Бегущая от Тьмы

Казалось, я распадалась, но почему-то упрямо не сдавалась. Ведь зацепилась за единственную мысль: дойти, доползти до поляны.

И я дошла.

Данте заметил меня издалека, и этого оказалось достаточно, чтобы он тут же сорвался с места. Его рывок был похож на молнию — прямую, мгновенную, необратимую траекторию от него ко мне.

— Тебе совсем плохо? — Голос был низким, искаженным тревогой. Он не спрашивал разрешения — просто подхватил меня на руки, но уже не как в танце. Сейчас — осторожно, бережно, как поднимали раненое животное или ребенка.

И почему я не оттолкнула его? Почему не воспротивилась? Потому что не могла. Не хотела. Потому что этот момент был как тот миг, когда тебе дули на разбитые коленки, и внезапно становилось не так уж и больно.

— На самом деле думала, будет хуже… — все же смущенно призналась я, тайком наслаждаясь ароматом его духов. Чтобы успокоиться, я пыталась угадать состав, перебирая в памяти все известные мне комбинации, но тщетно. Такой аромат, казалось, нельзя было запереть в бутылке.

— Что ты знаешь о ритуале Становления?

И его якобы легкий вопрос заставил меня серьезно задуматься, пока он нес меня к реке. Не просто к воде, а к истоку. Туда, где начиналось все. В то самое место, где меня однажды должна была поглотить стихия, но почему-то пощадила. Приняла как свою и спасла. Тьма лишь знала, зачем.

— Мать говорила, что этот день раскроет мою истинную силу. Что, если я не смогу удержать ее, сгорю изнутри… Но не волнуйся. Я использую лес, чтобы он помог. Он должен мне даже слишком многое, — поделилась я с магом сокровенным, даже не думая о том, почему не хотела ничего скрывать.

Это ведь все еще был тот мой мальчишка из снов. Только плечи стали шире, а черные глаза сияли на порядок ярче.

Данте осторожно опустил меня на мягкий покров трав, но наши взгляды пересеклись и высекли огни. Его глаза — внимательные, мрачные, но он контрастно, солнечно улыбнулся, когда произнес:

— Не бойся. Никто сегодня не умрет. И лес тебе не понадобится. Я сам помогу тебе пройти сквозь это. Ложись. Сейчас для тебя важно только одно — расслабиться и прочувствовать все, что скрыто в тебе.

Я опустилась на землю не по команде, а потому что не смогла иначе. Усталость стекала по костям, становилась тяжелее дыхания. Как будто земля сама тянула, прижимала к себе, словно мать, — насильно, с тоскливой нежностью, которую не выбираешь.

Лес дышал вокруг — хрипло, влажно, затаенно, — и казалось, что с каждым вдохом его дыхание все больше сливалось с моим. Где-то за ветвями ивы притаилась Тьма. Я не видела ее, но чувствовала: Она ждала момента, когда я закрою глаза и окажусь на грани.

А рядом со мной сидел маг. Его глубокий голос был моим проводником, почти убаюкивающим меня:

— Слушай свое сердце, ладно? Будет страшно. Возможно, больно, если начнешь сопротивляться... Но, если позволишь ей стать частью тебя, быть может, тебе это даже понравится.

Я слушала, хоть и не понимала, но все равно медленно расслаблялась и заставляла себя довериться его словам. Слишком многое ведь во мне уже кипело и пульсировало. Все мое существо будто медленно выходило за пределы тела, а кожа становилась клеткой, которая не справлялась с давлением изнутри.

Тьма, некогда спрятанная глубоко в недрах души, сейчас ревела, как разъяренный зверь, и рвалась наружу. Я растворялась в ней все больше с каждой секундой, пока даже голос Данте не исчез.

Я ушла в себя — в эту черную воронку, что затягивала меня, как омут. Там не было ничего, кроме моих чувств. Их оказалось так много, что впору было бы захлебнуться.

Старые обиды, что мучили меня по сей день. Робкие надежды на будущее, хрупкие, как весенний лед. И раздирающий душу страх, который напоминал, откуда я была родом на самом деле. Все это горело синим, необузданным пламенем, которое могло меня либо превознести, либо уничтожить в один короткий, неощутимый для человечества миг.

Между небом и землей, между простой девчонкой и могущественной ведьмой, между прошлым и будущим — я парила в зыбкой пустоте. И в этом горении было нечто возвышенное, почти сладкое. Трепет, который, должно быть, испытывала бабочка в тот миг, когда огонь касался ее крыльев.

И я сдалась.

Я позволила пламени поглотить меня. Больше не сопротивлялась. Не просила пощады. Если судьба решила, что я должна сгореть — то пусть это хотя бы произойдет красиво.

Вот только я не сгорела. Я стала пламенем.

Тьма внутри больше не терзала меня, не стремилась разорвать на части. Наоборот — нежно, почти ласково, она струилась по венам, вплеталась в дыхание и ластилась к ладоням, как голодный, доверчивый звереныш.

В этой короткой вспышке наслаждения я поняла: все сделала правильно. И больше не боялась ничего: ни смерти, ни боли, ни последствий.

Зря.

Я не была готова к тому, что, вспыхнув ярко, вдруг сама стану маяком в ночи. Тем самым, что привлекал к себе тех, кто давно погас.

На пике осознания, когда душа должна была обрести равновесие, в мой Тонкий мир проникло нечто чужое, будто мерзкая пиявка, затаившаяся в тихом пруду.

Я не сразу поняла, что произошло — просто мир вдруг перестал быть моим.

Чужой запах — мертвенный, прогнивший — хлестнул мне в лицо. А удар о невидимую стену оказался не столько болезненным, сколько оглушающим. Я не понимала, что произошло и почему все вдруг оставалось таким же эфемерным, но при этом — до ужаса реальным.

Когтистая ладонь, что крепко сжала мое горло и удержала на месте, ощущалась физически так же четко, как и то, что я услышала после:

— Вот и попалась птичка в клетку.

Черная безликая субстанция не говорила — она утробно прорычала эту фразу так, что все мое внутреннее «я» вмиг сжалось от пронзившего меня страха. Будь у меня возможность, я бы закричала, забилась бы в ее руках, но все, что я могла, — это молча смотреть и содрогаться только от одной мысли: что будет дальше?

Она пришла за мной.

Моя Мать. Мертвая, но не ушедшая. Сгнившая, но все еще прекрасная. И теперь Она обвивала меня, как корни ядовитого дерева, питаясь моей силой, моей слабостью, моим успешно прошедшим Становлением.

Мать никогда не любила убивать быстро. Она искренне наслаждалась каждой секундой чужих мучений, как истинный ценитель, смаковавший трагедию до последнего акта. И именно жертвой в этой постановке я оказалась для нее сейчас. Вновь.

Я чувствовала ее дыхание — липкое, гниющее, ледяное, словно до того, как меня поймать, ей все же пришлось приложить немало сил. Оно окутывало меня, пронизывало кости.

Но я знала: она больше не видела перед собой дочь. Я — долг, испорченный эксперимент и горькое ра-зо-ча-ро-ва-ни-е. И теперь Она вернулась, чтобы напомнить, кем я должна была стать.

Мой внутренний кокон — синее пламя, что так щедро разгорелось, — больше не защищал. Он уже пульсировал, словно сердце, зажатое в острых когтях. Сожми — и меня не стало бы.

Жаль, что сопротивление ей никогда не имело никакого смысла. Я могла лишь беспомощно трепыхаться, точно задыхающаяся рыба на берегу, и дрожать — но не от страха, а от осознания: Мать ждала этого момента. И теперь Она собиралась смаковать его, как лучшее из дорогих вин, пока не высосет из меня все до последней капли.

— Я ждала тебя, дочь моя.

Голос ее звучал как ветер, что гулял по могильным холмам. Он вибрировал где-то внутри грудной клетки, в самом сердце — там, где обитал первобытный ужас. Я знала: если отвечу, то сойду с ума.

— Ты же не думала, что я позволю тебе скрываться от меня целую вечность? Знаешь ведь, глупая, что Тьма всегда жила и в тебе. Моя дочь… Моя ошибка.

И спорить было бессмысленно. Передо мной стояла не та, что когда-то называлась моей матерью. Тьма выела ее личность до костей, оставив лишь эту уродливо-бесплотную форму с выжженной душой, исковерканной волей и глазами-пропастями, в которые взглянешь однажды — и больше не будешь прежней.

Я понимала: несмотря на устрашающую оболочку, Она все равно оставалась лишь пешкой в руках истинно темной силы. И плевать, что эта пешка дошла до конца и стала королевой, — суть ее оставалась прежней.

Увы, я для собственной Матери была просто браком в партии созданных ею тварей: слишком упрямой, чтобы сдохнуть вовремя.

— Как же много в тебе Тьмы, дитя мое. Мое отражение. И потому я понимаю, почему Она выбрала именно тебя своей жертвой.— В ее хрипловато-рычащем тоне, со вкусом смерти на губах, почти чувствовалось мнимое сожаление о том, что Она собиралась сделать дальше. — Но ты же понимаешь, все это не будет бесцельно. Твоя сила останется во мне напоминанием о том, что иногда приходится жертвовать теми, кто дорог, ради высшей цели.

И не знаю, то ли от осознания неминуемой гибели, то ли от фальшивой философии, в которой предательство подавалось как необходимость, но я все же ухмыльнулась нагло и по-звериному.

Даже здесь, в мире, где не было ни кожи, ни дыхания — только сгусток пустоты и Тьмы, что дышала внутри меня, — я все равно нашла в себе силы для ответа. Одного взгляда пылающих от презрения топазовых глаз оказалось достаточно, чтобы мое мнение о ней прозвучало без слов и стало огненной плетью, хлестнувшей по ее гордости.

Этого хватило для того, чтобы из спокойной, зияющей пустотой Тьмы со всех сторон начали выползать тени-щупальца, которые обещали растерзать душу на части в следующие минуты. Часы. Годы.

— Ты никогда бы не поняла меня,— вкрадчиво прошипела Она. — Ведь я всеми силами старалась уберечь тебя от той боли, что приходит с разбитым сердцем. Это ведь худшее из страданий, знаешь? Но, к счастью, этой боли ты никогда не узнаешь. Так что можешь считать это... последним актом милосердия.

И Она почти звучала искренне — в той мере, в какой бездушная тварь могла звучать искренне. Но закончить театральную тираду Тьма не успела. Она внезапно застыла. И я поняла: то, что произошло дальше, потрясло ее не меньше, чем меня.

Просто в одну секунду, посреди этой пустоты, мы оказались не одни.

В воздухе вдруг что-то изменилось. Неуловимо, но неоспоримо. Сначала — как легкий треск под кожей. Затем — настоящий ток, что пропитал пространство. Осколки молний, застывшие в небытии. Неслышимый гром.

Вспышка яркого света ослепила меня нарочно, чтобы все, что произошло дальше, смазалось в голове до одного-единственного, жуткого, потрясшего сознание момента:

Он пришел за мной.

Я не видела. Я ослепла от его гнева, что подобен был раскатам ярости сотни молний, ярче тысячи шаровых. Они безжалостно вспарывали Тьму напополам. Когтистая рука вмиг исчезла с моей шеи лишь потому, что Матери пришлось защищаться от внезапной атаки.

Вот только кричала я уже от страха не за себя.

Мир вокруг меня рушился. Стены ментального кокона трескались, завихрения энергии закручивались в воронку, которая всасывала мое существо обратно — туда, где оставались плоть, кости и кровь.

Но я не могла уйти без него!

Я знала: единственной причиной, почему Она не разорвала Данте сразу, было то, что он застал ее врасплох. Он сломал идеальную сцену в театре Тьмы, ворвавшись без приглашения и превратив в одночасье всю лирику драмы в фарс.

Однако с каждой бесконечной секундой его шансы на выживание таяли. И я это осознавала. Оттого я так отчаянно боролась с воронкой, хоть эта борьба и выматывала нещадно. Я цеплялась ногтями за эфир, наплевав на боль.

Я не могла его потерять. Не снова.

Резкий, рваный вдох был таким громким, будто я только что вынырнула из-под толщи воды. Хотя на самом деле находилась куда глубже. И мои пальцы в ужасной судороге цеплялись за траву подо мной, впиваясь ногтями в землю, а глаза, горящие синим огнем, распахнулись, при этом ничего не видя перед собой.

Миг осознания, что, скорее всего, я обнаружу рядом с собой труп, ударил по нервам, точно хлыст. И этой мысли оказалось достаточно, чтобы я дернулась, приподнялась на локтях и… с сокрушительной силой впечаталась лбом в чей-то другой лоб.

— Агрх! — взвыла я от боли, инстинктивно отлетев назад и тяжело рухнув обратно на траву.

— Осторожнее, — раздалось рядом сквозь сдавленное шипение.

Данте. Его голос был немного хриплым — то ли от боли, то ли от удивления. Он тоже держался за лоб, качая головой, но в интонации не было ни упрека, ни раздражения. Я же, казалось, даже рассекла себе бровь, столь сильным и ошеломляющим оказался удар.

— Все, спокойно, — сказал он уже тише, заметив это. — Сейчас все уладим. Дай я посмотрю, — беззлобно произнес Данте, вновь приблизившись и протянув ладони к моему лицу.

При этом я перехватила его руку на лету скорее из-за рефлекса, чем от истинной неприязни. Лишь спустя несколько долгих секунд, когда я смогла проморгаться, я наконец поняла: все это не бред моего потрясенного сознания.

Он действительно был жив.

А черные, глубокие глаза смотрели на меня с затаенной тревогой. В их бездне едва уловимо пульсировали следы утихающей бури — той самой, что еще недавно обрушилась на Мать. Я смотрела, а в груди вдруг разрасталось нечто, не поддававшееся контролю.

— Ты… — прохрипела я, пересохшим горлом выталкивая из себя слова. — Ты жив… Данте… Там же… ты…

Фразы распадались, рвались на обрывки слов. Маг, склонившийся надо мной, сначала лишь спокойно выслушал, а потом успокаивающе прошептал:

— Все уже кончилось, Эдель. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь? Голова еще болит?

В его голосе звучала такая простая забота, но она била в сердце сильнее молота. Я поднялась с усилием и осторожностью, будто опасаясь, что этот миг мог оказаться сном.

Но он был здесь. Передо мной. Настоящий.

Мне даже казалось, словно я вновь впервые его увидела. Только на этот раз — новыми глазами. Его аура вихрями вилась вокруг синими плотными клубами, и я замечала в нем теперь куда больше, чем раньше. А еще… чувствовалакуда больше.

Во мне все так же горел неумолимый огонь, который больше не обжигал, а скорее дразнил. Он так легко и ярко контрастировал с силой сидевшего передо мной парня, что я протянула руку к его щеке просто из любопытства.

Что же произойдет, если смешать две такие взрывоопасные смеси?

Прикосновение вышло робким, осторожным, будто я касалась миража, боясь, что он мог исчезнуть. И дрожащие подушечки пальцев скользнули вдоль скулы, по щеке, и я увидела, как в этот миг начала завораживающе сплетаться наша магия.

Ленты Света и Тьмы — синие, фиолетовые, черные с серебром — то разлетались в стороны, то вновь тянулись друг к другу, образуя неведомый узор. Живое переплетение стихий. Симфония хаоса.

Черные радужки его глаз дрожали на грани тьмы, почти исчезая в зрачках. И я почувствовала, как он замер, превращаясь на один бесконечный миг в живую мраморную статую. А затем…

Я попыталась отстранить руку, когда сквозь трещины наваждения пробилось смущение, но он перехватил ее раньше. Его пальцы обвили мои, уже не позволяя мне сбежать так просто.

— Ты спас меня. Опять. И, боюсь, танцем больше не удастся отплатить, да?

Мой голос уже не звучал привычно. Он стал другим — ниже, насыщеннее, будто сквозь него просачивалась сама Тьма, пропитанная лоском и мрачным пороком.

Впрочем, как и каждое мое движение. После Становления все дышало силой, которую я прежде даже не знала. Словно Тьма, убаюканная тишиной клетки, теперь медленно просыпалась с жадным блеском в моих глазах, едва почуяв свободу.

Я не управляла этой силой — я утопала в ней, беспомощная в ее волнах. Данте же был той спокойной гаванью, которая была нужна мне. Ведь тянуло к нему почти с жуткой безысходностью. И, казалось, маг более чем прекрасно осознавал это.

Стоило лишь податься ближе, на расстояние вдоха, чтобы уловить знакомый аромат его кожи, как остатки разума рассыпались в прах, оставляя только жажду.

Вот только нужен он был в тот момент мне так же сильно, как и я ему. Данте признался в этом нехотя, мрачным, хриплым шепотом, который ветер ревностно желал украсть:

— У меня были корыстные цели. Я хотел тебя, а не танец.

Мой тихий, размеренный вдох. Такой же спокойный выдох, полный абсолютного принятия.

Штиль снаружи. Ураган внутри.

Пусть сердце в груди предательски заходилось в бешеном ритме сальсы — я все равно неотрывно смотрела в полуночные глаза оттенка моей новой любви.

— Ну так забирай, — прошептала я просьбой и приказом на одном выдохе, даже не задумываясь о собственных словах.

Он улыбнулся и, имея власть, поцеловал меня. А я безропотно упала в эту бездну, уже тогда точно зная, что без страха смогу коснуться ее дна.

Потому что его руки были каким-то извращенным орудием пыток, которому я сдавалась без боя даже слишком рано. А жар его силы опалял, почти обжигая так же страстно, как и огонь, которого я больше не боялась.

Мне нравилось гореть вместе с ним.

Оттого мой стон, его рык и неуемные чувства, змеей пригревшиеся внизу живота, сжирали любые трезвые мысли. Пальцы бездумно терялись в синих волосах, а его ладони хватали меня за бедра так, будто и сам он уже не был властен над собой. Мы упали вместе на выстланную цветами землю, как жертвы собственных инстинктов.

Его прикосновения к бедрам были как скольжение шелка по телу, как медленный яд. И, растекаясь по жилам, желание душило, доводило до дрожи. Уже тогда я точно знала: не вырвусь из его рук в эту мрачную ночь. Да и не хотела.

И именно это пугало больше всего.

Ведь куда страшнее его прикосновений была моя тяга к ним. А опаснее всех проклятий стала нежность его, которая слишком изящно жалила, разоружая меня и заставляя поднять белый флаг. И, глядя на него в тот миг сквозь полуопущенные, застланные пеленой желания ресницы, я видела в нем такого же монстра, каким являлась и я сама.

Вот только этот монстр был настолько созвучен моей душе, что, когда он наконец потянулся к подолу платья, я лишь молча подалась навстречу, торопливо помогая в ответ стянуть с его плеч рубашку.

И из груди вырвался сдавленный стон, когда весь мир вспыхнул и разлетелся на осколки, чтобы тут же раствориться во всепоглощающей Тьме. Шелест крон ивы и песни цикад на фоне скрыли это вежливо и тактично. Но кто при этом из нас был на той поляне хищником, а кто — жертвой, было совсем не ясно.

Все становилось неважным в этот миг. Ибо на деле рычала и изгибалась на излом теперь именно я, словно в том ритме безумия заключалось все мое проклятое существование.

И если бы это сплетение тел было партией в шахматы, я бы позволила ему играть мной как фигурой, принимая любую рокировку, любое движение. Его ход конем — жаркий поцелуй в шею. А я впервые не стремилась к победе, готовая проиграть эту игру с еще одним громким стоном.

Он замер на моих губах, так и не сорвавшись. Однако последовавший взрыв в ночи, казалось, обязан был уничтожить весь мир. Но Данте предусмотрительно жадно обвил меня в ответ крепче, глуша и впитывая каждую каплю моей силы до последней.

Оставалось лишь мгновение, чтобы вдохнуть его запах, уткнувшись в грудь, словно в спасительное укрытие, и на ощупь найти себя в этом слепом сплетении жара, Тьмы и дрожащего удовольствия.

Только я все равно отчего-то повернула голову к ночному лесу, чье безмолвие всегда хранило чьи-то тайны. И я прислушалась, пытаясь понять, что мешало мне и дальше так сладко забываться в теплых руках.

Ведь Данте все еще мурлыкал что-то мне на ухо, неспешно целовал шею, будто хотел зажечь во мне новый пожар, но… меня уже тревожил иной.

Тот, что плясал на горизонте, в черной глотке ночи.

— Огонь. Там… Там деревня горит!

С этим осознанием внутри что-то оборвалось. Страсть обуглилась в одно мгновение, превратившись в пепел. А я отстранилась от мага не телом, а всей душой, становясь льдом, застывшим в разгорающемся пламени.

И то, что секунду назад казалось счастливым финалом, обернулось хлесткой пощечиной реальности, в которой больше не оставалось места нам обоим.