Декабрь был временем наибольшего разгара эпидемии «испанки», или испанского гриппа. В редкой семье не было больных, в иных лежали все. У нас заболели Нуся и прислуга. На помощь больным пришли бойскауты, которые развозили по квартирам больных пищу, изготовляемую городским самоуправлением.
16 декабря появился у нас в комитете некий доктор Зильберштейн, попавший раненым в плен в 1918 г. и теперь вместе с французскими пленными возвращавшийся во Францию. Многое рассказал он нам про печальную эпопею разложения наших вой ск во Франции, о которой мы почти ничего не знали. Сам он пошел после этого в русский легион, отчасти образованный полковником Готуа, и в нем и был ранен. Теперь он просил устроить лекцию о большевизме для приехавших в Данию вместе с ним французских офицеров. Мы это и сделали. Конспект лекции мы выработали совместно, а разработал ее и сделал сам доклад Мышецкий. Зильберштейн, наоборот, сделал доклад в Русском обществе о наших войсках во Франции.
Были у меня в это время случайные встречи с Маннергеймом, заходившим к Мейендорфу, с которым он был в свойстве по 1-ой жене. Маннергейм мне намекнул на мою брошюру и сказал: «А вы нас все не любите». Одно время дочери Маннергейма гостили у Мейендорфа. Затем появился у нас инженер Шуберский, много рассказывавший нам про Юг, где у Деникина был министром путей сообщения его брат.
Появился у нас инженер полковник Ярон, первый привезший сведения об образовавшейся в районе Пскова Северной армии. Узнали мы и здесь больше про неурядицы при ее командующих Вандаме и Нефе, про падение Пскова и про развал армии после этого. Тем не менее, все эти рассказы еще больше укрепляли нас в мысли о необходимости объединиться около одного центра, которым в ту минуту нам рисовался Юденич. В частности, за эту мысль особенно горячо стоял пароходовладелец Зеленов, один из первых высказавший готовность поставить и себя, и свои средства (в каком размере, правда, не знаю) в распоряжение этого генерала.
Около 20-го декабря началось обсуждение вопроса о создании в Дании особого благотворительного общества. Инициатором его явился Панафидин, собравший вокруг этой идеи самую разнообразную публику. После нескольких предварительных совещаний, в которых наметили и устав общества, и его состав (причем, наша группа настояла на недопущении в него банкиров Животовского и Шкафа, людей с деньгами, но и с неважной репутацией) Общество и было образовано. Первоначально Панафидин собрал на него значительную сумму, которая и дала возможность помочь ряду русских, заброшенных судьбой в Данию, преимущественно из интернированных ранее в Хорсереде. Фактически главную работу в обществе очень скоро стала нести С.Н. Потоцкая, продолжавшая и позднее стоять во главе его.
В конце декабря состоялось общее собрание Русского общества для перевыбора его Комитета. В этот раз произошла борьба за Калишевского, которого тщетно старалась провалить группа Гмелина, проводившая некоего генерала Любимова, бывшего корпусного инженера и строителя укреплений в Финляндии, работавшего одно время в канцелярии в Хорсереде. Уже давно Калишевский был недоволен слабостью и даже двуличностью Гмелина, а Любимова прямо подозревал в воровстве, с лета же 1918 г. у них отношения совершенно обострились, ибо Гмелин вписал и себе, и Любимову целый ряд сумм, на которые, по мнению Калишевского, они не имели права. У меня осталось в памяти только одно, а именно, что Гмелин выписал себе содержание по чину подполковника, а не ротмистра на том основании, что он был бы уже произведен в этот чин, если бы не было революции. На замечания Калишевского Гмелин пустил сплетню, что обвинения его Калишевским вызваны тем, что он ему отказал в выдаче ссуды из казенных денег в счет причитавшегося ему содержания…
Заканчивая на этом воспоминания о нашей жизни в Дании в 1918 г., перейду теперь к воспоминаниям о жизни моих родителей за эти последние годы их жизни.
За время с нашего отъезда из Петрограда и до марта 1919 г. письма получались от мамы довольно аккуратно, сперва по почте, а затем почти исключительно через Датский Красный Крест, закрывшийся в Петрограде в марте 1919 г. После этого у меня было уже от мамы только несколько писем за полтора года, а последнее было написано всего за неделю до ее смерти. В первых письмах она продолжала все еще жить заботами о брате Юше, повторяла просьбы о высылке ему денег и продовольственных посылок – ему или его товарищам по плену. Затем, когда Юша приехал в Данию и произошел большевистский переворот, жизнь моих постепенно переменилась. Сперва в письмах слышится надежда на скорое падение большевиков, затем они начинают ждать освобождения извне – от немцев или союзников, потом эти надежды ослабевают, остаются только мечты о свидании с нами, но мечты довольно неуверенные.
В первые месяцы мама не жалуется на недостаток денег. Хотя банки и были закрыты, но еще кое-что давали дома, удавалось кое-что продать. Мама уже давно закупала провизию про запас, теперь она много закупала сушеных яиц и картофеля и имела возможность не только кормить своих, но и подкармливать родных и хороших знакомых. Продала мама за это время нашу обстановку, получила, что могла из банков, но наши драгоценности пропали.
Брат Адам, будучи уволен в отставку еще в октябре, в ноябре уехал с семьей в Сухуми, куда его пригласил один из его подчиненных Шангилай, которого он вырвал у солдат во время Корниловского движения. Таким образом, все мы, трое сыновей, оказались с семьями вне Петрограда, и мама стала теперь заботиться о снабжении всех нас деньгами. Теперь я даже не представляю себе, как она могла добывать столь значительные суммы для нас. К сожалению, из посланного Аде почти ничто не дошло. Не ограничивалась, однако, мама помощью нам, но помогала и другим родным.
Жизнь дома в это время была маме и сестре Оле нелегкой. Папа быстро дряхлел. Уже при мне память его очень ослабела, освоиться с революционными порядками он не мог, и при большевиках маме было очень тяжело из-за полного непонимания им создавшегося положения. Вместе с тем, характер папы стал детским, – то он очень легко раздражался, то наоборот, легко плакал. Уже в декабре 1918 г., здоровье его стало совсем плохим, начались многочисленные, хотя и слабые ударчики, память совсем ослабела, стал он забывать временно слова, но затем вновь опять отходил. Почти до самого конца жизни он ходил, но постоянно засыпал. Скончался он утром 6-го февраля 1919 г., не дожив 6 дней до 74 лет. Последнюю неделю он уже не вставал, последний день был без сознания и умер без страданий. Уже давно папа говорил о переходе в православие (из лютеранства), и за год с небольшим до смерти выполнил это намерение. Религиозное настроение не оставляло его и потом, о смерти он говорил часто, но, по мнению мамы, не сознавал ее приближения. Похоронили папу на 6-ой только день, ибо мама опасалась летаргии (она про это часто говорила и раньше), в Александро-Невской Лавре, где мама купила место и для себя, но которым ей, однако, не пришлось воспользоваться из-за закрытия этого кладбища.
Ко времени смерти папы сестры Китти не было дома. Понемногу она стала становиться все беспокойней, у нее стала развиваться мания преследования, начала она становиться буйной, и к осени 1918 г. пришлось поместить ее в клинику бывшую Бехтерева, где она пробыла около года, понемногу успокаиваясь. Брали за нее здесь немного, но приходилось ее подкармливать, ибо пища была недостаточна. Потом уже Оле пришлось поместить ее в лечебницу на Удельной, откуда ее позднее перевели в больницу Св. Николая Чудотворца. Дома она стала рвать и портить все, уничтожать фотографии и забивать водопровод. В самое опасное время, когда расстреливали ни за что, Китти угрожала, например, заявить, что ее братья в белых армиях. Не раз покушалась она на самоубийство, преследовали ее разные бесы.
Кася (другая сестра, Ксения) продолжала жить в своей квартире в Казачьем переулке, сперва иногда ездила к себе на дачу около ст. Боровенка, пока ей там все не уничтожили. Жившую с ней старушку Е. Барн летом 1918 г. раздавил трамвай на углу Невского и Литейного. Кася продолжала жить одна, зарабатывая кое-что уроками музыки, пока в мае 1919 г. не была арестована вместе со многими другими и отправлена в Москву (Оля избавилась тогда от ареста благодаря испанке, в которой она лежала, когда за нею пришли). В Москве Касю поместили в Андрониевском монастыре, откуда она ходила на огородную работу. Через 8 месяцев, во время которых она перенесла тяжелый сыпной тиф, ее перевели на работу хирургической сестрой в какой-то госпиталь, возможно, что тюремный, откуда ее по праздникам отпускали в город. Только уже весной 1921 г. ее освободили окончательно, и она приехала в Петроград к Оле в ночь на Пасху.
Оля сперва помогала маме и работала по хозяйству, заменяя понемногу прислугу. Число последней все сокращалось. Довольно долго оставался лакей Викентий и горничные Пелагея и Евгеша, прачка и кухарка. Эти последние отпали первыми, затем уехал к себе на родину в Вильну Викентий. Пелагея умерла весной 1918 или 1919 г., и осталась одна Евгеша, которая до своей смерти от туберкулеза жила с Олей, став скорее другом сестер. По мере сокращения прислуги, работа Оли все увеличивалась, но она справлялась молодцом, хотя на буржуев возлагались все новые и новые работы, например, колка и носка дров, очистка лестниц и дворов и т. п.
Конечно, все сокращалась и пища, но в 1919 г. мама и Оля еще не бедствовали, тяжело стало им только в 1920 г., причем, по словам Е.Н. Мазарович, мама себя в это время очень истощила, сберегая пищу на еще более тяжелые дни. Жили они тогда уже только в двух комнатах. Дома уже окончательно отошли от них и дохода давно не давали, жить приходилось на продажу обстановки и драгоценностей. Мамины письма за это время дают яркую картину тогдашних бедствий интеллигенции.
Из родни Кати в Петрограде оставались Николай Геннадиевич и Мария Геннадиевна Невельские[14 - Сын и дочь адмирала Г.И. Невельского. – Примеч. сост.]. Оба они, жившие на пенсии, сряду после большевистского переворота стали бедствовать. Он стал голодать уже после Нового 1918 года, и очень быстро опустился совершенно. В сентябре 1918 г. его отправили в Воронеж, где было дешевле жить, по дороге его обокрали, и он приехал в Салтыки к Оле Охотниковой больной воспалением легких, захваченным в дороге, и через несколько дней умер. Мария Геннадиевна пережила его на два месяца, умерев, по-видимому, от кровоизлияния в мозг. Последнее время она была, кажется, не вполне нормальна, помешавшись на страхе умереть от голода. В день ее похорон в той же гостинице «Континенталь» на Бассейной, где она жила, нашли в ее номере умершей ее старую знакомую О.Н. Николаевскую. Она похоронила Марию Геннадиевну, была на всех панихидах, и тут же и скончалась. Из сыновей Марии Геннадиевны Сережа Кукель-Краевский работал в Транспортной конторе, но уже в 1919 г. занял у большевиков крупное место в Морском министерстве в Москве. Еще до этого он развелся с женой и женился вновь. Володя Кукель-Краевский тоже развелся и тоже женился вторично. Сперва он служил на Черном море. Здесь, во исполнение приказа Троцкого, утопил в Новороссийске дредноут «Воля» и ряд других судов, затем пробрался в Москву и здесь связал свою судьбу с Раскольниковым, с которым потом уехал вместе в Афганистан.
Зимой 1918-1919 гг. умерла и моя тетка княгиня Н.В. Урусова, тоже сильно бедствовавшая это время. Жила она все время с внучатами Цур-Мюлен, о судьбе которых потом уже ничего известно не было. Из моей родни мне пришлось больше слышать про дядю Колю Мекк и тетю Соню Голицыну, которые жили в Москве, как и Ширинские-Шихматовы. Дядя Коля был многократно арестован, но затем вновь начинал работать в области путей сообщений. При арестах ему и семье помогали рабочие Московско-Казанской железной дороги. С ним осталась, в конце концов, только тетя Анна[15 - А.Л. Давыдова-Мекк, племянница П.И. Чайковского. – Примеч. сост.]. Старший сын его, Марк, во время войны офицер Дикой дивизии, попал каким-то образом в Омск во времена Колчака, был арестован как социалист, и после одного из большевистских выступлений был расстрелян вместе с группой членов Учредительного собрания эсеров, по-видимому, по ошибке. Как он попал в социалистическую компанию, никто мне объяснить не мог, – по-видимому, по пьяному делу.
Старшая дочь дяди, Кира, жила в Польше в своем имении; ее старшая дочь была убита в Польше[16 - В 1945 г. – Примеч. сост.], а сама она очень бедствует и посейчас. Галя Мекк в Англии, где работает и воспитывает свою внучку, а Люся умерла.
Тетя Соня Голицына жила сперва у дочери Натуси Вершининой, муж которой устроился управляющим в имении тети, превращенном в совхоз[17 - Ныне Волочаново, шаховского района, Моск. области – Примеч. сост.]. Потом она жила в Москве, и тоже бедствовала. Как-то в газетах я прочитал, что в воздаяние ее заслуг, как учредительнице Высших женских Голицынских курсов, ей была дана в собственность небольшая дачка под Москвой[18 - Неверные сведения, все наоборот – «дачка», имение Воскресенское, была отобрана и в ней поселился М.И. Калинин – Примеч. сост.]. Из детей ее – Боря давно умер (в 1920 г.), Митя с женой, Панчулидзевой, сейчас в Голландии[19 - Неверно – он был в 1937-1945 гг. в ГУЛАГе, на Колыме. – Примеч. сост.], а Гоша развелся с женой и бедствовал в Москве.
Ширинские, родители, жили в Москве с двумя младшими дочерьми, причем Андрей одно время был арестован, долго болел и умер от рака. Существовали они какими-то кустарными изделиями, которые сами выделывали. Сын Аникита был арестован еще в 1918 г., сошел с ума, но поправился, и после этого жил с родителями, пока в 1924 г. не был вновь арестован и сослан в Нарымский край. После этого я о нем больше ничего не слышал[20 - Священник, репрессирован, расстрелян в Томске в 1938 г. – Примеч. сост.]. И Милочка Ширинская, и тетя Соня Голицына умерли уже довольно давно[21 - В 1948 и 1936 гг. – Примеч. сост.].
В Москве жили, наконец, Володя и Лидочка Фраловские, о которых я уже писал. Лидочка, кажется, еще жива.
На этом я пока закончу описывать то, что мне пришлось узнать про родных, частью относящееся и к более позднему времени. И теперь перейду к 1919 году.
В начале этого года генерал Клюев сделал доклад в Русском обществе о Самсоновской операции и о гибели его корпуса. Про себя он говорил мало, но, как говорили находившиеся в Дании бывшие его подчиненные, всего он не договаривал. Лично его упрекали в трусости. Относительно собственно распоряжений его, он был, по-видимому, виноват, главным образом, в том, что выполнил точно приказания Самсонова.
Вскоре после этого у нас происходили разговоры о возможности помочь из Дании Юденичу. К нему ездил в Гельсингфорс Панафидин, и после этого собирал у себя всех, кто мог бы принять в этом деле участие. Из всего этого, однако, ничего не вышло. Денег не собрали, не оказалось и желающих ехать в белую армию. Кстати отмечу, что в Стокгольме Юденич встретил сперва очень осторожное к себе отношение, чему немало способствовали слухи, что за ним стоит Трепов.
Гулькевича (русского посланника в Швеции) очень упрекали в то время за то, что он был близок к эсерам, которых возглавлял тогда в Швеции Филоненко и какой-то Фрумкин. Это обвинение едва ли было верно, но, несомненно, Гулькевич держался выжидательно, дабы не скомпрометировать себя в какой-нибудь авантюре. В Копенгагене мы тогда пришли к выводу, что нам нужно столковаться в деле помощи Юденичу со Стокгольмским русским кружком, и меня попросили съездить туда и повидать, кого следует. 9-го января я и отправился вновь в Швецию, где пробыл два дня. Гулькевич меньше всего говорил про Юденича, и все внимание сосредоточил на помощи нашим военнопленным в Германии, куда он хотел для этого послать М.И. Терещенко и генерала Хольм сена (из этого, впрочем, ничего не вышло за неимением средств).
Потом я побывал у некоего Левинсона-Леви, нового миллионера, инициатора сбора в Стокгольме денег для Юденича. Он рассчитывал собрать несколько миллионов крон, которые дали бы возможность начать дело, но из этого тоже ничего не вышло. У Волкова встретил я Вейсберга, бывшего представителя министра земледелия, а теперь Трепова. Здесь вовсю ругали Гулькевича, и повторились все обвинения об уклоне его далеко влево.
Наконец навестил я графиню М.М. Орлову-Давыдову, у которой был политический салон более умеренного направления, скорее в духе Юденича. Между прочим, должен сказать, что сей генерал оставил после себя впечатление довольно среднее – и среди русских, и среди иностранных дипломатов, от которых он ничего не добился. О помощи Юденичу говорили и в благотворительном комитете, но уже чисто теоретически, ибо ни денег, ни персонала в распоряжении комитета не было.
Более интересно было посещение Феро, участника разных французских предприятий на Юге России, ныне бывшего экономическим советником при французской миссии в Стокгольме. Он упрекал Гулькевича в нерешительности, объясняя этим отчасти неуспех Юденича. Впрочем, он признал в конце, что первые шаги должны были быть сделаны самими русскими, и только тогда можно было рассчитывать на помощь союзников, из чего вытекало, что пока Юденичу трудно на что-нибудь рассчитывать. В заключение Кандауров дал мне еще характеристику положения Гулькевича, которого с разных сторон старались затащить в свой лагерь, от чего он всячески отбояривался. Вместе с тем, однако, Гулькевич не сумел выбрать себе какой-нибудь определенный самостоятельный путь, колебался между направлениями и в результате добился только того, что все его ругали.
В январе были еще сделаны доклады в Русском обществе – Заменом и сыном Безобразова, оба о Киевских событиях. Первый из них, Замен, был у гетмана товарищем министра финансов, второй же – рядовым офицером, эвакуированным немцами и прошедшим, так называемым белыми, «сиденье в Политехникуме». Про рижские события рассказал нам генерал И.Н. Свечин. Он прибыл в Данию с группой других русских, эвакуированных англичанами из Риги перед занятием ее большевиками после разложения немцев. В этот раз в Копенгагене осела новая партия русских, о размещении и устройстве которой тогда усиленно хлопотали и датчане, и русские. Впрочем, большинство этой партий проехало прямо в Англию. В числе оставшихся в Дании был бывший Лифляндский губернатор Звегинцев и его первая жена, давно разведенная с ним. На пароходе англичане поместили их в одну каюту, и потом оба старика говорили, что провели время очень мило.
Обсуждали в Комитете и вопрос о приглашении белых русских на Принцевы острова на конференцию с большевиками, и единодушно отнеслись к нему совершенно отрицательно. Больше всего посвятили мы времени вопросу о внутреннем распорядке в Обществе. Уже раньше выяснилось, что в Общество попали лица весьма нежелательные – частью по их нравственным качествам, частью же по их крайним политическим взглядам, прямо компрометировавшим общество. Теперь же был возбужден вопрос об облегчении доступа в Общество отменой квалифицированного большинства при приеме новых членов. Предложение это прошло, несмотря на возражения Комитета, после чего – сперва Калишевский, Кутайсов и я, а затем и остальные члены Комитета подали в отставку.
На новых выборах никого, кроме Клюева, не выбрали (мы все от баллотировки отказались), после чего на следующем общем собрании было решено ликвидировать самое Общество. Сразу после этого оно было восстановлено, но уже без нежелательных членов, и в Комитет председателем его был избран Лелянов, которого я предложил вместо меня, когда это первоначально было предложено мне. Товарищами председатели выбрали Кутайсова, Веретенникова и Свечина, я же остался только членом Комитета. После этого дела в Обществе пошли вполне спокойно. Был выбран в Обществе и почетный председатель, барон Буксгевден, бывший посланник, пользовавшийся у датчан большим уважением.
В это время я ближе познакомился с генералом Безобразовым, Веретенниковым и Свечиным, на которых на минутку и остановлюсь. Безобразов был типичным старым барином, очень порядочным человеком и хлебосолом, но далеко не светилом. Очень любил он говорить о том, как надо вести экспедицию против Петрограда, и ссылался на план каких-то красносельских маневров, причем для успокоения населения рекомендовал те методы, которые он сам применял в 1905-1906 годах во время беспорядков в Прибалтийском крае. К сожалению, он совершенно не учитывал различия условий, в которых приходилось оперировать ему и Юденичу, на которого он был очень обижен, что тот его записок не принял во внимание. Кстати, свое удаление с фронта он приписывал исключительно интригам и тому, что не дал, чтобы быть оставленным, взятки дежурному генералу Ставки Кондзеровскому.
А.В. Веретенникова я знал еще правоведом, а затем гласным Петербургской городской думы. Теперь он оказался человеком с очень неуживчивым характером, каковым его, впрочем, аттестовали и его сослуживцы по Министерству иностранных дел. Впрочем, в порядочности его никто не сомневался. Свечин, товарищ Безобразова по Лейб-гвардии Гусарскому полку, и позднее Черноморский губернатор, был, наоборот, очень милым человеком, живым и интересным, много видевшем и знавшим. В это время Гришковский познакомил нас с некоторыми документами относительно барона М. Шиллинга и Чаманского, из которых вытекало, что они продолжали оставаться в связи с большевиками. Позднее они оба объяснили мне, что они не могли сделать иначе, опасаясь репрессий против их сослуживцев, помогавших их выезду. Кроме того, Шиллингу ставилось в вину, что он подал союзникам записку, в которой высказывался за независимость наших прибалтийских лимитрофов. Когда я спросил его про это, он объяснил, что считал это необходимым, ибо не видел возможности получить иначе базу для операций против большевиков и верил, что после падения советов сами лимитрофы опять воссоединятся с Россией.
Должен сказать, что в то время отношение к прибалтийским дворянам было в русских кругах, вообще, осторожным, ибо многие из них во главе с членом Гос. Совета и лифляндским губернским предводителем дворянства Рейтерн-Нолькеном приветствовали Вильгельма и присоединение Прибалтики к Германии. Между прочим, мне пришлось тогда поместить в одной из датских газет письмо, в котором я полемизировал со статьями другого члена Гос. Совета барона Р. Р. Розена, в которых он взваливал всю вину за войну на Россию. Другой раз мне пришлось напечатать письмо в опровержение рассказа о начале войны князя Тундутова, ординарца генерала Янушкевича, теперь оказавшегося в Берлине (кажется, вместе с миссией генерала Краснова), давшего здесь очень своеобразное освещение условиям объявления мобилизации. Как мне говорили позднее, человек очень осведомленный, этот астраханский наказной атаман всецело был пешкой в руках немцев, использовавших и его княжеский титул и звание атамана.
После блестящих концертов Рахманинова, дала без всякого успеха концерт M-me Гетц, и с небольшим успехом ансамбль балалаечников, образовавшийся в Хорсереде. Наконец, в январе открылась выставка картин Рериха, по моему мнению, из далеко не лучших его произведений.
В январе имели место две истории, в которых я принимал участие: в одной – в качестве третейского судьи, а в другой – в качестве стороны. Теперь уже не помню, чем была вызвана первая – столкновение между Калишевским и Лаврентьевым. Я принимал в нем участие вместе с Кутайсовым со стороны Калишевского. Мы выработали единогласно формулу примирения, но Калишевский, который считал себя задетым, долго на нее не соглашался, и нам с Кутайсовым пришлось употребить немало усилий, чтобы он ее принял.
Моя история с Гмелиным была сложнее. Еще в декабре я сделал в Комитете заявление о необходимости обсудить вопрос о дальнейшем пребывании в Обществе Гмелина и Любимова, ввиду возводимых на них Калишевским обвинений. Вскоре после этого Гмелин, сам бывший лицеист, обратился к находившимся в Дании лицеистам, прося их обсудить его поведение. Решение их было в пользу Гмелина. Они признали, что бесчестного в его поступках не было. Тогда Гмелин потребовал от меня через секундантов взятия обратно моего заявления и извинений. Согласившись на первое, ввиду постановления лицеистов, от извинений я отказался. Это поставило моих секундантов, Кутайсова и Веретенникова, и секундантов Гмелина – доктора Васильева и лейтенанта Ольховского, в затруднительное положение, ибо в Дании дуэли не разрешаются и подводятся под простое убийство. Поэтому, считая, что к этому инциденту применимы наши военные законы, ибо Гмелин военный, они постановили обратиться к Потоцкому и передать весь вопрос ему. Затруднился и Потоцкий, и признал наиболее правильным передать весь вопрос на разрешение старшего в Дании русского военного, генерала Безобразова, который опросил Гмелина и меня, и признал, что никаких извинений я приносить не должен, ибо я поступил так, исполняя свой общественный долг. Мне лично он сказал, что если бы даже я раньше и не согласился взять мое заявление обратно, то и тогда он был бы на моей стороне.
В начале февраля я около недели прохворал фурункулом, и пришлось даже день или два пролежать. 4-го февраля уехали Калишевские. Когда англичане не дали ему визы в Архангельск, он решил ехать к Колчаку через Францию. Уехали они великолепно, на большом грузовом пароходе, в прекрасных каютах, и до Франции – даром. Там они пробыли довольно долго, ожидая в Марселе отправки их на Дальний Восток. У Колчака генералу не пришлось сыграть роли, сын же его был в артиллерии на фронте. Эвакуировались они после крушения белых в Японию, и затем – в Калифорнию, в Пасадену, где сын кончил Политехникум, а отец служил в этом же Политехникуме уборщиком.
Так как у меня на руках еще оставались, хотя и небольшие, суммы Красного Креста, то я, в связи с инцидентом с Гмелиным, обратился к Мейендорфу, прося миссию обревизовать мою отчетность. Мейендорф от этого уклонялся, и тогда я обратился к Шиллингу, заведовавшему в миссии денежной частью. Его заключение о том, что у меня все денежные дела в порядке, сообщил Комитету. Вскоре после этого весь остаток краснокрестных сумм был мною сдан Чаманскому вместе с моим отчетом о расходах, а расписка Чаманского была мною предъявлена позднее в Красный Крест в Париже вместе с копией отчета.
В феврале в Русском обществе были новые посетители, с которыми были беседы или которые делали доклады: молодой офицер Адлерберг рассказал о псковской эпопее Вандама, «Володин» и сенатор Туган-Барановский (брат известного экономиста и Л.И. Любимовой). Последний много рассказывал про Германию и про русские монархические течения там. В феврале, приехавший из Стокгольма Чаманский сообщил мне, что он решил объявить себя главноуполномоченным Красного Креста по Западной Европе и что на телеграмму по этому поводу в Омск он получил согласие Омского Креста. Я ему не стал препятствовать, ибо у него были большие возможности влиять на иностранцев, чем у меня, начиная с денежных средств.
В конце февраля, после получения из Омска телеграммы от профессора Сапожникова, о которой я уже писал, в миссии было устроено совещание об устройстве экзаменационной комиссии. В нем приняли участие, кроме Васильева и Классена, еще профессор Киевского политехникума Николаев (потом от этого дела отошедший) и преподаватель Попич. Тут же была намечена и программа, по которой будут производиться экзамены.
Как курьез еще отмечу состоявшееся в это же время собрание «русских журналистов», где один из них, некий Троповский, тоже еврей, говоря о Мирной конференции, противопоставлял «русскую демократию» контрреволюционерам – «каким-то Колчакам и Деникиным». Кое-кто ему возражал, но в еще более левом духе, причем говорили большей частью даже не по-русски, а на жаргоне.
В середине марта через Копенгаген проехал принц А.П. Ольденбургский. Он направлялся тогда в Париж с надеждой добиться помощи союзников Юденичу. Не знаю, кто им руководил в его путешествии, но поместился он около порта в какой-то третьеразрядной гостинице, где, как говорили, он находился под постоянным наблюдением левых. Последние, хотя и не были тогда признаны официально, имели уже в Дании целое посольство, во главе которого стоял Суриц. Функционировало и их торговое представительство.
Впервые начались у нас тогда разговоры об «ориентации». Большинство из нас было союзнической ориентации, но среди офицерской молодежи оказалась группа сторонников Германии, обрабатывавшаяся «графами» Кожиными – синим кирасиром и лейтенантом. Впрочем, вскоре они были высланы из Дании, как немецкие агенты. Утверждали, что одно время они работали и на большевиков. Денег у Кожиных было много, и они, угощая и подпаивая молодежь, влияли на нее, пользуясь их монархическими убеждениями и доказывая, что одни немцы за восстановление у нас царской власти. С одним из Кожиных была выслана и его «жена», ранее довольно известная в Петрограде кокотка.
23 марта я выехал в Гаагу. За некоторое время до того наш поверенный в делах в Голландии Бах сообщил циркулярно всем нашим миссиям, что голландское правительство наложило арест на суммы Гаагского отделения Московского Комитета помощи военнопленным, и сам заведующий этим бюро бывший эмигрант Шелгунов (кажется, это был псевдоним) был подвергнут личному задержанию за его большевистское направление. Вместе с тем, Бах запрашивал, нет ли в Европе какого-либо органа, который мог бы добиться передачи белым этих сумм. Обсудив этот вопрос, мы с Чаманским решили, что я поеду в Гаагу и постараюсь вызволить эти деньги. При поддержке Баха визу в Голландию я получил довольно легко, – разрешили мне проезд и немцы, – и, не теряя времени, я двинулся в путь.
Балтийское море еще не было тогда протралено, и посему переправа в Германию производилась лишь засветло. Поэтому приходилось выезжать из Копенгагена вечером и ночевать в дороге, чтобы пароход-паром мог выйти из Гессера в Варнемюнде около 8 часов утра. Все мои спутники были сперва немцы. Несмотря на проигрыш войны, большинство их было настроено весьма шовинистически. Войну вызвала Россия, утверждали они, объявив мобилизацию еще с весны. Проиграна война немцами была только благодаря революции. Теперь мира Германия не подпишет. Больше всего боялись в Германии русских большевиков, со своими же надеялись справиться, если только получат продовольствие. Везде организовывают гражданскую гвардию, армию восстанавливают из добровольцев. В Германии недостает сырья и угля, для перевозки которого нет подвижного состава.
Около 12 часов мы были в Варнемюнде, маленьком купальном городке, сейчас совсем мертвом. Мои спутники все искали здесь рыбы, но напрасно. Я с ними обошел все местечко. Одеты немцы прилично, следов истощения не видать. Много говорили про смертность стариков и детей. Молоко давали только детям до 2 лет, по пол-литра в день. Бледны и худы только молодые мужчины, видимо, бывшие в армии. Лошадей и скота видно очень мало. Способ сообщения только трамвай. Автомобилей почти нет. В Варнемюнде просидели мы до 4-х с половиной часов, почему и зашли в кафе. За стакан чая, стакан шоколада на воде и два куска торта, довольно слабого, взяли 6,5 марок. Здесь давали сахар, чего позднее в Германии я не видел: вероятно, это была контрабанда из Дании или Швеции. Масла давали 50 граммов в неделю, но его можно было купить по повышенной цене. Везде были мешочники, как и в России. И здесь с ними борются, но тоже напрасно.
В поезде на Гамбург было свободно. На проезд нужно особое разрешение. Скорых поездов почти нет. Вагонов с выбитыми стеклами я не видел, но было все-таки очень холодно. В вагонах все шторки оборваны, – говорят, солдатами. Много видно надписей в солдатском вкусе, прежней немецкой чистоты нет. Освещение газовое, но в большинстве купе испорченное, почему едут больше в темноте.
В Гамбурге мы были около полуночи. Устроился я в небольшой гостинице против вокзала, за 7 марок – комната с утренним кофе. Белье бумажное, кроме полотенец, выглаженных, но столь грязных, что вытираться ими было невозможно. Белье все пахло рыбьим жиром. Отопление центральное, но бездействующее. Раздеваться было очень холодно, но спать под двумя перинами было хорошо. Кофе утром – чашка какого-то ersatz’а и немного мармелада, при двух кусках черного хлеба. Город безжизнен, все идут пешком. В окнах магазинов все больше эрзацы. Например, в шикарном магазине – деревянная и соломенная обувь. Много выставлено вещей из шелка и сравнительно недорогих. Зато шерстяные и суконные вещи дороги и их мало.
Выехал я около 10 часов скорым поездом через Бремен и Оснабрюк, где пересел в другой скорый поезд и доехал в нем до пограничной станции Бентхейм, где был немецкий осмотр. По дороге все фабрики сплошь стояли. По железным дорогам товарное движение слабое, везут один уголь. Безработица в стране страшная. В одном Берлине насчитывают их 500.000, получающих пособие в 300 марок в месяц.