Сага о кораблях

– В северо-западном квадранте главной панели ты увидишь синюю прорезь. Вставь в нее кассету, так чтобы стрелка смотрела в сторону центральной красной кнопки. Нажми на синюю клавишу с надписью «пуск», а если сама не ознакомлена с текстом и имеешь необходимый допуск, нажми еще одну клавишу, желтую, с надписью «аудио». И не стой, садись, пожалуйста.

Без малейших эмоций, лишь мимолетно подумав о том, что следовало бы подбодрить Теоду, оказав ей хоть какое-то подобие любезного приема, Хельва наблюдала, как женщина неумело возится с кассетой. Наконец та робко присела на краешек пилотского кресла. Зазвучала запись.

– Икс-Эйч-восемь-три-четыре, вам вместе с психотерапевтом Теодой с Медеи предписывается проследовать к планете в системе Лира-два, Аннигон-четыре, и сделать все возможное для содействия программе реабилитации населения Ван Гога, которое уцелело после космической эпидемии. Срочно! Срочно! Срочно!

Хельва остановила пленку и вызвала Ценком:

– Следует ли понимать, что психотерапевт Теода – мой новый напарник?

– Нет, восемь-три-четыре. Теода не состоит у нас на службе. Замена временно откладывается. Срочно, повторяю, срочно отправляйся к Аннигону.

– Прошу разрешить немедленный взлет.

Хельва автоматически выполнила все до мелочей знакомые процедуры, сопутствующие взлету, и только потом спохватилась: что же она делает?! Ей была ненавистна сама мысль об отлете с Регула. Но приказ получен. В ушах ее еще звучал настойчивый призыв: «Срочно!»

– Все прилегающие территории свободны для взлета. Старт дан. И еще… Икс-Эйч-восемь-три-четыре…

– Слушаю?

– Удачи.

– Принято, – ответила Хельва, игнорируя дружеский, совсем неофициальный тон прощания.

Она быстро объяснила Теоде, как пристегнуться к пилотскому креслу. Проследила за тем, как тонкие пальцы женщины нервно возятся с пряжками. Наконец, убедившись, что во время ускорения Теода будет в целости и сохранности, Хельва рванулась ввысь, но еще долго, до тех пор пока позволяло острое зрение, взгляд ее камер был прикован к удаляющемуся кладбищу базы.

Теперь Хельве было безразлично, с какой скоростью лететь, и скоро она поймала себя на том, что непроизвольно увеличивает ускорение, повинуясь безотчетному желанию поскорее закончить полет и вернуться на Регул – к Дженнану. Взяв себя в руки, она убавила скорость, сверяясь с жизненными показателями Теоды.

– Мы вышли на маршевый режим, – сообщила она женщине, – можно покинуть кресло.

Теода расстегнула ремни и неуверенно поднялась.

– Меня так срочно вызвали, – сказала она, оглядывая свою мятую, несвежую форму, – к тому же я в пути уже целые сутки.

– Каюты расположены позади центрального пилона.

У Хельвы сжалось сердце: она только сейчас поняла, что Теода поселится там, где так недавно жил Дженнан. Не удержавшись, она заглянула в его каюту. Кто-то вынес все личные вещи ее бывшего напарника. Не осталось ни единой мелочи, которая напоминала бы о нем, об их мимолетном счастье. С новой силой на нее нахлынуло одиночество. Как они могли? Когда успели? До чего же это несправедливо. А теперь еще придется терпеть присутствие этой суетливой женщины.

Тем временем Теода вошла в каюту, бросила вещевой мешок на койку и направилась в ванную. Хельва деликатно отключила камеру. Она попробовала убедить себя, что там Дженнан, что это он по-домашнему плещется под душем… Но нет, у новой пассажирки совсем другие повадки.

«Не то, все не то!» – в тоске вскричала Хельва.

Вновь погрузившись в пучину скорби, она лишь через некоторое время осознала, что на корабле стоит полная тишина. Заглянув в каюту, она увидела, что Теода, вытянувшись на спине, забылась глубоким, тяжелым сном вконец измотанного человека. Теперь, во сне, женщина выглядела старше, чем Хельве показалось сначала. И еще, Хельва запоздало поняла: то, что она приняла за суетливость и неумелость, на самом деле было смертельной усталостью. Лицо Теоды изрезали глубокие морщины – следы страданий и переутомления, закрытые глаза обведены темными кругами. Уголки рта опущены – видно, женщине довелось немало пережить. Вот длинные пальцы с закругленными кончиками чуть дрогнули, откликаясь на тревожное сновидение, и Хельва заметила, какие они сильные и чуткие. А на ладонях разглядела странные отметины, следы физической работы, совершенно необъяснимые в век, когда весь ручной труд, как правило, ограничивался нажатием кнопок.

«Дженнан тоже любил работать руками», – выплыло из памяти непрошенное сравнение, и ею снова завладела скорбь.

– Как долго я спала? – прервал воспоминания Хельвы женский голос, и Теода, пошатываясь со сна, вошла в рубку. – И сколько нам еще осталось лететь?

– Ты проспала восемнадцать часов. Судя по маршрутной карте, мы выйдем на орбиту Аннигона через сорок девять часов галактического времени.

– А кухня здесь есть?

– Первая дверь направо.

– Тебе ничего не нужно? – спросила Теода, направляясь на камбуз.

– Все мои потребности удовлетворены на ближайшую сотню лет, – холодно ответила Хельва.

И когда эти слова уже прозвучали, с отчаянием осознала, что ее самую насущную потребность не сможет утолить никто на свете.

– Извини, я так мало знаю о вас, кораблях, – смутилась Теода. – Меня с вами никогда раньше не отправляли, – и она робко улыбнулась.

– Так ты родом с Медеи? – Хельва заставила себя проявить хотя бы подобие любезности. Профессионалы нередко интересуются происхождением своих коллег.

– Да, с Медеи, – ответила Теода.

И сразу же начала без особой надобности перебирать банки с консервами, со стуком ставя их на стол. Такая реакция позволяла сделать вывод о неком внутреннем разладе или тяжелых воспоминаниях, но Хельва не могла припомнить ничего особенного, связанного с Медеей, поэтому оставалось предположить, что все дело в каких-то личных переживаниях.

– Я, конечно, и раньше видела корабли твоего типа. У нас, жителей Медеи, есть свои причины относиться к вам с благодарностью, но сама я ни разу не была у вас на борту, – сбивчиво говорила Теода.

Взгляд ее беспокойно блуждал по коробкам и банкам, заполнявшим шкафы камбуза, она суетливо переставляла их, изучая содержимое полок.

– Тебе нравится твоя работа? Она должна приносить огромное удовлетворение.

Эти вполне невинные слова, как раскаленные угли, упали на незажившую рану Хельвы. Она поспешно заговорила, стараясь не дать собеседнице повода выдать очередную, столь же болезненную любезность.

– Я служу не так давно. Тебе как врачу должно быть известно о нашем происхождении.

– Ну да, разумеется. Врожденное уродство. – Теода смутилась, как будто затронула какую-то неприличную тему. – И все-таки, по-моему, это ужасно. Ведь у тебя не было никакого выбора, – гневно выпалила она.

Внезапно Хельва ощутила огромное превосходство.

– На начальном этапе, пожалуй, не было. Но теперь мне было бы очень трудно отказаться от стремительных бросков через космос и удовольствоваться ходьбой.

Услышав, как пренебрежительно Хельва произнесла последнее слово, женщина вспыхнула.

– Предоставлю это тому, кто станет моим «мускулом», – бросила Хельва и внутренне сжалась, снова вспомнив Дженнана.

– Я недавно слышала об одном из ваших кораблей – о том, который поет, – сказала Теода.

– Да, я тоже слышала, – уныло отозвалась Хельва. Неужели ей постоянно будут напоминать о ее утрате?!

– Сколько лет вы живете?

– Сколько захотим.

– То есть… Я хотела спросить, какой корабль самый старший?

– Один из двухсотых до сих пор состоит на службе.

– Значит, ты еще совсем молода – ведь ты из восьмисотых.

– Да.

– А вот я, – проговорила Теода, устремив отсутствующий взгляд на зажатую в руке пустую банку, – я уже совсем старуха, и мой конец близок.

В ее голосе не прозвучало ни сожаления, ни даже смирения.

Только сейчас до Хельвы дошло, что в этой душе тоже таится глубокая печаль, обреченно отсчитывающая дни и часы.

– Сколько осталось до выхода на орбиту?

– Сорок семь часов.

– Пора браться за дело, – Теода резко повернулась и отправилась в каюту, где, порывшись в мешке, достала видеокассету и проектор.

– В чем проблема? – вежливо поинтересовалась Хельва.

– На Ван Гог в созвездии Лира-два нагрянула космическая эпидемия, и симптомы ее очень похожи на ту болезнь, которая поразила Медею сто двадцать пять лет назад, – пояснила Теода.

Внезапно Хельва поняла, где Теода могла видеть корабли миров. Она навела увеличение на лицо женщины и увидела сетку микроскопических морщин – свидетельство преклонного возраста. Сомнений нет: Теода жила на Медее, когда там разразилась космическая эпидемия. Хельва вспомнила, что мор обрушился на густонаселенные районы и за считаные дня свирепым ураганом пронесся по всей планете. Его натиск был так стремителен, а потери столь высоки, что часто медики, теряя силы, валились рядом с теми, кого выхаживали. Но некоторых болезнь не тронула, а почему – никто не знал. Переносимые по воздуху споры – возбудители заболевания поражали не только людей, но и животных. И вдруг эпидемия отступила – так же внезапно, как появилась, словно почувствовав, что силы галактического содружества, грозящие укротить ее неистовство, уже на пути к планете. Всего за неделю Медея опустела. Немногие уцелевшие – и те, у кого хватило сил перенести изнурительную лихорадку, и те, кто по неизвестным причинам оказался к ней невосприимчив, – посвятили жизнь поискам источника беды или ее причины, лекарства или вакцины.

Проведя быстрый ассоциативный поиск в своей обширной памяти, Хельва выяснила, что было еще семь волн эпидемии, правда другого вида, но столь же неожиданных и необъяснимых, и некоторым планетам удалось оказать более успешное сопротивление, чем тогда, на Медее. А самая опустошительная из всех зарегистрированных обрушилась на планету Клематис и унесла девяносто три процента человеческих жизней еще до того, как подоспела помощь. После этого на Клематисе был установлен вечный карантин. «Все равно что запереть конюшню, даже не попытавшись отыскать пропавших лошадей», – подумала Хельва.

– Наверное, тогда, на Медее, ты получила большой опыт и теперь сможешь помочь пострадавшим на Ван Гоге?

– Затем меня туда и направили, – вздрогнув, выговорила Теода.

Она так поспешно схватилась за проектор, что Хельва поняла: дальнейшие расспросы сейчас неуместны. И еще она поняла, что, несмотря на долгую жизнь за плечами, Теода все еще болезненно откликается на некоторые словесные ассоциации. Она и сама не могла представить, что когда-нибудь, через века, перестанет испытывать боль при упоминании имени Дженнана.

Аннигон показался на экранах, когда бортовой хронометр отмерил ровно шестьдесят семь часов полета, и сразу же Хельве пришлось отвечать на карантинное предупреждение орбитальной станции.

– У тебя на борту присутствует психотерапевт Теода? – последовал вопрос, едва Хельва успела назваться.

– Да.

– Садись как можно ближе к больничному городку Эрфар. Там нет своей посадочной площадки, поэтому для тебя подготовили ближайшее поле. Ты сможешь свести до минимума выделение вредных выбросов?

Хельва сухо заверила, что сумеет совершить посадку, соблюдая все необходимые меры предосторожности. Получив координаты, она без особого труда опустилась на указанный ей клочок земли. Пыльная белая дорога вела к вытянутому скоплению белых зданий, прорезанных длинными рядами окон. Оно находилось на расстоянии в полкилометра. Вскоре оттуда выехал наземный транспорт.

– Теода, – обратилась к женщине Хельва, пока они ожидали машину, – в ящике под панелью управления ты найдешь маленькую серую клипсу. Прикрепи ее к своей одежде – и ты сможешь поддерживать со мной постоянную связь. А если повернешь верхнюю часть клипсы по часовой стрелке, связь будет двусторонней. Мне хотелось бы помочь тебе, если возникнут какие-нибудь затруднения.

– Да, конечно, благодарю.

– Если повернуть нижнюю половинку, я смогу увидеть, что происходит вокруг, правда в небольшом радиусе.

– Отлично придумано, – рассеянно пробормотала Теода и, повертев клипсу в руках, закрепила ее на куртке.

Машина подъехала и остановилась. Теода помахала сверху ее пассажирам и вошла в лифт.

– Хельва, большое тебе спасибо за путешествие. Прошу меня извинить – я неважный компаньон.

– Я тоже. Желаю удачи.

Лифт пошел вниз, и Хельва подумала, что они обе сказали неправду. Они составили отличную компанию, каждая была замкнута в скорлупу собственного горя. Раньше ей как-то не приходило в голову, что страдание – нередкий гость во вселенной и что едва ли она одна пережила трагедию, не сумев спасти любимого человека. Все другие корабли, ее собратья, имели такой же печальный опыт, однако продолжали нести службу.

– Прошу разрешения подняться на борт, – раздался чей-то хриплый голос у подножия лифта.

– Прошу назваться.

– Онро, майор медицинской службы, откомандирован базой Регула. Мне необходимо воспользоваться экстренной связью.

– Разрешаю, – ответила Хельва, быстро отыскав его имя в списке личного состава медицинской службы.

Офицер Онро ввалился в шлюз, кратко отсалютовал в направлении центрального пилона, плюхнулся в пилотское кресло и хлопнул по кнопке вызова.

– Не найдется ли у тебя мало-мальски приличного кофе? – просипел он и, стремительно крутанувшись в кресле, устремился на камбуз.

– Будьте как дома, – пробормотала Хельва, не готовая к такому бурному проявлению энергии после нескольких дней, проведенных в обществе Теоды.

Едва не свернув плечом дверной косяк, Онро ворвался на камбуз и принялся рыться в шкафах.

– Кофе, скорее всего, находится на своем обычном месте – на третьей полке шкафа, который стоит по правую руку от вас, – сухо заметила Хельва. – О, прошу прощения, контейнер свалился на пол.

Онро поднял емкость с кофе, умудрившись весьма ощутимо стукнуться головой о дверцу шкафа, которую он оставил открытой. Но потока брани, который Хельва ожидала услышать, не последовало. Посетитель осторожно, с терпением, свидетельствующим о редкой выдержке, притворил дверцу, вскрыл герметичную оболочку, проследовал обратно в рубку, где, усевшись в кресло и, глотая разогревшийся дымящийся кофе, стал наблюдать, как активируется шкала экстренной связи. Понемногу напряжение стало отпускать его.

– Все мы жертвы собственных привычек, правда, Икс-Эйч-восемь-три-четыре? Я мечтал о чашке кофе восемнадцать дней и ночей напролет. От пойла, которое здесь, на этом богом забытом шарике, используют взамен, меня только ко сну клонит. Правда, кофе действует не так сильно, как бензедрин, но зато менее вреден для организма. А вот и они. Могу поклясться, что с каждым разом эту чертову связь приходится ждать все дольше.

– Говорит Регул, Центральная база.

– Докладывает Икс-Эйч-восемь-три-четыре, – провозгласил Онро.

– Кто? – от удивления голос утратил всю свою официальность.

– Онро на связи.

– Ясно, сэр, не сразу узнал ваш голос.

– А ты что думал, это Хельва простудилась?

– Нет, сэр, я так не подумал.

– Ладно, поболтали, и будет. Теперь введи данные в компьютер, и пусть он как следует пошевелит мозгами. А то я слишком устал. И сам проверь, что там навводили. В последнее время мне приходилось слишком мало спать.

Он повернулся к Хельве.

– Как тебе это понравится – впервые за три галактических года попасть домой и угодить в самый разгар эпидемии! Надеюсь, мне хотя бы продлят отпуск.

Онро снова повернулся к рации.

– Вот, мусор для машины, – он отправил данные. – А теперь словесное резюме. «Заболевание не удалось идентифицировать по шкале Орсона ни как известный вирус, ни как его видоизменение. У всесторонне проверенных пациентов, признанных абсолютно здоровыми, клинические симптомы могут развиться за десять часов: полное исчезновение мышечного контроля, сильный жар, острые боли в спине через три дня. Смерть наступает от: во-первых, кровоизлияния в мозг, во-вторых, остановки сердца, в-третьих, легочного коллапса, в-четвертых, удушья или, в случае запоздалого оказания медицинской помощи, в-пятых, истощения. Все выжившие страдают полным отсутствием мышечной координации. Показатель повреждения мозга отрицательный. Но они ничем не лучше трупов».

– Интеллект страдает? – спросил Ценком.

– Невозможно сказать ничего определенного, остается только надеяться, что, как и в большинстве подобных случаев, изменения в мозгу не затрагивают интеллект.

– Ведь знатная леди и Джуди О’Греди во всем остальном равны, – пробормотала Хельва.

Из сказанного медиком она сделала вывод, что телам, перенесшим эпидемию, повезло все же больше, чем ее собственному, наделенному врожденными увечьями.

– Наша бронированная подружка ближе к истине, чем она сама подозревает, – хохотнул Онро. – Если не считать младенцев, нет ни единого человека, которому не было бы лучше прямо сейчас попасть в капсулу. Все равно в том состоянии, в котором бедняги находятся, они ни на что не годятся.

– Будете дожидаться ответа? – осведомился Ценком.

– Смотря сколько времени.

– Вполне успеете вздремнуть, – предупредительно заметила Хельва. – Пока они разберутся с вашим рапортом, – добавила она, одновременно направляя Ценкому личный сигнал тревоги.

– Только недолго, майор Онро, – вставил Ценком.

– Онро, вы так свернете себе шею, – заметила Хельва, увидев, что он вытянул длинные ноги и, поерзав в пилотском кресле, собрался задремать. – Можете воспользоваться койкой пилота. Я разбужу вас, как только придет ответ.

– Да уж, милочка, не забудь, а то отвинчу твою смотровую панель, – пригрозил Онро и, пошатываясь, как пьяный, побрел в каюту.

– Постараюсь.

Хельва проследила, как он два раза глубоко вздохнул и провалился в сон.

И сразу же включилась связь с Теодой – слуховая и зрительная. Вот Теода стоит, склонившись над постелью. Ее сильные пальцы ласково поглаживают неподвижное тело лежащей женщины. Расслабленные мышцы, полное отсутствие рефлексов, одутловатое лицо, невидящие глаза, отвисшая челюсть; на какое-то мгновение шейные мышцы напряглись, и из горла больной вырвался невнятный стон.

– Мы не можем обнаружить реакции даже на самые сильные раздражители, – произнес голос, обладателя которого Хельва не могла видеть. – Возможно, пациентка как-то реагирует на боль, но полной уверенности у нас нет. Даже если она нас понимает, то не может подать знак.

Хельва заметила, что полузакрытые веки женщины еле заметно дрогнули вниз, потом вверх. Не укрылся от нее и легчайший трепет ноздрей. Она надеялась, что Теода тоже это отметила, но решила проверить.

– Теода, – сказала она тихо, стараясь не испугать женщину.

И все же та вздрогнула от неожиданности.

– Это ты, Хельва?

– Насколько мне позволяет мое ограниченное зрение, я сумела разглядеть дрожание век и трепет ноздрей. Если паралич протекает в такой острой форме, как мне стало известно из донесения майора Онро, эти чуть заметные подергивания, возможно, являются единственными мышечными сокращениями, сохранившимися у пациентки. Попроси, пожалуйста, одного из твоих спутников понаблюдать за правым глазом, второго за левым, а ты сама сосредоточь внимание на ноздрях. Объясните больной, какие знаки ей следует подавать, и посмотрите, поймет ли она вас.

– Это что – корабль? – недовольно осведомился невидимый спутник Теоды.

– Да, Икс-Эйч-восемь-три-четыре, это она доставила меня сюда. Только Хельва не что, а кто.

– Вот как, – последовал пренебрежительный ответ. – Корабль, который поет? Только мне казалось, что его инициалы Джей-Эйч или Джи-Эйч.

– Давайте попробуем сделать то, что предлагает Хельва, – перебила его Теода. – Ее зрение гораздо острее нашего, а способность сосредоточиваться неизмеримо выше.

Обращаясь к пациентке, она тихо и отчетливо произнесла:

– Если вы меня слышите, постарайтесь, пожалуйста, опустить правое веко.

На протяжение секунды, показавшейся всем столетием, никакого движения не последовало. Потом медленно-медленно, словно преодолевая чудовищное сопротивление, правое веко опустилось на долю миллиметра.

– Чтобы мы могли быть уверены, что это движение – сознательное, я прошу вас постараться дважды расширить ноздри.

Снова прошло время, и вот Хельва уловила слабое движение ноздрей. Она заметила еще кое-что, куда более важное, – бисеринки пота, выступившие на лбу и верхней губе больной, и сразу же привлекала к ним остальных.

– Каких колоссальных усилий это, видимо, стоило несчастному, попавшему в заточение разуму, – с бесконечным состраданием проговорила Теода. Ее рука с закругленными пальцами мягко легла на влажный лоб женщины. – А теперь отдыхайте, милая. Мы больше не будем вас мучить, но знайте: у нас появилась надежда.

Только Хельва заметила, как бессильно поникли и почти сразу же распрямились плечи Теоды, когда она направилась к соседней койке.

Хельва сопровождала Теоду на всем протяжении обхода – из женского отделения в мужское, а оттуда в детское и даже в бокс для младенцев. Эпидемия не пощадила ни старых, ни малых – даже малыши, которым было несколько недель от роду, стали ее жертвами.

– Можно лишь надеяться, что чем моложе больной и чем более упруги его ткани, тем выше шанс, что функции восстановятся, – заметил один из провожатых Теоды.

Хельва уловила часть его жеста – он обвел рукой отделение, в котором стояло пятьдесят кроваток с неподвижно застывшими в них младенцами.

Теода нагнулась и взяла на руки крошечного трехмесячного малыша, розового и белокурого. Тельце у него было упитанное, цвет кожи свежий. Ловким движением женщина оттянула грудную складку и сильно ущипнула. Глаза младенца расширились, ротик приоткрылся, издав слабый писк.

Теода быстро прижала малыша к груди и стала покачивать, как бы извиняясь за то, что сделала ему больно. И хотя одеяло приглушало звук и ограничивало видимость, Хельва успела увидеть и понять то же, что и Теода.

Пока Теода укачивала младенца, до Хельвы долетали только обрывки разгоревшегося спора. Но вот прежний уровень видимости и слышимости вернулся к ней. Теода положила ребенка на живот и стала осторожно сгибать и разгибать его ручки и ножки, подражая тем беспорядочным подергиваниям, которые предвещают начало первых самостоятельных движений.

– И так мы будем работать с каждым ребенком, с каждым больным – по часу утром и вечером. Если возникнет потребность, мы мобилизуем всех взрослых и всех сознательных подростков на Аннигоне, и они станут нашими помощниками. Если мы хотим достучаться до мозга, восстановить связь между разумом и нервной системой, нам придется восстанавливать функцию мозговых центров с самого начала деятельности мозга. Нужно спешить. Эти несчастные и так слишком долго ждут, чтобы их освободили из кошмарного заключения.

– Но… но как, доктор Теода, вы можете обосновать свои выводы? Вы же сами согласились, что данный случай имеет меньше сходства с эпидемией на Медее, чем считалось первоначально.

– Пока я не могу дать вам никаких обоснований. Да и к чему это? Весь мой опыт подсказывает, что я права.

– Опыт? Вы, наверное, хотели сказать «интуиция»? – неодобрительно изрек чиновник. – Но не можем же мы, доверившись интуиции одной женщины, отвлекать занятых людей от их дел…

– Разве вы не видели испарины на лице той женщины? Не поняли, какого усилия ей стоило всего лишь опустить веко? – набросилась на него Теода. – Так неужели после этого какие-то усилия с нашей стороны могут показаться вам слишком большими?

– Зачем столько эмоций? – вспылил чиновник. – Разве Аннигон не приютил у себя переживших эпидемию, невзирая на опасность стать жертвой того же вируса?..

– Не надо, – решительно заявила Теода. – Прежде чем приблизиться к Ван Гогу, ваши корабли убедились, что эпидемия миновала. Но это к делу не относится. Я возвращаюсь на корабль и немедленно свяжусь с Ценкомом. И вы получите и обоснование, и подтверждение в аккуратнейшей компьютерной распечатке.

Она резко повернулась, и Хельва увидела почтительно застывших поодаль медсестер.

– Но прошу тех из вас, кто любит детей и доверяет женской интуиции: делайте то, что я вам показала, независимо от того, будет получено подтверждение или нет. Терять все равно нечего, а живых нужно спасать.

Теода стремительно покинула больницу, не обращая внимания на жалобы и отговорки чиновников. Она забралась в машину и велела возвращаться на корабль. Услышав ее звенящий от бессильной ярости голос, водитель счел за лучшее обойтись без разговоров. Хельва видела, как сильные пальцы женщины, ни на миг не останавливаясь, беспокойно шевелятся – то судорожно сжимаются, то беспомощно вытягиваются, то теребят застежку куртки. Словно почувствовав ее взгляд, Теода резко оборвала связь.

Нимало не смутившись, Хельва переключилась на наружные камеры, которые давали более широкий обзор, и поймала в фокус приближающуюся машину. Экипаж высадил пассажирку и уехал. Но Теода не спешила входить в лифт. Ограниченная неудобным углом зрения, Хельва могла только наблюдать, как женщина ходит взад-вперед.