– А в чём заключалась операция? И что делать дальше? – выдохнула я.
Сергей Алексеевич на Женином снимке показал, в каком месте повреждена кость. В нижней части голени была вскрыта полость, и теперь, как он выразился, гнойная инфекция в идеале должна выйти наружу. Только потушив воспаление, можно будет говорить о восстановлении конечности. Сказал и о том, что, если бы сразу при таком вялотекущем течении болезни был взят общий анализ крови, диагноз был бы поставлен раньше, так как на сегодняшний день СОЭ (скорость оседания эритроцитов) 42 мм/ч при норме 2–10 мм/ч – а это и есть главный показатель наличия воспалительного процесса. Доктор также объяснил, что теперь Жене будут десять дней капать лекарства, делать уколы – всё для того, чтобы помочь организму справиться с воспалением.
– А сколько будем лежать?
– Хорошо, если за месяц управимся.
– Значит, и Новый год здесь встретим? Можно привезти телевизор?
– Да, можно.
Доктор посоветовал завести дневник и записывать любую информацию: по самочувствию, дыханию, количеству принятой еды и жидкости, реакции на лекарства и даже вести учёт выхода мочи и кала. Честно говоря, удивилась последним рекомендациям, но потом поняла, почему это важно. Так азы медицинского ухода стали входить в мою жизнь, а фиксирование ежедневных подробностей приведёт в будущем к достоверным воспоминаниям.
Всё это обсудили с Сашей. Сидели, держась за руки, и понимали, что на вопрос, кто виноват, – нет ответа. Виноват мальчик, ударивший Женю? Виноват доктор, не пославший на снимок и анализ крови? Виноваты мы, не придавшие ситуации серьёзного значения? Виноваты воздух, вода? Кто? Что? Почему стечение этих обстоятельств привело моего сына на больничную койку? Почему в конце концов страдает сейчас он, а не я?
Уже позднее я узнала о статистике данного заболевания на то время: выздоровление – 67 %, 23 % – с последующими рецидивами, 7 % – никогда не вылечивают, а 3 % – смертельные случаи. К большому сожалению, в 67 % мы не вошли.
Процесс лечения был запущен, и тяжёлое состояние Жени подтверждало, что болезнь не отступает. Я стала взрослеть, прекратила жалеть себя и поняла, что только я могу помочь своему сыну и только я несу ответственность за его выздоровление. Надо бороться? Я буду бороться. Надо надеяться? Я буду надеяться. У меня хватит сил и терпения на то, чтобы помочь моему маленькому мальчику…
В этот день у нас было ещё два посетителя, о которых нужно обязательно рассказать. К вечеру Саша привёз на машине схимонаха Никиту из Тихвинской церкви провести обряд соборования болящих чад. Всё это организовали тётя Валя с двоюродной сестрой Мариной. Воскресную школу этого храма посещал Серёжа, старший Маринин сын. Конечно, мы просили разрешения у Красюка С. А. Он буркнул, что это возможно после шести часов вечера, когда останется только дежурный персонал, чтобы не нарушать режим больницы. Естественно, обряд провели и для Ромы. Всё прошло достаточно торжественно, как мне показалось. Лишь один момент не давал покоя: когда Саша вёз отца Никиту обратно, святой отец сказал, что переживает больше за чадо Евгения, ибо его состояние очень тяжёлое.
Чуть позже к Роме с Машей приехала её старшая дочь Лена, студентка второго курса БГПУ. Вошла стройная, с тёмными распущенными волосами до пояса, черноглазая красавица в светло-сером приталенном костюме. Я невольно наблюдала и любовалась, как играла сестра с маленьким братишкой, искренно радовалась за них. А сама всё время думала, что уже три недели моя ещё пока тайна дарила надежду на радостные события, которые могут с нами произойти. Но пока об этом рано было думать: «Всё потом, главное сейчас – Женя…»
С девятнадцати до двадцати часов разрешено звонить по межгороду на медпост. Номер телефона я отдала Саше. В это время все ребята, кто мог передвигаться, выходили из палат и усаживались на диванчиках в холл ждать звонка из дома. Хотя лимит и устанавливали на три минуты, не всегда он соблюдался. Ребёнок, услышав на том конце провода родителей, мог просто плакать, а в это время несколько человек пробивались на линию, чтобы услышать родной голос и хорошие новости. А с другой стороны, дома твои родные начинают крутить бесконечное количество раз маленькое колёсико с заветными цифрами, чтобы пробиться на эту линию, а тут всё время занято и занято… На тумбочке всегда лежал листочек с перечисленными вещами и продуктами, которые нам были нужны, чтобы продиктовать вечером. Сегодня трудно оценить значимость тех телефонных звонков, когда у каждого в кармане лежит сотовый. Но это было так. Целый день ждали предстоящего разговора, а дождавшись, сообщали какую-нибудь важную «мелочь»: съел сегодня три ложки супа вместо вчерашних двух; назначили другое лекарство, быть может, оно облегчит боль; сегодня улыбнулся; спал ночью несколько часов спокойно; играл с детьми в палате; снова орал на всё отделение во время уколов; о перевязках и капельницах, облегчающих состояние; о дне очередного снимка (каждые две-три недели), который давал новую надежду – вот этими рутинными новостями была заполнена теперь наша жизнь, ими делились и с нашими родными. Сколько было этих междугородних звонков? И кто больше нуждался в них? Сколько денег было потрачено на эти звонки?! Мама оплачивала телефон до восьмисот рублей в месяц – это при папиной-то пенсии три тысячи рублей! Но разве о деньгах шла речь, когда была возможность услышать родной голос… Они полагали услышать добрые вести, а мы – побывать в кругу родных дома. Это была ещё одна соломинка, которая не давала утонуть. Провод, протянувшийся где-то под землёй, сближал и не позволял чувствовать себя одиноким. Так и жили мы от звонка до звонка…
В субботу, 25 декабря, всё шло по больничному режиму: утром уколы, обход дежурного врача, капельница – так выстраивался наш день. В палате остались только мы с Машей и нашими детьми. Девочку вчера выписали. После обеда к нам поступил мальчик восьми лет – Алёша. Из приёмного отделения сразу попал на операционный стол, а потом в нашу палату. Сопровождала мальчика мама. Пока он отходил от наркоза, поделилась, что подтвердился перитонит, еле успели. Плакала. Алёша занимался танцами и завтра утром должен был ехать со своим коллективом на конкурсное выступление в Смоленск, а теперь всё сорвалось. Ещё одно подтверждение истины: мы предполагаем, а Бог располагает. Никто таких вещей не планирует. Сначала нам показалось, её заботили больше расстроенные планы, но слабое состояние мальчика, дренаж в боку, в конце концов наши истории – привели маму в чувство, и она тоже поняла, что сейчас нет ничего важнее выздоровления сына. Наверное, мы все ведём себя неадекватно, когда судьба словно приостанавливает наш размеренный ход жизни. Пару дней назад я так же переживала о пропущенном утреннике и чужих отметках.
А уже вечером, после полдника, открылась дверь и неожиданно вошёл наш папа с большой сумкой (с кем-то приехал попутно). Мы не ждали его, обещал только в понедельник. Он привёз маленький телевизор из кухни и видеомагнитофон, кассеты с мультиками. Поставили его на шкаф напротив нашей кровати. Дети обрадовались. Мама передала две небольшие подушки: одну Женечке под ножку, другую – мне. Конечно, были и мамины домашние деликатесы: супчик и картошечка с рыбкой, солёные огурчики в баночке. И как мамочка всё успевает? В общем, привет из дома оказался не только вкусным, но и приятным. Быстро настроив технику, Саша уехал, потому что его ждали.
Ночь была очень тяжёлая: Женя почти не спал, всё время стонал, иногда кричал от боли. Звала медсестру. Она делала болеутоляющие уколы, но они совсем не помогали. Затишье наступало на несколько минут. Я ждала, чтобы скорее наступило утро, надеялась, что врач найдёт средство, чтобы помочь сыну. Но долгожданный рассвет не наступал, и это уже становилось пыткой.
Так, в воскресенье, 26 декабря, открылась дверь. Вошёл дежурный врач. Мне показалось, это был совсем молодой мужчина. Запаниковала, что не сможет помочь. Женя сидел, опираясь на две подушки. Ножка укрыта пелёнкой, но сам очень тяжело дышал. Пот, проступавший на лобике, я постоянно вытирала. Он весь изнемогал от боли, от усталости, потому что всю ночь не спал. Врач сделал два шага навстречу к нам и произнёс только одну фразу, и то не для нас, а для медсестры, стоявшей позади него:
– Волкова в реанимацию.
Мне показалось, я оглохла. Дыхание остановилось. Они оба мгновенно развернулись и вышли. Только услышала, как медсестра, повернувшись ко мне, успела сказать:
– Раздевайте мальчика, – и сама крикнула в пустоту коридора: – Оля, вези каталку.
Я стала оглядываться вокруг, на Машу, которая тоже застыла, как столб. Руки не слушались. Очнувшись, побежала за врачом, который шёл в ординаторскую:
– Доктор, подождите, что случилось?
– Мальчик задыхается. Он не справляется. Теряем время, – бросил он, даже не посмотрев на меня.
Я остановилась. Ноги еле держали. Мне хотелось бежать к сыну, а я не могла, как будто гири повесили на ноги. Хлопнула дверь в ординаторской – я вздрогнула. Тут увидела медсестру, она уже везла каталку к нашей палате, я ринулась туда. Когда заскочила в палату, Маша стояла с Женей и что-то ему говорила. Я подбежала к сыну, стала расстёгивать пуговички на рубашке и вдруг почувствовала, что его огненно-горящее тельце стало оседать у меня в руках. Я убрала подушки, поддерживающие моего сыночка, и он просто упал мне на руки. В эту минуту подошедшая медсестра стала давать чёткие указания, которые я выполняла беспрекословно:
– Стелите простынь на кушетку. Под голову и под ножку положите подушки. Накрыть можно одеяльцем, там очень холодный коридор.
Пока спускались в лифте, ехали по длинным безлюдным коридорам, я всё время держала его маленькую горячую ручку, смотрела в его потухшие глазки и беспрестанно говорила:
– Сыночек, тебя везут к главному доктору больницы, который знает, как лечить твою болезнь. Меня туда не пустят, но ты не бойся. Я буду за дверью тебя ждать. Скоро приедет папа, и мы поедем домой…
Всё это повторила несколько раз, не давая возможности ему меня о чём-то спросить.
Когда мы приблизились к двери, медсестра стала дёргать щеколду, чтобы открыть вторую половину, и у меня была секундочка, чтобы обнять сына. Я наклонилась к своему мальчику, поцеловала несколько раз, почувствовала его тёплые ручки на своём лице и отпустила…
Дверь громко захлопнулась. Я слышала удаляющиеся звуки маленьких колёсиков каталки, а потом наступила гулкая тишина.
«Что сейчас с ним делают? Что чувствует мой ребёнок, оставшись наедине с чужими людьми? Бедный мой мальчик, потерпи, я с тобой! Ты не один, нас разделяют всего какие-то пара стенок», – проносилось у меня в голове.
Через несколько минут вышла медсестра.
– Идите в отделение. Вас всё равно не пустят, – отрезала она и повезла каталку с подушками и одеяльцем обратно.
– Нет. Я побуду, – ответила я не ей, а себе.
Наступила зловещая тишина. Мысли обрывались. Я словно замерла между двумя пространствами. Там, за дверью, моё счастье, мне-то только и нужно, чтобы мы были вместе, чтобы этот ужасный сон закончился.
…Как здесь холодно!.. Сколько же здесь градусов? Пятнадцать? Восемнадцать? Не чувствую ног. Ах да, цветы!.. Для них здесь климат как раз подходящий. Посмотрев на эти огненные розы, поняла вдруг, что эта холодная оранжерея дарит жизнь только им. Напротив стоит тумба из трёх пуфиков с кожаным покрытием, но сидеть совсем невозможно – ноги коченеют. А за окном снег, он всё падает и падает…
Прошёл час. Всё так же тихо, словно за дверью вообще никого нет. Надо пойти переодеться и позвонить домой. Что я им скажу? Мамочка, прости меня, но я уже час не знаю, что с моим ребёнком…
Оглянувшись ещё раз на безжизненную дверь, я двинулась по коридору. Пыталась идти быстро, но ничего не получалось: мои конечности замёрзли. Передвигалась, как на обледеневших ходулях. «Позвонить и теплее одеться!» – твердила я себе задачи, которые нужно было немедленно выполнить.
Мне разрешили сделать звонок из ординаторской. Трубку поднял папа.
– Пап, – постаралась я говорить спокойно, но дрожащий голос выдавал тревожное состояние, – Женю перевели в реанимацию. Срочно найди Сашу, пусть приезжает. Пап, всё, говорить больше не могу…
Я не дала ему сказать ни слова. Опасалась, что разревусь, хотя безудержные слёзы уже застилали глаза.
Вошла в палату, все молчали. На разобранной кровати лежали вещи: маечка, клетчатая рубашка и трусики. Поднесла к лицу маечку. Влажная от пота, ещё пахла сыном. Ощутив на себе сочувствующие взгляды, очнулась и увидела сквозь влажную завесу Алёшу с мамой, Рому с мамой. Но в эту секунду я сдержалась. Какой-то внутренний холод сковал мои слёзы, и я не зарыдала, а, наоборот, сложила Женины вещи под подушку и стала быстрее натягивать водолазку и колготки: мне нужно вернуться туда скорее, чтобы быть ближе к моему сыну. Мне нужно убежать отсюда, от этих безмолвных, смотрящих на меня жалостливых глаз.
Набрасывая на ходу халат и завязывая пояс, обратилась к Маше:
– Приедет Саша – скажи, что я возле реанимации на втором этаже. Пусть идёт туда.
Она пыталась остановить меня:
– Лена, подожди его здесь.
– Нет, я буду там, – кинула я почти на бегу, хлопнув дверью.
Снова прилетела в этот безлюдный коридор. Немного согрелась, перебегая по лестнице с этажа на этаж (не могла ждать лифта). Тут всё было так же – тихо и холодно. Я села на тумбу, и тишина заставила шевелиться мои мысли. Стала представлять, как папа положил трубку, потом набрал номер сватов 2-10-59, огорошил «новостью». Потом стал одеваться и, я уверена, помчался на рынок, где работали мама и Танюша. Я думаю, именно сестрёнка побежит к нам домой, а папа будет помогать собираться маме: какая теперь работа. Какая же я эгоистка! Думала только о себе, а им каково? Прости меня, папочка… Пыталась представить чувства каждого, дрожащие руки родителей, мамины глаза, а главное – опустошение и безудержный страх, которые появляются после произнесённого слова реанимация. Но я отвлекала себя от чёрных мыслей, сдерживая себя тем, что сын там не один, там врачи – они борются. И надежда – это то, что заставляло меня здесь сидеть.
Через дверь стали выходить люди в белых халатах, но они проходили мимо, как будто меня тут и не было. Сначала я вздрагивала, вскакивала, поднималась навстречу, но, убедившись, что идут не ко мне, пропускала их, а сама садилась на своё нагретое место.
Просидев какое-то время, я вдруг почувствовала какие-то движения внутри себя: сначала лёгкую тошноту, но имен-но потому что ещё не ела сегодня, она быстро прошла. Затем неприятные ощущения и тянущие позывы внизу живота, потом тёплую влагу. Я переключилась: что это? Поднялась – закружилась голова, тошнота проступила яснее. Почувствовала выделения – как? У меня же ничего нет! Что это? Нужно было идти в аптечный киоск на первом этаже. Боясь надолго оставить свой пост, снова пошла в палату за деньгами. Голова сильно кружилась. Шла, как пьяная, цепляясь за стены, опасаясь упасть. Не давая возможности Маше меня о чём-либо спросить, взяв кошелёк, сразу же вышла.