Хранитель времени

Он не дослушал. Побежал к родителям Натальи. Дверь открыл Иван Кузьмич. Взгляд у него был холодный, как сталь.

— Где она? — закричал Антон. — Где Наташа?

— Она уехала, — ответил тесть сухо. — И вы ей больше не нужны. Оставьте нас в покое.

— Куда уехала?!

— Это не ваше дело.

— Она носила моего ребёнка!

Иван Кузьмич посмотрел на него с таким презрением, что Антон отшатнулся.

— Никакого ребёнка нет, — сказал он. — Она сказала, что ошиблась. И ушла к тому, кто сможет дать ей больше. Всё, что я мог вам сказать. Больше не приходите.

Дверь захлопнулась.

Антон стоял на лестнице, в темноте, и слышал, как где-то внизу плачет ребёнок. Как хлопает дверь на первом этаже. Как шумит ветер в трубе.

Он не знал, как вернулся домой. Не помнил дороги.

Он искал её целую неделю. Обзвонил больницы, морги, вокзалы. Написал заявление в милицию, но ему сказали: «Взрослый человек, имеет право уйти. Если захочет, сама вернётся».

— Она не вернётся, — прошептал он.

— Тогда ищите.

Но искать было негде. Она исчезла. Вместе с ребёнком.

А потом, через месяц, он увидел её на вокзале.

Это был ноябрь. Он ехал к заказчику в пригород — нужно было отвезти отремонтированные ходики. Он стоял на перроне, ждал электричку, и вдруг в толпе мелькнуло рыжее пятно.

Он обернулся. Сердце пропустило удар.

Она стояла в двадцати метрах от него. В том самом голубом пальто, которое он купил ей прошлой зимой. В берете. Рядом с ней был мужчина — высокий, темноволосый, в хорошем пальто. Он держал её под руку. Она смеялась, поправляла воротник его пальто. Так она делала когда-то с ним.

Антон почувствовал, как кровь отливает от лица. Он двинулся к ней. Сделал несколько шагов, потом остановился.

Она обернулась. Увидела его. Глаза её расширились, лицо побледнело.

— Антон... — прошептала она.

Но он не дал ей договорить. Он посмотрел на её живот. Под пальто — пустота. Ребёнка не было.

— Я всё понял, — сказал он. Голос был чужим, будто принадлежал не ему. — Всё понял, Наташа.

Она открыла рот, хотела что-то сказать. Но мужчина взял её за руку.

— Мы уезжаем, — сказал он жёстко. — Пойдём.

Она посмотрела на мужчину, потом на Антона. Глаза были полны слёз.

— Прости меня, — прошептала она.

Развернулась и пошла к поезду.

Она не обернулась. Ни разу.

Антон стоял на перроне, смотрел на удаляющийся поезд и чувствовал, как вместе с ним уходит его жизнь. Всё, что он любил, всё, во что верил, всё, ради чего работал — уходило в темноту ноябрьского вечера.

Он не знал, что женщину, стоящую рядом с Натальей, зовут не муж. Это был её двоюродный брат — единственный человек, которому она доверилась. Он не знал, что ребёнок родился, но прожил всего три недели — слабые лёгкие, не спасли. Он не знал, что Наталья умирала. И что она ушла, чтобы он не видел этого.

Он знал только то, что видел.

И возненавидел её.

Домой он вернулся поздно ночью. Себе не принадлежал. Смотрел пустыми глазами на её платок на спинке стула, на её книги на полке, на её расчёску на тумбочке.

Потом встал, снял платок. Сжёг его в печке, глядя, как ткань корчится и чернеет, как пепел взлетает вверх. Собрал всё, что напоминало о ней — её книги, её заколки, её духи, — и убрал в дальний угол шкафа. В старую картонную коробку.

Туда же он бросил часы. Те самые, позолоченные, с гравировкой «А» и «Н». Он зажмурился на секунду, когда они звякнули о дно коробки. Словно что-то внутри него тоже разбилось.

Он закрыл коробку. Задвинул в самый дальний угол. И поклялся себе: никогда больше не открывать её.

Он сдержал обещание. Ровно на пятьдесят лет.

Всю следующую неделю он не выходил из дома. Не работал. Не разговаривал. Сидел на кухне и смотрел в одну точку. Иногда соседи стучали в дверь — не открывал. На работу не ходил. Начальник мастерской пришёл сам, увидел его пустые глаза и сказал: «Отдыхай, Антон. Отдыхай, сколько надо».

Антон отдыхал. Он лежал на кровати и считал удары своего сердца. Ровно, как часы. Только для чего эти часы были нужны — он не знал.

Прошёл месяц. Он вернулся на работу. Сел за верстак, взял в руки отвёртку. Руки дрожали. Он никогда не боялся заказов, но теперь боялся всего — каждого тиканья, каждого звонка в дверь.

Он стал замкнутым. Хмурым. Перестал улыбаться заказчикам. Когда приносили часы, он просто кивал и забирал. Делал работу быстро, но без души. Механизмы чинил, а себя — нет.

Коллеги по мастерской пытались заговорить. Он отмахивался. Дядя Миша, старый часовщик, однажды положил ему руку на плечо:

— Антошка, ты чего? Всё ведь будет хорошо. Время лечит.

Антон посмотрел на него холодно и ответил:

— Время не лечит. Время убивает.

Дядя Миша отступил. Больше он не лез.

Годы шли. Антон переехал — купил маленькую квартиру в новом доме, ту самую, о которой мечтал для них с Натальей. Она была пустой. Мебель — только самое необходимое: кровать, стол, стул. Никаких цветов, никаких занавесок. Ему казалось, что лишние вещи будут мешать дышать.

Он работал много. Открыл собственную мастерскую. Стал известным мастером — к нему приезжали из других городов. Но сам он не радовался. Успех был пустым. Деньги лежали в банке без движения.

Иногда ему звонили женщины. Звали в кино, в театр. Он отказывался. Иногда соседки пытались знакомить с подругами — он уходил в мастерскую и сидел там допоздна.

Он никого не хотел. Он хотел только её. Но ненавидел её. И эту ненависть он носил в себе пятьдесят лет.

Прошли тридцать лет. Сорок. Сорок пять.

Он стал старым — седым, сутулым, с дрожащими руками. Заказчики стали приносить часы реже — никто не хотел доверять старику дорогие механизмы. Но он работал. Потому что не знал, чем ещё заполнить дни.

Он боялся тишины. Потому что в тишине она приходила к нему — рыжая, в берете, с той самой улыбкой. Он просыпался ночью и слышал её голос: «Ты мой глупый часовщик».

Он отмахивался, вставал, заваривал чай. Сидел у окна и смотрел на город. Считал огни. Считал время.

Но оно не шло. Оно остановилось в тот день, когда она ушла.

А потом, на пятьдесят первый год, в его мастерскую вошла девушка.

С рыжими волосами. С часами в руках. С той же улыбкой, которая когда-то перевернула его жизнь.

Но её звали не Наталья. Она была её внучкой.

И внутри часов лежала записка.