Деревенский иммунитет

Источник и молния

Еще одно доказательство того, что природа – неисчерпаемый кладезь мудрости, который всяк трактует на свой лад.

Утром Садок Иванович встал с больной головой. Он достал из холодильника пузырек, остро пахнущий лекарством, и щедро плеснул в рюмку элеутерококка. Выпущенный в организм заряд бодрости расплескался по желудку, давая организму возможность продержаться до обеда.

А еще через полчаса его решимость окрепла, и он точно знал, что будет делать сегодня.

С той же решимостью много лет назад его бабка, выглянув в окно, увидела продотряд, приехавший раскулачивать деревню. Похожее уже происходило в соседнем селе. Помня опыт соседей, жители деревне ожидали карательной экспедиции. Они знали, что их отправят в голодную степь без продуктов и теплых вещей, а жилье велят строить в чистом поле. Дети при такой жизни умирали сразу, а их у бабки было семеро.

Уж лучше бы убивали сразу.

Мужчин к тому времени извели, но у нее оставалась мужнина винтовка, и она приняла стойку, упершись ногой в стену, чтобы не сбиться с цели при отдаче.

Выпущенный ею заряд положил одного сразу, а второго – на бегу. Каратель думал спастись и уйти огородами. Со стороны узенькой улочки, ведущей к вишневым садам, по целям работали другие. Бабка вспоминала, что она тогда щедро отмерила огня.

После того как пороховой дым расплескался по деревне, односельчане выволокли узлы, давно приготовленные, погрузили их на подводы и семьями ушли в лес.

Бабка никогда не сетовала на жизнь, говорила, что перенесенные испытания закалили в ней стойкость.

…Садок Иванович приподнялся, по привычке упираясь в то место стены, которое еще хранило отпечаток бабкиного башмака, и покряхтев, встал,

В этот самый момент он глянул в окно и увидел грозовые облака.

Что за день сегодня такой, а?

Началось в деревне утро…

Но давайте по порядку.

Вода – вот о чём стоило беспокоиться. Сейчас и через десятки лет.

В конце деревни никто не жил, но там на горе находился колодец, а пониже его – родник. О колодце напоминал остов, и проходивший по дороге с сожалением отмечал новые следы разрушения. Этому сооружению насчитывалось лет семьдесят, но в последние десять им не пользовались. Родник располагался в трех метрах от него, и вода там струилась испокон времен. Как и сотню лет назад. Возле него проходила процессия деревенских, являвшихся каждый год, чтобы исполнить акафист Богородице. Она защищала деревню от ударяющих в нее молний.

Нарядные матери приводили празднично одетых детей и велели им встать перед родником на колени, а потом вставали сами, и родник звучал радостно, а вода становилась особенно вкусной. Ее набирали для питья, и еще, обязательно – для засолки и маринадов.

Выше источника располагался и второй, где устроили мыльню для стирки белья. Когда деревенские протянули самодельный водопровод, воду качали из того дальнего источника. Две войны разметали иллюзии о человеческом братстве. В годы разрухи трубы растащили и продали на металлолом, а еще раньше украли насос, качавший общественную воду, а перед тем деревенские рассорились из-за платы за насос. Какие были деньги? Грощи! Последующие пятьдесят лет все носили воду из колодца, а потом освоили технологии и принялись бурить скважины на участках, добывая бурую, богатую железом воду. Она соответствовала сущности людей из деревни – глубоко внутри темной, отнюдь не прекрасной, но идеально им подходящей.

Вода в колодце стала непригодна для питья, но родником пользовались постоянно. Когда встал вопрос о расчистке водных источников, никто не предложил строить новый колодец. При таком безденежье крестьяне могли рассчитывать только на свои силы, а их хватило лишь на восстановление родника.

Пассивность населения – а на субботник вышла едва ли десятая часть мужчин деревни – объяснялась финансовым провалом, в который людей загнала газификация района. Если кто и питал иллюзии, что после ста с лишним лет советской власти в дом придет газ, то они рассеялись после двух лет, последовавших за прокладкой газовой магистрали. Новое жёлтое оборудование пылилось по дворам, но деревню так и не подключили к газу. Скорые на расчет подрядчики обчистили семейные бюджеты, предоставив взамен трубы, при прокладке которых допустили немало ошибок, о чем давали знать повсеместные протечки. Приобретенные котлы и прочие агрегаты стояли в бездействии. Имея больше времени на раздумья, деревенские бы смекнули, что официальный путь не самый скорый, но властям требовалось освоить газовый фонд, и они торопили с газификацией. Деревенские были включены в общий процесс. Что-что, а деньги для них не проблема. У них нет денег, нет и проблем.

Все, что могли сделать местные жители, это выдвинуть своего человека в районные депутаты. Они вульгарно обожали своего мундепа, которого звали Кебедев. Чисто комиксовая версия, в которой тот пожимал руки мужикам, а старушек подвозил на своей машине до города.

Искушенный в политической борьбе человек указал бы им, что выдвиженцу нет до них никакого дела, но деревенские птенцы только пробовали себя в политике и еще питали иллюзии. Кандидат казался им человеком порядочным, потому что действовал в интересах обчества, засыпав сельские рытвины шлаком. Он был мелким бизнесменом, держал автостоянку, использовал свои связи в дорожном строительстве, и шлак ему достался даром. Короче, мундеп Кебедев казался им честным и совершенно нереальный, как мыши-рокеры с Марса. В его хозяйстве начались первые перебои с водой: скважину затягивало песком, а прочистку сделали не очень удачно, так что поступление воды значительно сократилась, а ее качество ухудшилось. Зимой его скважина «схлопнулась» – так тут говорили. Имей он две скважины, обе бы «схлопнулись» – рука рока нависла над деревней и карала неотвратимо.

На субботник по расчистке родника выходили всем миром, хотя с самого начало стало ясно, что придут не все. Братья Приваловы, к примеру, находились в столице на вахте, а еще больше людей просто уклонились, ибо привыкли уклоняться всю жизнь. Так и деревня, сколько стояла на левом берегу Волги, уклонялась от молний, без которых не обходились грозы. Незадачливые дачники из города срубили на своих участках два вековых гиганта, отводивших молнии от деревни – березу и тополь, но еще оставались две липы и лиственница. К числу залуженных ветеранов относилось и сухое дерево, стоявшее у родника. На памяти поколения оно всегда оставалось сухим. В него дважды ударяла молния, поэтому его никогда не срубали. Деревенские до сих пор боялись молний и во время грозы не спали, ожидая смилостивится над ними непогода или нет. С Крёстным ходом на Ивана Купалу больше не ходили и акафистов не пели, защиты ждать было не от кого. Иногда молния щадила деревню, иногда – нет. В случаях возгораний страховая компания уклонялась от покрытия ущерба, но жители все равно страховали недвижимость. Никакая, а все же защита.

На субботнике единодушно решили оставить сухое дерево у родника. Остальные заросли безжалостно истребили бензопилой. Рубили все подряд, насколько хватало взгляда, и остановились только, дойдя до опушки. Еще немного – и они направились бы на берег к Волге. Очистив место, они развернулись и пошли домой, грязные и мокрые после работы. Суббота в тех краях – помывочный день, и у многих топились бани.

Только через неделю вышел из отпуска тракторист, который стащил машиной бетонные пасынки столбов, основу для помоста. Требовались руки, чтобы положить пасынки туда, где им полагалось быть. Мужчины смотрели друг на друга, не решаясь начать, казалось это чижало. Тогда Садок Иванович и дачник Юра взялись за мебельные ремни, они и стянули с горы первый пасынок, потом и остальные последовали их примеру.

На пятачке выкошенной травы появилась первая трясогузка. Птичий зрачок сфокусировался на источнике, который принимал привычные очертания

По окончании черной работы все возвращались по домам, путь лежал мимо дома мундепа, который ковырялся у себя в огороде, копал картошку. Оба раза Кебедев на субботник не выходил, вероятно обиделся, что не получил специального приглашения. После выборов он больше не здоровался с деревенскими мужиками за руку и не подвозил бабок на своей машине, эпидемия коронавируса пришлась весьма кстати. Он мог бы работать в элитной компании с хорошей финансовой поддержкой… где куда больше возможностей для развития. Он твердо решил баллотировался на следующую ступень власти. «Куда ему баллотироваться», – пожимал плечами глава управы, но новый мундеп бескомпромиссно следовал своей линии. Вот и сейчас он пожал плечами и сказал, что копает картошку. Острое обоняние сельчан уловило аромат канализации. В воскресенье мундеп выкачивал нечистоты из септика. Он продолжал работать – суровый и непрошибаемый, как в политике, так и во всем остальном.

С таким усердием и энтузиазмом взялись деревенские работники, что их источник вполне мог бы стать образцовым в районе. У кого-то возникла фантазия его окрестить, но приглашенный батюшка отказался, обозвав их язычниками. Подоплёку и дети поняли: с открытием чудотворного источника туда устремились бы паломники, и денежный сбор с местных святынь, находившихся в ведении священника, оскудел бы.

Продолжая трудиться над помостом, люди уже представляли себе источник во всей красе. Два подростка носились по деревне на моторизованных плугах, собирая по дворам пиломатериалы. Женщины решили разбить садик над животворной струей и копали по лесам можжевельник.

Но потом пришла новость о том, что вода в источнике плохо пахнет. Не тиной, как утверждали недоброжелатели, уклонявшиеся от работы, а нечистотами.

На обследование вышли эксперты. Пройдя вверх по течению, группа миновала мыльню, откуда до сих пор брали воду домохозяйства, и вышла на бугор, называемый здесь Веретикой. Он круто сбегал в низину, которая постепенно переходила в берег Волги – бывший, в зависимости от сезона, цветущим лугом или топким болотом. Времена, когда здесь пасли колхозный скот, давно прошли. Теперь здесь останавливались рыбаки и лодочники, излазившие берега в поисках подходящих мест для пикников. К своему удивлению, деревенские обнаружили, что Веретика обнесена вешками. Новые жильцы, обосновавшиеся на берегу Волги за высоким забором, взяли в аренду общественные земли. Этих людей никто в глаза не видел, но через сельсовет узнали фамилию, на оказалась та же, что и у замглавы городской управы. Сам хозяин наведывался в здешние места крайне редко, поселив в особняке невестку, которая и присматривала за его богатством. Как и два охранника с собакой.

«Они спускают нечистоты из септика в наш источник», – потом рассказывал Анатолий Иваныч, вернувшись с инспекции. И еще он говорил, что Веретика никогда к ним больше не вернется, так решил новый владелец, не желавший, чтобы люди на пикниках портили ему вид с террасы.

Осталось дождаться справедливости и бухтеть, имел ли какое отношение к поселению чужаков в водоохранной зоне мундеп Кебедев, выбранный деревней, или же это произошло помимо его. С грустными глазами вернулись селяне.

Всю дорогу за экспертами следовала трясогузка.

На автобусной остановке собирались старушки, которых больше не подвозили до города. Вера Павловна сообщил, что новый жилец срубил вяз на Веретике, а ведь это дерево на косогоре считалось защитником от молнии.

Когда срубают высокое отдельно стоящее дерево, в округе нарушается природное равновесие, которое восстанавливается только тогда, когда подрастало другое, ему на смену. Оттого в деревне поблизости от домов сажали ели, росшие всех быстрее. В то самое лето молния ударила в дом на берегу Волги. Официальное расследование склонялось к варианту с молнией, это помогало воздержаться от разбирательств. Никакого экзистенциального кризиса не произошло, страховая компания выплатила все до копейки. Владелец рассчитывал восстановить дом и начал строительство, но обстоятельства изменились, и средств ему не хватило.

Между тем, оборудование источника подошло к концу, и работники-энтузиасты решили сфотографироваться на память. Фотография вышла четкой и отражала даже то, что у этих людей содержалось внутри – всё, что не сделано в молодости и то, что заставляло их в старости кряхтеть. Снимок сделал молодой человек в строительной каске, надетой на черный шелковый платок, всего один кадр. В этих краях его ранее не встречали: носил он черную куртку и кожаные брюки, лицо имел белое, глаза по контору были обведены черным, а зрачки… зрачки метали желтые молнии.

«…а потом пошлем наше фото в газету «Пенсионерская правда»…»

А что же малый в кожанке? Популярная и хитрая шишка всей истории?

На сей раз Перун, любопытствующий бог молний предпочел явиться в облике трясогузки.

Никитка наклонился, перекинул корпус через бетонное ограждение и глянул вниз. На источник он бежал бегом и теперь пытался дышать глубже, но и воздух не проходил, а задерживался комом где-то в груди. Под ногами у него клокотал вешней водой овраг, а со дна вставали острые колья, которые вынес ручей. Страшно, аж жуть! Он резко откинулся назад, закрыл глаза. Пальцы рук зарыл в волосы, а ладонями сжал виски. Страх ушел.

Он уже ощутил нечто похожее, когда вместо со своим другом Ваней устраивали гонки. Друг потерялся, неудачно свернув в кусты, и отправившись на его поиски, Никитка наткнулся на незнакомого мотоциклиста. В тот момент ему не удалось его как следует разглядеть, Ваня окликнул, пришлось обернуться. А когда он посмотрел обратно, мотоциклист пропал, только трава оказалась выжженной. А ведь костров тут не жгли.

Решительный стук капель заставил парнишку вскочить. Чужой! Он спрятался под лавкой.

Напрасно Анатолий Иваныч отговаривали его идти на источник, Никитка и сам понимал, что дед прав, собирается гроза, а он не успеет вернуться домой. Так и случилось. Ливень припустил, едва успело отгромыхать. Каждая мышца на теле молодого парнишки напряглась, сжалась.

Чужой! Мотоциклист вплыл на помост, как корабль, преследуемый волной. Мужчина в шелковой бандане оглядел окрестности, его кожа блистала. Со всех сторон текла вода. Он развернулся обратно.

…Глаза матери недовольно сузились и напоминали две щелочки, у них у всех в роду были узкие глаза, а нос остренький. Нос матери сморщился как это бывает, когда она становилась чем-то недовольна. «И что ты нам скажешь?»

С чувством собственного достоинства Никитка сел в сетчатое, с поддержкой для спины и головы компьютерное кресло старшей сестры Даши.

«Я видел мотоциклиста, мам. Он гонял по полю, а потом ушел к домам богатых. Только он там не живет. Мы всех жильцов там знаем».

«Ты гулял в грозу? Тебя могло убить молнией». – «Но не убило же», – поддержал внука дед.

«Ты меня понял? Не ходи к богатым. Это мое последнее слово», – произнесла мать.

«Дед, я его видел». – Никитка старался говорить без пауз, предвосхищая возможность его перебить. Мать была права, а он неправ, но он все больше вдохновлялся своей решимостью. Смело и дерзко он заявил: «Когда я вырасту, тоже куплю мотоцикл».

Новую Зеландию окидывая взором

Про Новую Зеландию и пингвинов, о которых беспокоятся жители деревни.

В деревне три писателя живут. Не считая тех, кто пишет участковому или сразу в прокуратуру. Один – философ, Садок Иванович. Косит траву и думает о вечном. Пишет медленно, по странице, да и то не каждый день, так что до конца жизни хватит. Глубоко пишет, кто читает, несколько раз перечитывает. Второй – детективщик, следователь в отставке. Пишет про преступления, про следователей, про запутанные дела. Обязательно про убийство и про наказание. Все из личного опыта. А третья – дама, про деревенскую жизнь пишет. С любовью, с подробностями: как огурцы солить, куда за грибами ходить, а куда – за черникой. Блогер тоже имеется, его сторис смотрят подписчики из города, которые тоскуют по деревне.

А уж приколистов, которые прибаутки да тосты сочиняют – так и вовсе без счёта. Каждый праздник – новый тост. Каждая свадьба – своя прибаутка. Сидят вечером на лавке, сочиняют, передают друг другу, запоминают, перевирают. И к утру уже вся деревня знает новую шутку. Кто придумал – не помнят, но шутка живёт.

Есть и бабки-частушечники. С ними за стол сядешь – столько всего наслушаешься! Про соседей, про начальство, про любовь, про разводы. Частушки у них такие, что молодые краснеют, а старые смеются в усы. Но, конечно, это не для детских ушей. Потому что там и про жизнь, и про смерть, и про всё, что между ними. И весь этот фольклор – в рифму, в такт, с притопом.

А у детей своя забота. Сочиняют стихи для конкурса, который объявила фирма новозеландского масла «Анкор». Какой-то маркетолог придумал: «Дети, напишите стихи про наше масло, и мы дадим вам призы». И дети пишут. Серьёзно, с душой. В школе на уроках литературы – вместо Пушкина и Лермонтова – сочиняют про «Анкор». Родители ругаются, но дети пишут. Призы обещают. И смартфоны, и самокаты электрические, и даже поездка в Новую Зеландию.

Что за страна такая – никто не знает. На карте показывали, но запомнилось только то, что там овцы и горы. И что очень далеко. Но всем отчего-то хочется туда попасть. Наверное, потому что это – чудо. Что-то невероятное, далёкое, недоступное. Как тот самый сом у Никитки.

Как увидишь какого мальца на автобусной остановке – в деревне это место вроде клуба для местной молодёжи – сидит на лавке, ждет автобус и губами шевелит, смотрит в одну точку, шепчет что-то. Сразу видно: сочиняет стихи про сливочную продукцию. И выходит у них всё на один лад:

«Новую Зеландию окидывая взором

Наслаждаюсь маслом «Анкором».

Или что-нибудь еще такого рода.

Стихи – простые, но дети стараются. С рифмой, с размером, с душой. И конкуренция большая – вся Россия сочиняет. Каждый хочет смартфон. Или самокат. Или – в Новую Зеландию.

До призов дело не дошло, никто из наших в финал не вышел. Но Никитке фирма прислала письмо благодарности. Просто так, «за участие». На конверте – марка, на марке – овца, а на обороте конверта – логотип «Анкора».

Письмо торжественно вручили в школе, на линейке. А потом его бабушка Вера Павловна ходила по деревне и показывала письмо сельчанам:

– Смотрите, внуку из Новой Зеландии прислали! Там пишут, что он молодец и что стихи у него хорошие.

Сельчане смотрели, качали головами, уважительно цокали языками. Письмо бережно сложили в пластиковый файлик и повесили на стену в избе-читальне, рядом с портретом классика. Чтобы все видели: и у нас есть таланты. И в Новой Зеландии про нас знают.

Это я к тому, что у нас творческие люди живут. И про Новую Зеландию слышали. Даже те, кто никогда дальше райцентра не выезжал. И стихи сочиняют про масло, и частушки поют про жизнь, и писатели пишут про убийства и вечность. Всё в одной деревне умещается. Как в том самом сундуке, где и старые фотографии, и новые смартфоны, и письмо из Новой Зеландии.

Но это, как понимаете, присказка. А сама история впереди. Она про Андрея Алексеевича Кебедева, который из депутатов в эмигранты подался, про Новую Зеландию, которая оказалась дальше, чем Таиланд, и про общественные деньги, которые совсем не общественные, когда речь заходит о путешествиях.

Жил в деревне Андрей Алексеевич Кебедев. Бизнесмен, как он себя называл. Состоятельный владелец автостоянки. Не то чтобы огромной, но жизнь хватало – и с будкой, со шлагбаумом, со сторожами и табличкой «Охраняемая». Имел он важную должность старосты деревни – народ его выбрал, потому как Кебедев громко говорил и умел на сходе держаться так, будто от него зависят все судьбы.

Сам он был большой – высокий, в теле, с широкими плечами, и лицо у него тоже было большое. Но вот черты лица подкачали, они все сбились в центр. Губы прилипли к носу, и от этого казалось, что он всё время немного хмурится. А глаза – маленькие, узкие, собрались в кучку и смотрели на мир с хитринкой, как бы говоря: «Я вижу больше, чем ты думаешь, но ничего не расскажу».

Когда Кебедев говорил, его губы едва шевелились, словно пытались спрятаться друг за друга, а глаза в кучку щурились ещё сильнее, и весь он напоминал человека, который вот-вот решит судьбу мира. Или хотя бы судьбу автостоянки. Но обычно он просто вспоминал, кто из соседей уклонялся от уплаты взносов.

– Андрей Алексеевич, – говорили ему, – вы бы хоть улыбнулись.

– А чего улыбаться без толку? – отвечал он, и его губы слегка отклеивались от носа, а глаза приоткрывались ровно настолько, чтобы показать, что они есть. – Я же серьёзный человек.

И все кивали, соглашаясь. С глазами в кучку и губами, прилипшими к носу, особенно не посмеешься.

А когда он ходил по деревне в пиджаке-кителе, сразу понятно становилось, что не простой человек. Он был не злой, не добрый, а так себе на уме. Любил покрасоваться, любил, когда его слушают, любил решать вопросы, даже если вопросы решать не умел. Но народ не привередничал, потому что кто-то же должен быть старостой.

И вот однажды Кебедев отправился в Таиланд на две недели. Вернулся – и сразу на сход.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.