Хранитель времени

Глава 1

Антон Сергеевич родился в Ленинграде, в коммуналке на улице Восстания, в семье бухгалтера и учительницы музыки. Отец пропал на войне в сорок втором. Мать, Ирина Васильевна, выжила в блокаду чудом — ее спасли часы.

Да, часы. Это была странная семейная легенда, которую он слышал в детстве, сидя на кухне за чугунной плитой. В блокадную зиму, когда все замерзало и умирало, матери пришлось продать последнее — золотые карманные часы отца, которые он получил еще до войны за выслугу лет. Она отнесла их на толкучку, и там ей дали за них буханку хлеба и банку тушенки. Этого хватило, чтобы продержаться до апреля.

— Часы спасают людей, — говорила мать. — Не те, что на стене. Те, что в сердце. Надо уметь их заводить.

Антон Сергеевич тогда не понял. Он был мальчишкой, который мечтал чинить все подряд — патефоны, утюги, лампы. В тринадцать он разобрал и собрал обратно кухонный таймер, и с тех пор запах масла и металла стал для него родным.

В шестнадцать он пошел в ремесленное училище. В восемнадцать уже работал в мастерской при Доме быта. Среди старых мастеров он был самым молодым и самым дерзким — брался за работу, которую другие отказывались делать. К двадцати пяти у него была своя маленькая мастерская, крошечная, больше похожая на кладовку, но своя. Он гордился этим.

В этой мастерской, в ноябре сорок шестого, он и встретил Наталью.

Она принесла починить часы. Такие же, как сейчас, лежали у него на столе. Только тогда они были новыми. Она сказала, что часы достались ей от тети, которая уехала за границу. «Я хочу, чтобы они всегда шли правильно», — сказала она, и улыбнулась.

Улыбка была неловкая, смущенная. Она прятала глаза. Рыжие волосы выбивались из-под берета, и Антон Сергеевич влюбился в эту рыжину мгновенно, как врезался лбом в стеклянную дверь. Вслепую. Навсегда.

Они встречались три года. Тайно, потому что родители Алисы — врач и учительница — не одобряли «ремесленника». Они ждали, когда она найдет «достойного». Инженера. Преподавателя. Кого угодно, только не часовщика в промасленной робе.

Но Алиса была упрямой. Она приходила к нему в мастерскую, приносила пирожки с капустой, садилась на табуретку и смотрела, как он работает. Иногда она что-то напевала. У нее был чистый голос, звонкий, как хорошо отрегулированный колокольчик.

— Ты у меня самая красивая, — говорил он, не отрываясь от работы.

— А ты у меня самый глупый, — отвечала она. — И самый лучший.

Они поженились в июне сорок девятого. Расписывались в дождливый день, и у нее промокли туфли. Антон Сергеевич купил ей новые, на толкучке, с чуть оторванным каблуком. Он починил каблук в тот же вечер. Она смеялась: «Ты у меня мастер на все руки!»

— Только руки, — шутил он. — Ногами я еще не научился.

Они жили в маленькой комнате в коммуналке, где по ночам пахло щами из общей кухни и слышно было, как храпит сосед. Но им было хорошо. Антон Сергеевич работал днями и ночами, чтобы накопить на отдельную квартиру. Он хотел дать ей все. Всю жизнь, какую она заслуживала.

А потом она ушла.

Это случилось в октябре пятьдесят первого. В тот день он вернулся домой поздно — задержался с заказом. И на столе нашел записку. Короткую, сухую:

«Антон, прости. Я встретила другого человека. Не ищи меня. Наталья».

Он перечитал и не поверил. Скомкал, развернул, перечитал снова. Ее почерк. Сомнений не было. Это была Наталья.

Он метался по комнате, как зверь в клетке. Потом побежал к ее родителям. Отец Натальи открыл дверь и посмотрел на него с ледяным презрением.

— Она уехала, — сказал он. — И вы ей больше не нужны. Оставьте нас в покое.

— Куда она уехала? — закричал Антон.

— Это не ваше дело.

Он искал ее неделю. Обзванивал больницы, морги, вокзалы. Подавал заявление в милицию, но ему сказали: «Взрослый человек, имеет право уйти». И он сдался. Внутри что-то умерло.

А потом, через месяц, он увидел ее на вокзале. В тот вечер он ехал к заказчику в пригород, и она стояла на перроне в объятиях какого-то мужчины — высокого, в хорошем пальто. Она смеялась, поправляла воротник его пальто. Так она делала когда-то с ним.

Антон Сергеевич вышел из вагона и пошел к ней. Но на полпути остановился. Она обернулась. Их взгляды встретились. Ее глаза расширились, она побледнела. Потом отвела взгляд. Мужчина взял ее за руку, и они пошли к поезду.

Она не обернулась. Ни разу.

Антон Сергеевич стоял на перроне, смотрел на удаляющийся поезд и чувствовал, как вместе с этим поездом уходит его жизнь. Он тогда еще не знал, что женщину, стоящую рядом с Натальей, звали, на самом деле, не мужем. Он был ее братом. Двоюродным. Единственным человеком, кому она могла довериться.

Но Антон не знал этого. Он знал только то, что видел.

И возненавидел ее.

А вместе с ней — все: их комнату, их свадьбу, ее вещи, которые она бросила. Два дня он сидел и смотрел на ее платок на спинке стула. Потом встал, сжег платок в печке. Собрал все, что напоминало о ней, — ее книги, ее заколки, ее часы — и убрал в дальний угол шкафа. В старую картонную коробку. Туда же он бросил подаренные ей на свадьбу часы. Те самые, позолоченные, с гравировкой.

Он больше никогда их не открывал.

Он решил, что они остановились навсегда. Как и его сердце.

Прошли годы. Он переехал, открыл новую мастерскую, купил отдельную квартиру — ту самую, о которой мечтал для нее. Но она была пустой. За тридцать лет он ни разу не привел в нее женщину. У него были знакомые, были коллеги, были заказчицы, но никто не задерживался в его жизни.

Он стал старым, угрюмым часовщиком, который никому не улыбается. Он ненавидел, когда люди приносили ему сломанные часы и говорили: «Они мне дороги как память». Он думал: «Какая к черту память? Всё ломается. Всё уходит. Останавливается. И не заводится снова».

И вот теперь эти часы лежали перед ним. Остановились. Как и он сам.

Но внутри была записка. Ее записка. Ее слова, которые она спрятала полвека назад, чтобы он нашел их только сейчас.

Он сидел и смотрел на нее, не в силах пошевелиться.

За окном моросил дождь. Где-то в коридоре за стеной играло радио. И вдруг он услышал тиканье. Негромкое, ритмичное.

Это тикали часы Натальи.

Он не заводил их. Он даже не чинил механизм. Но они тикали.

Антон Сергеевич поднес их к уху. Прислушался. Он знал этот звук. Это не механический бой. Это сердце. Его сердце. Которое, как оказалось, все еще работало. Просто ждало сигнала, чтобы снова завестись.

В эту ночь Антон Сергеевич, семидесятилетний угрюмый старик, сидел на кухне с часами Алисы в руках и плакал. Впервые за пятьдесят лет. Он плакал от того, что все эти годы ненавидел ту, которую любил. И от того, что был слишком горд, чтобы открыть коробку. И от того, что записка ждала его внутри, а он боялся даже прикоснуться к ней.

Он плакал, и часы тикали. Мерно, спокойно, словно говоря ему: «Еще не поздно».

На следующий день он закрыл мастерскую. На двери повесил табличку «Закрыто по семейным обстоятельствам». Этого не случалось никогда. Соседи переглядывались. Но Антону Сергеевичу было плевать.

Он взял адрес девушки, которая приносила часы. Он выяснил, что она живет в доме на окраине, который он никогда не видел. Но перед этим он зашел в архив. В старый городской архив, где хранились документы пятидесятых годов.

Он должен был узнать правду. Не ту, что он придумал себе за пятьдесят лет. Настоящую.

И он нашел.

В архиве он отыскал выписку из больницы. За 1951 год. Наталья Антоновна Комарова (ее девичья фамилия) поступила с диагнозом, который тогда называли «белая болезнь». Туберкулез. Закрытая форма. Врачи сказали: год, максимум два. Она попросила не сообщать родственникам. А в графе «близкие» была прочерк.

Антон Сергеевич сидел в пыльном архиве и держал в руках листок бумаги, который перечеркивал всю его жизнь.

Она не ушла к другому.

Она ушла умирать, чтобы он не видел, как она гаснет. Чтобы он не мучился. Чтобы он жил. Проклиная ее — но жил.

— Дура, — прошептал он. — Глупая, глупая дура...

И тут же осознал — она не дура. Она была сильной. Настолько сильной, что предпочла одиночество и смерть его страданию.

А он, он был слаб. Потому что боялся правды. Потому что не открыл коробку.

Он сложил бумагу и пошел к выходу. Навстречу осеннему солнцу, которое пробивалось сквозь облака.

Впервые за пятьдесят лет он знал, куда идет.

Глава 2

Это случилось в ноябре сорок шестого.

Антону тогда было двадцать три. Он уже работал в мастерской при Доме быта — крошечной комнатушке на втором этаже, где пахло машинным маслом, старым деревом и почему-то всегда было холодно, даже когда топили. Он сидел за верстаком, разбирая немецкий будильник трофейный, и в голове крутилась одна мысль: «Вот бы починить его до вечера, а то заказчик уже три раза заходил».

И в этот момент в дверь постучали.

— Открыто, — буркнул он, не поднимая головы.

Дверь скрипнула. Вошла она. В берете, с рыжими волосами, выбивающимися из-под него, и с улыбкой, которая была похожа на солнечный зайчик — неожиданная, тёплая, чуть смущённая. В руках она держала маленькие женские часы. Позолоченные, с цепочкой. Сразу видно — дорогие.

— Извините, — голос у неё был тихий, немного хрипловатый, как у человека, который только что проснулся или много говорил. — Мне сказали, вы чините часы. Я вот принесла... они остановились.

Антон поднял голову. И замер.

Он потом рассказывал, что в тот момент перестал дышать секунд на пять. Как будто кто-то выключил звук в мире. Он видел только её глаза — серые с зелёным отливом, как осеннее небо перед дождём. И рыжие волосы. Они горели в тусклом свете лампы, как сухие листья клёна.

— Да... да, — выдавил он. — Давайте посмотрю.

Он протянул руку. Она положила часы ему на ладонь. Пальцы у неё были холодные — видимо, с улицы. Антон почувствовал это прикосновение и вдруг осознал, что его собственные руки дрожат. Он не помнил, когда в последний раз они дрожали. Даже когда он брал самые сложные заказы.

— Ваши? — спросил он, чтобы хоть что-то сказать.

— Мои, — она улыбнулась. — Тётя подарила. Она уехала за границу, а часы оставила мне. Сказала, они семейная ценность. Только вот они почему-то встали. Я их отнесла в две мастерские, но там сказали, что старьё не чинят. А мне кто-то сказал, что вы берётесь за любое старьё.

— Берусь, — кивнул Антон, разглядывая механизм. — Это не старьё, это «Павел Буре». Хорошие часы. Швейцарский механизм, корпус позолоченный. Гра... — он запнулся, заметив на крышке гравировку. Две переплетённые буквы: «А» и «Н». — Гра... гравировка.

— Аня и Наталья, — пояснила она. — Моя тётя Аня и я. Мы тёзки, почти.

— Наталья, значит, — повторил Антон и почувствовал, как это имя ложится на язык. Вкусное. Тёплое. Как чай с мёдом.

— Наташа, — поправила она. — Можно просто Наташа.

— Я Антон.

— Приятно познакомиться, Антон.

Они обменялись улыбками. Он снова посмотрел на часы, потом на неё. Потом опять на часы. Чувствовал себя мальчишкой, который впервые увидел девушку. Хотя до этого у него были знакомые, были женщины, но вот так — чтобы сердце бухнуло в груди и остановилось на мгновение — не было ни разу.

— Приходите через три дня, — сказал он, стараясь говорить деловито. — Я их отремонтирую.

— Правда? — обрадовалась она. — А сколько я должна?

— Ничего, — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. — Это... не сложно.

Наташа удивлённо подняла брови:

— Бесплатно?

— Первый раз бесплатно, — соврал он. — Для новых клиентов.

Она засмеялась. Смех у неё был звонкий, как хорошо отрегулированный колокольчик. Антон в этот момент понял, что пропал.

Она пришла через три дня. Ровно через три дня. В пять часов вечера, когда начало смеркаться, и за окном зажглись первые уличные фонари.

Он ждал её всё это время. Три дня он носил часы с собой, даже спал с ними на тумбочке. Механизм он починил в первый же вечер — там просто смазка засохла, дело пяти минут. Но он всё тянул, всё проверял, делал вид, что занят. Ему просто хотелось, чтобы она пришла ещё раз.

Она вошла, и снова в комнате стало светлее. Наташа была без берета, рыжие волосы распущены, и они падали на плечи крупными кудрями.

— Ну что? — спросила она, заглядывая ему через плечо.

— Готово, — он протянул часы. — Я даже почистил механизм. Теперь лет двадцать не встанут.

— Двадцать? — удивилась она. — Вы волшебник.

— Просто умею работать с руками.

— И не только с руками, наверное, — усмехнулась Наташа и тут же покраснела. — Ой, простите, я не то хотела сказать...

Антон засмеялся. Она смутилась. И в этом смущении была такая искренность, такая настоящая живость, что он вдруг, не думая, сказал:

— Наташа, а может, мы выпьем чаю? У меня тут рядом есть буфет. Ну, не буфет, а столовая. Недорогая, но пирожки с капустой вкусные.

Она посмотрела на него. В глазах — удивление, лёгкое замешательство и, кажется, интерес.

— А вы всегда так приглашаете клиенток на чай?

— Нет, — честно признался он. — Вы первая.

— Тогда, наверное, стоит согласиться, — улыбнулась она. — Тем более я голодная.

Они сидели в столовой до самого закрытия. Пили чай с пирожками, болтали о всякой ерунде. Он узнал, что ей двадцать два, она работает медсестрой в городской больнице, живёт с родителями, но мечтает о своей квартире. Она узнала, что он из блокадного Ленинграда, потерял отца на войне, а мать умерла в сорок пятом — сердце не выдержало. Что он любит свою работу и мечтает открыть собственную мастерскую.

— Ты, знаешь, не похож на часовщика, — сказала она, когда они вышли из столовой в холодный ноябрьский вечер. — Ты какой-то... не такой.

— А какой я? — спросил он.

— Тёплый, — ответила она. — И немного грустный. Как осень.

Антон смотрел на неё. На её рыжие волосы, на которых блестели капли дождя, на её улыбку, чуть смущённую, чуть озорную. И чувствовал, как внутри него заводится какая-то пружина. Та самая, которую он считал сломанной ещё в блокадном детстве.

— Наташа, — сказал он, — можно я провожу тебя до дома?

— А далеко мне идти.

— Мне недалеко.

Она засмеялась. И взяла его под руку.

Так начался их роман.

Они встречались почти каждый день. Он закрывал мастерскую пораньше и шёл к ней в больницу — ждал у входа, засунув руки в карманы старого пальто, и смотрел, как в окнах на втором этаже горят лампы. Она выходила — уставшая, пахнущая лекарствами и спиртом, — и улыбалась ему так, будто он был самым главным человеком на земле.

Они гуляли по городу, по набережной, сидели в парке на скамейках, даже когда было холодно. Он рассказывал ей про часы. Она слушала, и ей было правда интересно. Она рассказывала про больных, про медсестёр, про врачей, которые сплетничают в буфете. Он слушал и смеялся — громко, искренне, как не смеялся никогда до этого.

— Ты у меня самая красивая, — говорил он.

— А ты у меня самый глупый, — отвечала она. — И самый лучший.

Это стало их игрой. Она всегда называла его «глупым», потому что он не замечал, как она на него смотрит. Как задерживает дыхание, когда он берёт её за руку. Как краснеет, когда он говорит комплименты.

Они влюбились, кажется, в тот самый первый вечер в столовой. Просто не решались сказать друг другу.

А потом наступил Новый год. Сорок седьмой.

Он пришёл к ней домой — впервые. Она пригласила его на праздничный ужин к своим родителям. Антон нервничал больше, чем перед экзаменом. Купил букет цветов, хотя это был декабрь и цветы стоили бешеных денег. Надел свой единственный костюм — тот, что остался от отца, немного великоватый в плечах.

Её мама, Нина Петровна, встретила его настороженно. Разглядывала долго, как будто оценивала — подходит ли её дочери этот худой парень в старом пиджаке. Отец, Иван Кузьмич, врач, был суровее. Он смотрел на руки Антона — мозолистые, в масле, и хмурился.

— Часовщик, говорите? — спросил он, когда сели за стол.

— Да, Иван Кузьмич. Уже четыре года работаю.

— И много зарабатываете?

— Немного, но хватает. Я коплю на отдельную квартиру.

Иван Кузьмич хмыкнул. Нина Петровна вздохнула. Но Наташа взяла Антона под столом за руку и сжала так сильно, что он чуть не вскрикнул.

— Он хороший человек, — сказала она твёрдо. — И я его люблю.

В комнате повисла тишина. Антон почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он не ожидал, что она скажет это при родителях. При нём. Так прямо. Так громко.

Иван Кузьмич долго молчал, потом взял рюмку и сказал:

— Ну что ж. Если ты счастлива, дочь, то я не против. Только пусть он тебя не обижает.

— Я не обижу, — сказал Антон. — Никогда.

Он сказал это и посмотрел на Наташу. В её глазах блестели слёзы. И он понял — она верит ему. Полностью. Безоговорочно.

Они поженились в июне сорок девятого.

День был серый, моросил дождь. Расписывались в маленьком ЗАГСе на окраине города. Наташа была в лёгком голубом платье, Антон — в том же костюме отца, который наконец-то пришёл ему по размеру. Она смеялась и поправляла его галстук, который всё время съезжал набок.

— Ты у меня самый красивый, — сказала она.

— А ты у меня — самая рыжая, — ответил он.

Она шлёпнула его по руке, но глаза смеялись.

Свидетелями были её подруга Галя и его коллега по мастерской — дядя Миша, старый часовщик с усами, который на свадьбе выпил четыре рюмки и потом пел блатные песни.

На свадьбу купили две бутылки шампанского, торт и полкило колбасы. Всё просто. Всё скромно. Но Антону казалось, что это самый богатый праздник в мире.

Когда они остались вдвоём — в маленькой комнате в коммуналке, — Наташа сказала:

— Теперь ты мой навсегда.

— Навсегда, — повторил он.

Она взяла его руки и поцеловала их. Одну, потом другую. Потом посмотрела в глаза, и он увидел в них такой свет, что ему показалось — он ослепнет.

— Ты будешь самым лучшим мужем, — сказала она шёпотом.

— Я буду, — пообещал он.

И он был.

В ту ночь, когда они впервые заснули в одной постели, Антон держал её руку и слушал, как она дышит. Тихий, ровный звук. Как старые, хорошо отрегулированные часы.

Он тогда не знал, что это счастье — самое дорогое, что у него будет в жизни.

И что оно кончится через два года.

А наутро после свадьбы он купил ей часы. Те самые, позолоченные, с гравировкой «А» и «Н». Он заказал гравировку в мастерской на Невском, заплатил пять рублей и всю ночь потом не спал — боялся, что не понравится.

Он вручил их ей на рассвете, пока она ещё лежала в кровати.

— Это тебе, — сказал он. — На память. На всегда. Чтобы ты никогда не теряла время.

Она долго смотрела на часы, на гравировку, на него. Потом прижала их к груди и заплакала.

— Ты мой глупый часовщик, — прошептала она. — Самый любимый.

— А ты моя Наталья, — ответил он. — И я люблю тебя. Всегда. Даже когда часы остановятся.

Она тогда улыбнулась сквозь слёзы и ничего не сказала.

Но эти слова — «даже когда часы остановятся» — она запомнила.

И через пятьдесят лет она вложила их в записку, которую он найдёт в механизме её часов.

Глава 3

Два года их брака были самыми счастливыми в жизни Антона.

Они жили в крошечной комнате в коммуналке на улице Восстания. Комната была десять квадратных метров — стол, кровать, шкаф, тумбочка, и больше ничего. Но Наталья умудрялась создавать в этом пространстве уют. Она вешала занавески, которые сшила сама из старой простыни. Ставила на подоконник цветы в консервных банках. Пекла пироги по воскресеньям, и запах яблок и корицы разносился по всей коммуналке, сводя с ума соседей.

Антон вставал рано — в шесть утра. Шёл в мастерскую, работал до вечера. Возвращался уставший, с маслом под ногтями, пахнущий металлом и смазкой. Наталья ждала его с ужином. Всегда с ужином. Даже когда она работала в больнице в ночную смену, она оставляла ему кастрюльку с супом и записку: «Ешь, глупый. Не голодай. Твоя Н.».

Он хранил эти записки. Все до одной. В коробке из-под обуви, которую спрятал под кровать. Ему казалось, что они самые дорогие в мире.

— Ты у меня не жена, а золото, — говорил он, когда она ставила перед ним тарелку. — Где ты только такая взялась?

— У тёти Ани в шкафу нашлась, — смеялась она. — Она меня тебе вместе с часами передала.

— Я до сих пор не починил те часы, — вспоминал он. — Они же у меня в мастерской стоят.

— Вот и не чини. Пусть стоят. Как память о том, как мы встретились.

И они оба смеялись. От счастья. Просто от того, что они есть друг у друга.

В конце пятьдесят первого года Наталья сказала ему, что беременна.

Сказала не сразу. Он заметил, что в последнее время она стала какой-то задумчивой. Ходила тихо, часто смотрела в окно, иногда трогала свой живот, как будто проверяя что-то. Он спросил, что случилось. Она долго молчала, потом взяла его руку и приложила к своему животу:

— Ты будешь папой, — сказала она шёпотом.

Антон замер. Он тогда сидел за столом, держал вилку, и она выпала из рук. Он смотрел на неё и не мог сказать ни слова.

— Антон, — позвала она. — Ты слышал меня?

Он вскочил, подхватил её на руки, закружил по комнате. Потом поставил обратно и расцеловал так, как никогда раньше.

— Наташа! — кричал он. — Наташа, ты серьёзно?!

— Серьёзно, глупый ты человек.

— У нас будет ребёнок! У нас настоящий ребёнок!

— А ты думал, кого я тебе рожу? Котёнка?

Он смеялся, и она смеялась. Они сидели на кровати, обнявшись, и строили планы. Надо покупать коляску. Надо расширить комнату — может быть, выменять её у соседей. Надо больше работать, чтобы у малыша было всё.

— Девочка, — сказал он вдруг.

— Что? — удивилась она.

— Будет девочка. Я знаю. И рыжая, как ты.

Наталья улыбнулась, но в глазах у неё мелькнула тень. Он не заметил тогда. Он был слишком счастлив.

В больнице, где работала Наталья, были свои порядки. Главный врач, старый и суровый, не любил, когда молодые медсёстры уходят в декрет — не хватало рук. Но Наталья имела характер. Она пошла к заведующему отделением, поговорила, и её отпустили с условием, что она вернётся, как только сможет.

Антон тем временем стал брать больше заказов. Сидел ночами. Он хотел накопить на отдельную квартиру, хотя бы на маленькую — однушку. Чтобы у ребёнка была своя комната. Чтобы Наталья не жила в этой тесноте, где слышно, как сосед храпит, а по утрам в коридоре пахнет щами.

Иногда он замечал, что Наталья бледнеет. Что она быстро устаёт. Что у неё кружится голова, когда она встаёт с кровати.

— Ты нормально себя чувствуешь? — спрашивал он.

— Да, просто устаю, — отмахивалась она. — Это нормально. Я же ребёнка ношу.

Он верил ей. Зачем ему было не верить? Она была медсестрой, она знала лучше. Он не сомневался.

Осенью пятьдесят первого, когда Наталья была на четвёртом месяце, она вдруг исчезла.

Это случилось в октябре. Он вернулся домой поздно — задержался с заказом для директора завода. Ценные часы, швейцарские, требовали тонкой работы, и он сидел над ними до девяти вечера. Пришёл уставший, голодный, но счастливый — потому что в кармане лежали деньги. Можно будет купить коляску. Хорошую, с плетёным верхом.

Он открыл дверь. В комнате было темно. Стол пустой — никакого ужина. Никакой записки. Только свет уличного фонаря падал на подоконник, и цветы стояли в банках.

— Наташа? — позвал он.

Тишина.

Он зажёг лампу. Осмотрел комнату. Всё на месте — её платок на спинке стула, её книги на полке. Но её самой не было. И на столе лежал конверт.

Антон не сразу взял его. Он стоял и смотрел на конверт, чувствуя, как внутри всё холодеет. Как будто часы в его груди остановились. Он знал этот конверт. Она покупала их в маленьком магазинчике на углу, и писала на них всегда аккуратно, каллиграфическим почерком.

Он открыл конверт. Внутри был листок бумаги. Короткий, сухой. Всего несколько слов:

«Антон, прости. Я встретила другого человека. Не ищи меня. Наталья».

Он перечитал раз. Второй. Третий.

Потом скомкал, развернул, перечитал снова. Её почерк. Сомнений не было. Он узнал бы его среди тысяч — эти круглые «о», этот наклон вправо, эта хвостик у буквы «я». Это была она.

Он стоял посреди комнаты, держал в руках её записку и не чувствовал ног. Будто земля ушла из-под них.

— Зачем? — прошептал он. — Зачем, Наташа?

Ответа не было.

Он выбежал в коридор. Позвонил соседке, тёте Клаве, которая всё видела и слышала.

— А она ушла, — сказала тётя Клава, поправляя платок. — Часа в четыре. Собрала небольшой чемоданчик. Я спросила, куда, а она сказала, что к родителям. Родители, говорит, заболели. Я и не подумала, что...