купил Колька дом. Молодец. Женится, видно, скоро.
– Да какая женитьба? Он же с пчёлами живёт. Кто за него пойдёт?
– А дом для того и купил – чтобы было, где невесту привести.
– Дом-то – дом, а где невеста?
Колька слышал эти разговоры, но не обижался. И хотя он не мог объяснить, зачем купил этот дом, он знал одно: это было правильно. Как-то по-особенному правильно. Как будто что-то в мире стало на место. Не всё – но хоть что-то. Он просто сидел на крыльце нового дома, когда приезжал, смотрел на закат и думал. Думал о том, что дом – он, в общем-то, хороший. Только пустой. И жить в нём одному – тоскливо.
А потом он шёл на пасеку, к пчёлам. Пчёлы жужжали, работали, им было всё равно – есть у Кольки дом или нет. Они делали своё дело – собирали цветочную пыльцу, строили соты, наполняли их мёдом. А Колька смотрел на них и думал: «Вот у них – есть дом. И работа. И смысл. А у меня – только дом. И больше ничего».
И с того случая в деревне пошло-поехало. Сначала один дом купили, потом второй, потом все захотели купить дома, даже те, у кого и денег нет. Пустующие, брошенные, с дырявыми крышами, с заросшими огородами – всё пошло в продажу. Люди из города приезжали, деньги предлагали, торговались, и цены поползли вверх.
Деревенские, глядя на это, тоже засуетились. Кто-то имел, что продать, кто купить, кто перепродать. Вроде бы и делами занялись, но, как водится, не всё ладно получалось. Глаза горят, руки чешутся, а голова – она не всегда на месте.
Деревенский старожил Садок Иванович посмеивался:
– Ох уж эти люди, чисто дети в песочнице. Увидели, что у соседа дом купили – и сразу побежали себе искать. А что в доме – не смотрят. Главное – успеть. Главное – не опоздать.
А потом бы добавил:
– И вот результат: купили, обрадовались, а потом смотрят – и понимают, что вляпались.
Вот Челмон, например, – сущий остолоп, купил дом без документов. Просто по рукам ударили, заплатили деньги и передали бумаги. Челмон гоголем ходит. Он теперь хозяин, хотя все знают, что деньги он у тестя занял.
А вот другой случай – того хуже. Купили дом вроде бы каменный. Красивый, крепкий, с виду. Переехали, начали обживаться. И тут видят: от фундамента к крыше ползет трещина. Широкая, глубокая, через весь фасад. Одно слово, что дом каменный, а сам вот-вот развалится.
– Это как же так? – спросил новый хозяин у старого.
– А ты не смотри на трещину, – ответил старый. – Ты смотри на камень. Камень – он крепкий, он век стоит. А трещина – это мелочь. Замажешь стену глиной, и будет дальше стоять.
– Но она же через весь дом!
– Ну, – сказал продавец, – замажешь – и пройдёт. Мы и сами собирались замазать, да руки не дошли.
Новый хозяин замазал. Но через месяц трещина снова пошла. Пришлось звать строителей, отдавать ещё деньги. А строители сказали, что фундамент дал осадку, и, если его не укрепить, дом рухнет.
– Вот так, – сказал Садок Иванович, когда услышал эту историю. – Купили кота в мешке. Дом каменный, трещину не заметили. Одно слово – остолопы.
Вечером, на лавке, мужики были особенно взволнованы, чемпионат по футболу закончился, и они обсуждали бум.
– Слышали, Евгений Николаевич дом купил? – спросил один.
– Слышали. Трещина в нём, от фундамента до крыши.
– А он говорит, что замажет.
– Замажет, – усмехнулся другой. – Как же. Трещина такая, что пальцы засовывать можно. Замажет – и пойдёт дальше. Пока не упадёт.
– А про Челмона слышали? Купил дом без документов.
– Ну, и дурак.
– Дурак, – согласились все. – Но не один такой. Многие так делают.
А иные вообще ставят дом на песке.
– Зачем нам фундамент. Он денег стоит. Ленточный? Нет. не слыхали. Какая обвязка? У нас и на песке постоит. – Глаза горят, а голова не работает.
Садок Иванович слушал и покачивал головой.
– Ох уж эти дурни деревенские, – сказал бы он. – На словах – умные, а как до дела – так и пропадают. Бревна у дома с трещиной, никакой герметик не поможет. Дождь все вымоет.
– Так мы фасад пластиковыми панелями обошьем, – возражают ему. – И от дождей, и для красоты. А вместо чердака второй этаж поставим.
– Да как же вы обошьете, если бревна у вас с трещиной! И какой второй этаж. Если дом не на фундаменте стоит, а на честном слове. Вот люди! Документы не проверят, трещину не увидят, на слово поверят. А потом маются. Переделывают, переплачивают, ищут виноватых. А виноватых-то нет. Только они сами, что не посмотрели, что не разобрались.
Одни – покупают, другие – продают. И никто толком не знает, что делает.
Анатолий Иваныч, когда услышал про Колькину покупку, только покачал головой.
– А на кой ему недвижимость? Он же с пчёлами живёт. Он – пчеловод. Ему не дом нужен, ему ульи.
Внук Никитка, который сидел рядом и слушал, спросил:
– А зачем он тогда купил?
Дед долго молчал, крутил в руках чашку с чаем. Потом сказал:
– А потому, Никита, что, когда бензин пропадает, до людей. наконец, доходит, что не всё можно на себе увезти. А дом – он стоит, за него можно зацепиться. И вот они хватаются. Потому что, когда нечего терять, страшно.
– А у Кольки есть что терять? – спросил Никитка.
Анатолий Иваныч посмотрел на внука, поставил чашку на стол.
– У Кольки есть дом. Сейчас он просто бумажка, но он, может, когда-нибудь станет настоящим, если Колька туда кого-то приведёт.
– А если не приведёт?
– Тогда он просто останется домом. Пустым постоит. Иногда нужно просто постоять и подождать.
Никитка задумался. Потом кивнул.
– Понял, – сказал он. – Как с рыбами. Они тоже ждут, когда мы их поймаем.
– Вот именно, – сказал Анатолий Иваныч. – Ждут. И ты жди.
На улице окном уже смеркалось, и пчёлы на хуторе у Кольки затихали, собираясь в ульи. Они тоже стояли на своём месте.
Да только незаметно стронулось что-то. Непонятно, откуда взялось – то ли из-за разговоров соседских, то ли просто парень сам сообразил. А может, дом, который он купил, требовал не только крыши, но и какой-то новой жизни. И Колька нашёл выход.
В июне он устроился торговать сладкой ватой на главной площади. Не потому, что денег не хватало – мёд давал прокорм, но и лишний доход не помешает. Работа была хорошая, хотя и сезонная. Душе хотелось чего-то такого – лёгкого, цветного, воздушного. Вот и устроился сладкую вату продавать.
Первые дни он путался, сахар пережигал, комья получались, а не облака. Но парень он был упёртый и через неделю уже мог закрутить такую вату, что хоть на выставку отправляй. А к августу стал большим искусником в своём ремесле. Пальцы у него, привыкшие к рамкам и дымарю, теперь порхали над аппаратом, как крылья. Он крутил палочку, ловил сахарные нити, вращал – и рождалось облако. Белое, невесомое, сладкое.
И народ потянулся. Сначала дети, потом взрослые. Колька стоял за своим аппаратом, улыбался, кивал, сворачивал вату, и она у него получалась разная – пушистая, плотная, с искрами, с завитками.
Вот, к примеру, идёт парень с девушкой. Рука об руку, смотрят друг на друга, улыбаются. Колька уже заприметил их издалека – как-то особенно они шли, воздушно, словно по облакам. Он взял палочку, засыпал сахар, быстро провернул – и сворачивает им медовую вату. Не простую, а золотистую, будто с мёдом – хотя он всего лишь добавил каплю ароматизатора. Облако получилась большое, пушистое. И когда он протянул её парню, та изнутри вся светилась – солнечные блики проходили сквозь сахарные нити, и казалось, внутри горит маленькое солнце.
Так они и пошли рядышком, тот парень и его девушка, отрывая пальцами сладкие кусочки, ели, смеялись, и у обоих были счастливые лица. Колька смотрел им вслед, улыбался и думал: «Вот бы и мне так».
А вот парнишке малому, который подбежал с монеткой в кулаке, Колька свил голубой ком величиной с дом. Двумя руками держать приходилось, чтобы ветер не сдул. Мальчишка взял, глаза шире неба, прижал к себе, пошёл осторожно, будто нёс планету. И Колька смотрел ему вслед и улыбался.
А когда девица подходила, особенно молодая, Колька скручивал ей чудо, а не угощение: белый шар с розовым сердечком внутри. Сердечко получалось из сахарных нитей, скрученных с красным красителем, аккуратно вплетённых в центр. И преподносил этот шар, словно букет, с лёгким поклоном, точь-в-точь настоящий кавалер.
Девицы ахали, брали, улыбались. Колька был доволен. И люди замечали: парень хороший, добрый, заботливый. И странно, что не женат.
А тут – трах-тарарах! – сладилось. С такими талантами, как у него, недолго холостым ходить. И вот, приезжает с ним раз в деревню девушка. Аккуратная такая, с собранными в хвост волосами, в светлой блузке, с улыбкой вежливой. Кассиршей в «Пятёрочке» работала. Звать Лена.
Соседи зыркали из-за штор, потом выходили на улицу «по делу», а сами приглядывались. И сразу видно: намерения у неё серьёзные. Не так, чтобы «походить-погулять», а так, чтобы «зайти-остаться». Вроде как не совсем невеста, но определенно движется в эту сторону. А такое движение, если честно, очень перестраивает мотивацию. Можно сказать, трансформирует мозг.
У Лены самой отродясь не бывало своего дома – жила в съёмной квартире, платила хозяину, переезжала раз в два месяца. Так что, когда Колька показал ей дом (дырявая крыша, окна кривые, крапива под окнами), она не испугалась. Она увидела не дыры, а возможности. И запустила всякие планы по обустройству. Сразу.
– Здесь будет кухня, – сказала она, обходя комнаты. – А здесь спальня. А здесь мы поставим диван, и будем чай пить. И крышу мы перекроем – я знаю одного мастера, он хорошо сделает и лишнего не возьмет. А окна мы закажем пластиковые, я уже цены смотрела. И обязательно – веранду, чтобы летом сидеть. И огород разобьём, а то у тебя одна крапива.
Колька стоял, слушал и улыбался. Ему нравилось, как она говорит: уверенно, точно, как будто всё уже решено. И ему вдруг стало легко. Даже дырявая крыша перестала быть проблемой.
Пока суть да дело, Лена разболтала в магазине сначала кассиршам, потом продавцам, потом – директору. «Мы с Колькой дом купили, будем ремонт делать, вы не поверите, какое место! Там и сад, и огород, и Волга рядом». Ещё и людям из очереди рассказала. Вроде как с подружками поделилась, а только в подружках у неё весь город. И пошло-поехало.
Через неделю уже полрайона знало, что у Кольки – дом и невеста. Через месяц – что они крышу перекрывают. Через два – что к зиме переедут.
А Колька стоял в своей новой, почти достроенной кухне, смотрел на Лену, которая нарезала салат, и думал: «А ведь правда – сладилось. Сам не понял как».
Анатолий Иваныч, когда узнал про Лену, усмехнулся и сказал Никитке:
– Вот видишь, Никита. Человек купил пустой дом с дырявой крышей, начал делать сладкую вату – и к нему пришла девушка. И теперь дом уже не пустой. И крыша не дырявая. И всё потому, что он что-то делал. Не ждал. Не думал. Делал.
Никитка задумался.
– Значит, если делать, то всё будет?
– Не всё, – поправил его Иваныч. – Но что-то точно выйдет. Главное – не стоять на месте. Даже если ты стоишь с аппаратом для сладкой ваты. Или с удочкой. Или с дырявым домом. Главное – чтобы руки были заняты. Тогда и мысли приходят правильные.
Он помолчал. Посмотрел в окно, где вечернее солнце подсвечивало верхушки сосен. Лето проходило, а ведь только-только майские отгуляли.
– Вот Колька, – сказал старик. – Он пчёл не бросил и дом купил. И вату делает. И Лену нашёл.
Никитка кивнул. Он начинал понимать, что жизнь – она как сладкая вата. Если крутить медленно, она распадается. А если быстро и уверенно – получается облако с сердечком внутри.
К концу лета дом Кольки уже не был дырявым. Крышу перекрыли, окна вставили, крыльцо поправили. Лена каждый день приезжала, командовала, разгружала машины, ругалась со строителями – и дом оживал. А Колька по вечерам крутил свою вату, но не на площади, а во дворе – для соседских детей. И они бегали к нему, как к деду Морозу.