На том краю темноты

Пролог

20 сентября 2024

— Кэрри! Живее, мы опоздаем! — доносится голос мамы снизу.

— Да бегу я! — впопыхах мазнув по губам блеском, я закидываю вещи в сумку и на ходу натягиваю куртку.

— Быстрее, быстрее, красавица! — подгоняет отец, когда я кубарем скатываюсь по лестнице. Мы оба улыбаемся, зная, что я вся в него: такая же неряшливая, нерасторопная и вечно всё забывающая.

— Да скорее же! Мне нужно быть на работе через двадцать минут. Что вы за капуши такие! — ворчит мама, уже забираясь в машину.

Переглянувшись с отцом, мы синхронно хлопаем в ладоши, заставляя её вздрогнуть.

— Невыносимы! — она закатывает глаза, понимая, что бороться с нашим дуэтом бесполезно. — Живо пристегнулись!

— Есть, мэм! — в один голос чеканим мы.

— И что бы вы без меня делали...

— Оу, лучше и не думать, милая. Какое счастье, что ты у нас есть, — папа заботливо гладит её по волосам. Он знает подход. Именно поэтому они до сих пор вместе: их школьная любовь с годами стала только крепче. Они научились обожать друг друга даже за недостатки.

Проезжая мимо соседского участка, мама сигналит Фрэнку, поливающему газон, а папа машет ему рукой.

— Они, кстати, пригласили нас на ужин завтра. Сказали, барбекю перенесли на субботу, у Френка завал на работе, — напоминает отец. — И все приглашены! — он прищуривается, ловя мой взгляд в зеркале заднего вида.

— Исключено! — бормочу я, тут же делая вид, буд-то что то ищу в сумке — Эти барбекю каждую неделю...

— Кэрри, ну сколько можно? — вставляет мама.

— Ты не ходишь на них с прошлого года! Может пора уже вылезти из своей скорлупы? — но ее голос тут же затихает. Она знает, что у всего есть свои причины.

— Милая, дай им время! — папа, как всегда, верит в лучшее. — Вот увидишь, всё ещё наладится. — Он хитро подмигивает.— Может, завтра она всё-таки решит пойти.

— Да ни за что в жизни, — тихо, недовольно произношу я себе под нос.

Суровый взгляд в сторону отца — и он всё понимает. Виновато делает жест, будто застёгивает рот на замок.

Память подкидывает моменты, когда Роуэн сломал мой скейт, мою жизнь и моё сердце.

Одного упоминания хватает, чтобы внутри всё сжалось от глухой обиды.

Пальцы нервно вцепились в тонкий серебряный браслет на запястье — старый, привычный, увешанный крошечными шармами. Подушечки пальцев нащупали один из них, в виде сердечка, с шершавыми, будто искусанными краями. Я знала каждую его зазубрину. В такт этому движению мое собственное сердце пропиталось тупой болью, где-то под ребрами.

Если бы я знала, что через пять минут Роуэн Нейтон станет последним, о ком я думаю с болью…

Заметив мое хмурое лицо в зеркале заднего вида, папа хитро прищуривается. Его рука, тянется к магнитоле.

— О нет, только не это! — притворно ворчит мама, но в её голосе уже слышны искорки смеха. Она знает: если папа вошел в кураж, его не остановить.

Салон наполняют первые аккорды нашей «той самой» песни. Папа, превращаясь в виртуозного барабанщика, начинает выстукивать ритм по приборной панели, а потом затягивает первый куплет.

«Утро хмурилось, будто весь мир не задался,

Но солнце выглянуло — и я вдруг рассмеялся.»

Он поет во весь голос, безбожно не попадая ни в одну ноту, но делает это с таким упоением, будто выступает на сцене «Мэдисон-сквер-гарден».

Я не выдерживаю. Сначала просто прыскаю в кулак, но уже через секунду начинаю подпевать, фальшивя ничуть не меньше. Это наш негласный ритуал — единственный способ разогнать тучи, даже если они только в моей голове.

Мама, еще секунду назад пытавшаяся сохранять серьезность, сдается и присоединяется к нашему нестройному хору. Её голос — высокий и чистый — вплетается в наше дурачество, превращая его в настоящий семейный гимн.

Этот день кажется особенным, застывшим вне времени, как и все те утра, когда мы втроем куда-то едем. Золотистые солнечные лучи танцуют на светлых маминых волосах, заставляя их сиять, и мягко касаются папиного затылка. Ветер врывается в приоткрытые окна, принося сладковатый запах цветущего клематиса — чем-то между ванилью и миндалём.

Я смотрю на них и улыбаюсь так широко, что начинают болеть щеки. Папа подмигивает мне в зеркало, мама смеется, откинув голову назад, и её смех — это самый прекрасный звук на земле. В этот миг, мир кажется абсолютно правильным, прочным и нерушимым. Солнце заливает салон, превращая нас в три золотых силуэта.

Я так люблю их. Боже, как же сильно я их люблю.

В сумке под ногами начинает надрывно звонить телефон. Я, не переставая смеяться и подпевать в такт, тянусь вниз. Пальцы едва касаются ремешка, когда мир внезапно встает на дыбы.

Визг тормозов разрезает нашу песню, как бритва.

Удар.

Хруст пластика, звон разлетающегося стекла и мамин крик, который обрывается слишком быстро. Салон наполняется запахом жженой резины и пылью из подушек безопасности. Последнее, что я вижу перед тем, как тьма поглотит всё — это рука отца, всё еще сжимающая руку мамы, и ослепительное, равнодушное солнце, продолжающее светить в разбитое окно.

Глава 1

Месяц спустя.

Дождю не было конца. Город окончательно утонул в серости, словно кто-то выкрутил яркость мира на минимум.

В машине Нейтонов пахло старой кожей и приторными мятными леденцами. Этот запах душил меня. Я сидела на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как мимо проносятся скелеты деревьев. Я чувствовала себя так, будто меня обернули в несколько слоев толстого полиэтилена: мир стал немым, плоским и совершенно чужим.

Моя левая нога в тяжелом гипсе казалась инородным предметом, лишним грузом, который заставлял меня хромать даже в мыслях.

— Кэрри? — голос Лори донесся откуда-то издалека, словно через толщу воды. — Ты меня слышишь, милая?

Я медленно повернула голову. Лори смотрела на меня чуть наклонившись с переднего сиденья.Я видела её глаза, полные той самой липкой, удушающей жалости, от которой хотелось выпрыгнуть из машины прямо на ходу. Она снова говорила про „время“, которое „лечит“. Наверное, она просто не знала, что моё время остановилось месяц назад под звуки нашей любимой песни.

— Да, — ответила я.

Собственный голос показался мне чужим, записанным на старую пленку. Короткое слово повисло в душном салоне и упало на пол, как тяжелый камень.

— Опека разрешила тебе пожить с нами до совершеннолетия. Но ты и сама знаешь: наш дом — твой дом, — подбадривает Фрэнк. — Мы сделали там небольшой ремонт в комнате Роуэна...

Он продолжает что-то говорить, но я почти не слушаю. Просто киваю, понимая, что выбора нет. Из родственников осталась только сестра отца, но она живет в Мексике, и я никогда её не видела.

Фрэнк вел машину очень осторожно. Он притормаживал перед каждой кочкой, словно я была сделана из тончайшего стекла, которое может треснуть от малейшей встряски. Но внутри меня нечему было трескаться. Там была только ровная, серая пустота. Вакуум, в котором не было ни боли, ни страха, ни памяти.

Моя ладонь лежала на колене, поверх холодного металла фиксатора. Я равнодушно рассматривала свои пальцы — бледные, неподвижные. Месяц назад эти руки могли чувствовать тепло, могли дрожать. Теперь они просто были частью этого тела, которое зачем-то продолжало дышать.

За окном промелькнул знакомый указатель нашего пригорода.

— Мы дома, — тихо сказал Фрэнк, сворачивая на подъездную дорожку.

Дома. Какое странное, бессмысленное слово.

Машина окончательно замерла. Гравий под шинами перестал хрустеть, и тишина в салоне стала осязаемой, как вата в ушах. Я не тянулась к ручке двери. Я просто сидела, глядя на свои бледные ладони, пока в окне не мелькнуло чье-то стремительное движение.

Дверь распахнулась рывком. В вакуум моего мира ворвался запах улицы — сырой земли и бензина — и слишком громкий, чересчур живой голос Дэниэла.

— Привет! Наконец-то вы приехали. Мы уже заждались!

Дэн стоял у машины, широко улыбаясь. Эта улыбка была слишком яркой для этого серого дня, она ослепляла и раздражала, как внезапно включенный свет в темной комнате. Он выглядел так же, как и всегда: взъерошенный, энергичный, в своей вечной спортивной куртке. Словно ничего не произошло. Словно мир не разлетелся в щепки.

— Кэрри, давай помогу! — Дэниэл протянул мне руку. Он был полон энтузиазма, он хотел быть полезным, хотел показать, как они мне рады. — Я уже перенес твой стол к окну, там лучший вид на сад. Тебе понравится!

Я медленно повернула голову и посмотрела на его протянутую ладонь. Его пальцы были теплыми, живыми, а мои — ледяными. Мне хотелось сказать ему, чтобы он не трогал меня, чтобы он не ломал этот тихий кокон, в котором мне было так безопасно ничего не чувствовать. Но я просто молча оперлась на его руку.

Мой фиксатор на ноге издал сухой, механический щелчок, когда я попыталась выбраться из машины. Дэниэл на секунду замер, его улыбка чуть дрогнула, когда он увидел громоздкую конструкцию на моей ноге, но он тут же взял себя в руки.

— Оп-ля! Аккуратно. Опирайся на меня, я крепкий, — он подхватил меня под локоть, почти подтаскивая к крыльцу.

Он тараторил без умолку: про собаку соседей, про то, что Лори испекла пирог, про новый телевизор в гостиной. Его слова пролетали мимо, не задерживаясь в моем сознании. Я была как манекен, которого переставляют с места на место.

— Ну вот, заходи! Теперь это и твой дом тоже, — торжественно объявил он, открывая передо мной входную дверь.

Прихожая встречает запахом воска для пола и чем-то кислым. Чужим. Не так как у нас

Не те звуки. Не те тени на стенах.

Дэниэл всё еще что-то говорил, забирая у отца мою сумку, а я просто стояла посреди чужого коридора.

Я чувствовала себя космонавтом, у которого закончился кислород. Взгляд цепляется за Дэниэла, за его искрящиеся глаза, он ждет от меня какой-то реакции — радости, благодарности, хотя бы простой улыбки. Но в моем вакууме не было слов. Там была только усталость от того, что мне снова нужно притворяться живой.

Глава 2

Ночь в доме Нейтонов была другой. Чужие звуки — скрип половиц, гул холодильника на кухне, стрекот сверчков за окном, который здесь казался слишком громким. Я лежала поверх одеяла, не снимая одежды, и смотрела в потолок, на котором плясали тени от ветвей яблони.

Вакуум никуда не делся. Он просто стал темнее.

В дверь тихо, почти невесомо постучали. Это не был уверенный стук Фрэнка или бодрый грохот Дэниэла. Это был робкий звук, доносившийся откуда-то снизу, на уровне дверной ручки.

Дверь медленно приоткрылась, и в узкой полоске света из коридора возник маленький силуэт. Это был Джек. Самый младший из братьев, но которого я не видела днем. На нем была пижама с какими-то яркими супергероями, а в руках он сжимал потрепанного плюшевого зайца, у которого не хватало одного глаза.

Он нерешительно замер на пороге, смешно переминаясь с ноги на ногу.

— Кэрри ты не спишь? — прошептал он. Его голос был тонким и чистым, лишенным той жалости, от которой меня тошнило весь день.

Я приподнялась на локтях. Плечи отозвались тупой болью, а перед глазами на мгновение поплыло.

— Нет, Джек. Не сплю.

Он вошел в комнату, волоча зайца за лапу по ковру. Подойдя к кровати, он остановился и с любопытством уставился на мою ногу, закованную в пластик и железо.

— Это твоя броня? — спросил он, указывая пальцем на ортез.

— Вроде того, — ответила я, и в горле вдруг стало тесно.

— Мама сказала, что ты теперь будешь жить у нас, потому что твои папа и мама... — он на мгновение запнулся, и я увидела, как его маленькие брови сошлись на переносице, будто он вспоминал сложный урок. — ...уехали. Очень далеко. Поэтому мы будем смотреть мультики и собирать мой конструктор.

Он произнес это с той нарочитой тщательностью, с какой дети рассказывают заученное стихотворение. В его больших глазах не было жалости, но была странная, не по годам серьезная сосредоточенность.

Я смотрела на него, и мой вакуум впервые дал трещину. Это было так странно — понимать, что этот пятилетний человек передо мной, тоже участвует в этом заговоре молчания. Он знал. Наверняка слышал шепот взрослых на кухне, видел заплаканные глаза матери, но сейчас он старательно выстраивал для меня эту хрупкую ложь про «отъезд».

Он не пытался понять мою боль — он просто пытался застроить её деталями лего, надеясь, что если называть катастрофу «путешествием», она перестанет так сильно болеть.

— Наверное, — прошептала я.

Джек залез на кровать и сел рядом, подогнув под себя ноги. Он положил своего зайца мне на колени, прямо поверх жесткого фиксатора.

— Я принес тебе игрушку, чтоб не снились кошмары.

Джек поднял на меня свои огромные, серьезные глаза. — Я его очень люблю, но тебе он нужнее!

Взяв игрушку, боюсь расплакаться, но глаза уже невольно наполняются влагой.

— Это Джек Джек, он мой друг, он самый храбрый заяц на свете. Он боролся с монстрами и потерял глаз. А ещё, — он приблизился, и почти прошептал. — Он исполняет желания, но только одно и самое заветное, — отстранившись Джек улыбнулся.

Я посмотрела на одноглазого зайца. Он был мягким, пах стиральным порошком и детством. Я медленно протянула руку и коснулась его плюшевой головы. Под пальцами было, что-то теплое и по-настоящему живое.

— Спасибо, Джеки. А как же ты? — мой голос едва заметно дрогнул. — Он ведь твой лучший друг.

— Я уже взрослый, — он выпрямил спинку, сидя на одеяле, и вдруг просто подался вперед.

Он обхватил меня своими маленькими руками прямо там, где сидел. Это было неловкое, по-детски честное объятие — он уткнулся лицом в моё плечо, и я почувствовала тепло его макушки. Он прижался ко мне осторожно, словно боялся повредить, как свою любимую, но хрупкую игрушку. На мгновение его ладошки замерли у меня на лопатках, и этот простой жест пробил мою броню сильнее, чем все правильные слова взрослых.

Я замерла, боясь шевельнуться, а потом несмело приобняла его в ответ, чувствуя, как внутри что-то болезненно оттаивает. В этой комнате, полной теней и запаха лекарств, это маленькое объятие было самым настоящим, что со мной случалось за эти месяцы.

— Иди спать, Джеки, — я осторожно отстранилась и взъерошила его отросшие светлые волосы. — А то мама будет волноваться.

— Хорошо, — он кивнул, всё еще глядя на меня. — Охраняй её сон! — он с серьезным видом пригрозил пальцем одноглазому зайцу, оставшемуся лежать на моих коленях.

Я невольно усмехнулась. Какой же он удивительный. Малыш удовлетворенно кивнул, зевнул, обнажив неровный ряд зубов, и сполз с кровати на пол.

— Спокойной ночи, Кэрри.

Он вышел, так же тихо прикрыв за собой дверь. Я осталась одна в густой темноте комнаты, сжимая в руках старую игрушку. Впервые за бесконечные два месяца в моем вакууме появилось что-то, кроме звенящей пустоты. Там появилось чужое, ничем не заслуженное тепло.

И от этого тепла по моим щекам, потекло что-то горячее и соленое.

Прижав игрушку к лицу, я спрятала в её запахе свой внутренний крик, вдыхая его снова и снова, пока тот не стал хоть немного тише.

Я медленно свернулась калачиком, стараясь не тревожить больную ногу. Но даже холод металла ортеза не мог заглушить это новое чувство. Я прижала одноглазого зайца к самой груди, уткнувшись лицом в его мягкий плюш.

Я плакала тихо, без надрыва, просто позволяя этой боли выходить наружу вместе со слезами.

Жаль, что даже одного желания, не хватит, чтобы вернуть родителей.

Несколько дней проходят как под копирку. Я сплю, не хочу вставать, есть мне тоже не хочется. Не хочется вообще ничего — только чтобы родители вернулись.

Просыпаясь, я на секунду забывала о реальности. Тело еще помнило, как это — открыть глаза и знать, что внизу ждет мама с тостами, а папа уже подшучивает над ней по поводу ее готовки. А потом память била наотмашь, и мир снова становился плоским и черно-белым.

Это утро началось не с будильника, а с глухого, методичного стука капель дождя о железную крышу. Вода серыми потоками стекала по стеклу, превращая сад за окном в размытое акварельное пятно. Этот звук был единственным, что не раздражало — он был таким же монотонным и бесцветным, как и всё внутри меня.

Я долго лежала, глядя, как капли сливаются в струйки. В этом доме утро всегда было шумным, но сквозь пелену дождя звуки доносились приглушенно.

Когда я всё-таки заставила себя спуститься, я замерла у нижней ступеньки, всё еще не решаясь шагнуть на свет и нарушить это зыбкое утро.

На кухне было непривычно тихо. Кофемашина мерно гудела, Фрэнк листал газету, Дэниэл что-то смотрел в телефоне, а Джек возился с разложенными перед ним карточками. Лори стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде.

Дэниэл заметил меня первым.

Парень подорвался со стула так резко, что тот с грохотом отъехал назад, едва не задев стену. Телефон с глухим стуком шлепнулся на стол.

— Кэрри! — выдохнул он, в три шага преодолев расстояние между ними, и тут же замер, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, будто не зная, можно ли меня сейчас вообще трогать. Его взгляд метался по моему бледном лицу в поисках хоть какого-то следа. — Ты... как? Мы тут думали разбудить тебя попозже, дождь громыхал с самого рассвета...

Его внезапный штурм словно снял напряжение со всей кухни.

Фрэнк опустил газету и посмотрел на меня поверх очков. В его взгляде была такая отцовская тревога, что мне захотелось снова подняться наверх.

Лори отложила лопатку и быстро подошла, на ходу вытирая руки о цветастый фартук.

— Солнышко моё, иди сюда, — она обняла меня так крепко и бережно, что я едва не задохнулась в волне тепла и запаха корицы. — Холодная какая! Садись скорее, я приготовила твои любимые тосты.

Я молча доковыляла до стола, и опустилась на стул, стараясь не смотреть ни на кого из них.

Дэниэл обошел стол, открыл холодильник, достал графин с соком и молча поставил передо мной высокий стакан, аккуратно пододвинув его ближе. И только убедившись, что мне не нужно тянуться через весь стол, он наконец отступил и сел рядом.

Лори тут же принялась суетиться у плиты, тихо спросив:

— Ты выспалась? Сегодня дождь, с непривычки может быть шумновато.

Покачав головой, я постаралась хотя бы казаться обычной Кэрри.

— Да, все нормально.

Она поставила передо мной тарелку.

Я почувствовала запах корицы и поджаренного хлеба — такой домашний, что от него стало больно. Но он не радовал. Он казался чем-то чужим, украденным у другой, счастливой жизни.

— Я сделала их не слишком сладкими, как ты любишь. Ешь, пока горячие.

Фрэнк медленно сложил газету. Казалось, за этот месяц он постарел на несколько лет: у глаз и на лбу проступили новые морщины, а в обычно живом лице поселилась усталость. Он не шутил, не пытался разрядить обстановку, как обычно. Его взгляд был непривычно тихим и печальным.

Мой отец был его лучшим другом ещё со школы. Они прошли вместе почти всю жизнь, и теперь в лице Фрэнка было что-то такое, чего я раньше никогда не замечала.

— Дождь, похоже, надолго, — негромко сказал он глядя в окно. — Ты как, Кэрри? Голова не болит? — он перевел взгляд на меня, и я тут же опустила глаза, не в силах смотреть на него.

— Всё в порядке. Спасибо.

Я уставилась в свою тарелку. Было слышно, как капли дождя бьют по стеклу, как тикают большие настенные часы, как Джек шуршит своими карточками. Только собственного сердца я не слышала.

Ни стука, ни толчка под ребрами. Только тишина, будто сердце тоже решило исчезнуть, вслед за всем остальным.

— Мы подумали... — Лори запнулась, обмениваясь взглядом с Фрэнком. — Если у тебя будут силы, можем съездить в город, просто проветриться. Но если хочешь остаться дома — это тоже нормально. Мы никуда не торопимся.

Я попыталась улыбнуться, но губы казались деревянными. В этой комнате было слишком много сочувствия, и оно давило на меня сильнее, чем любая грубость.

— Слушай, — Дэниэл подвинул ко мне джем, — если хочешь, можем сгонять в город, в тот старый книжный. Под дождем там вообще атмосферно, пахнет пылью и приключениями. Что скажешь?

Он говорил негромко, не требуя немедленного ответа, просто давая мне зацепку, если я захочу за нее ухватиться. Джек в это время уже вовсю жестикулировал, почти шепотом показывая мне, какую то фишку, и что я должна выбрать — обязательно игру с ним.

— Эй, вообще-то я первый предложил книжный, — заметив его движения, взвился Дэниэл.

Джек посмотрел на него, потом снова на меня и невозмутимо придвинул коробку ещё ближе.

— Я серьёзно, — Дэниэл усмехнулся. — Сначала книжный. Потом уже ваша игра.

Джек нахмурился и покачал головой.

— Почему это потом?

— Потому что я старше.

— И что?

— А то, что я лучше знаю, куда её сводить.

— А я лучше знаю, во что ей будет интересно играть.

Они продолжили спорить. Я слушала их краем уха, но постепенно перестала разбирать слова.

Золотистый тост, тающий кружок масла. Всё это выглядело слишком правильно, слишком идеально для мира, который рухнул. Я механически откусила кусочек. Вкуса почти не было — просто теплая, сухая текстура.

Вокруг меня теплился их мир. Дэниэл поддразнивал Джека, Фрэнк изредка зачитывал Лори короткие строчки из газеты, и она отвечала ему мягким кивком. Они были настоящей семьей — живой, бережной, пульсирующей. И всё это было так мучительно похоже на нас с мамой и папой. На мгновение, если закрыть глаза, можно было представить, что это папа сейчас шутит про приправу, а мама замерла у плиты.

Моя рука по привычке дернулась к левому запястью, чтобы нащупать знакомый холод серебра и шершавый шарм-сердечко. Но пальцы сомкнулись на пустоте. Лишь голая кожа и едва заметная светлая полоса — след от того, что я носила годами, не снимая.

Каждый раз, когда я теряла опору, я искала это сердце. И каждый раз пустота под подушечками пальцев напоминала: того, кто его подарил, больше нет в моей жизни.

Я подняла глаза и увидела в окне, сквозь серую дымку дождя, свой дом. Пустой. Темный. С запущенным газоном и запертыми дверями, за которыми больше никто не смеется.

Я виновато опустила взгляд в тарелку. Джек вдруг затих, по-своему почувствовав, как меня накрывает тенью, и это внезапное молчание обожгло меня сильнее слов. Фрэнк тихо вздохнул и перевернул страницу, а Лори чуть медленнее стала протирать и без того чистую столешницу.

Они изо всех сил пытались согреть меня своим присутствием, оставить для меня место в своем кругу, поделиться теплом. Их голоса доносились до меня словно через толщу воды. Я была просто тенью за их завтраком. Призраком, который не может согреться, сколько бы корицы ни добавили в его тосты.

Глава 3

В пять вечера дом стал слишком тесным. Стены будто начали сдвигаться, выталкивая меня наружу, туда, где все еще не было пропитано запахом чужой жизни и жалости

Дверь на задний двор поддалась с тихим скрипом. Я сделала шаг за порог, и первый же вдох оказался болезненным. Воздух после дождя был таким густым, влажным и наполненным запахами озона и мокрой коры, что он буквально резал легкие. Казалось, они разучились дышать чем-то, кроме застоявшегося комнатного тепла.

Я медленно дохромала до бассейна. Ортез тихо клацал по бетонным плитам, нарушая тишину сада. Вода в бассейне была неподвижной, темно-синей, усыпанной редкими желтыми листьями, похожими на затонувшие кораблики.

Шезлонг под моим весом издал жалобный скрип. Взгляд сам собой потянулся к пустым креслам вокруг — безмолвным свидетелям того, что нас здесь больше нет. Я села на край, глядя на пустые кресла вокруг.

Раньше, в «той» жизни, мы часто собирались здесь всей семьей.

Я закрыла глаза, и реальность тут же начала истончаться, уступая место воспоминаниям. На мгновение мне показалось, что я чувствую запах папиного маринада — смесь розмарина и дыма, и слышу звон маминого смеха, который всегда был выше и чище любой музыки. Я видела, как папа, в своем дурацком фартуке с надписью «Шеф-повар выходного дня», мастерски управляется с грилем, а мама носится вокруг стола, отчаянно пытаясь спасти салфетки от ветра.