Соболево. Книга первая

Ксения на миг остановилась, растерянно посмотрев на отца. Егор знал, что его дочь действительно верит в то, что всё происходящее в деревне – просто представление. Затянувшаяся шутка одного умелого артиста, благодаря которой он взял под контроль всю деревню и отказался останавливаться на этом. Осознав наивную веру дочери, он расстроился ещё больше, спрятав лицо в ладони. Дочь взбесилась еще больше. Останавливаться она не собиралась. От отчаяния старик упал в кресло, спрятав лицо в ладонях. Ему нужно было продумать его последний удар, понять, как он может остановить ее прямо сейчас.

– В деревне все уважают тех, кто носит их форму, – неумело надавила на авторитет отца девушка, – которую когда-то, между прочим, носил и ты, – она ткнула в него пальцем, но Егор этого не видел, – Тебя до сих пор за неё и уважают, хоть ты и изгой.

Егор показал лицо из-за ладоней, подняв брови. Ксения встретилась с ним взглядом и поняла, что сказала лишнего. Она повертела головой, в очередной раз отмахиваясь. Она всегда так делала, когда что-то шло вразрез с ее представлениями.

– Меня уважают не за мундир, доченька. Как вообще кого-то можно уважать за то, что он носит? Ты головой-то думаешь хоть иногда? Меня уважают за то, что я из себя представляю. За то, чем занимаюсь, а не за то, что я когда-то носил мундир Наблюдателя, – всё это вырвалось у него на повышенных тонах, и Ксения, не успев дослушать и половины, закатила глаза и отвернулась, застегивая чемодан.

– Ну давай, наори ещё на меня перед переездом, самое время! – прошипела Ксения, нажимая на спрятанную глубоко в подсознании отца кнопку с надписью "чувство вины".

Отец вздохнул, сложил руки на груди и пробубнил в ответ:

– Виноватить будешь своих молокососов безмозглых, на меня такое не действует. Я ору потому, что порой мне кажется, что и ты от них не так далеко ушла. И возраст тебе мешает меня послушать. Была б ты парнем, я б тебе уже задницу надрал!.. – он показал дочери кулак.

– А что слушать? Давай послушаю, – вызывающе сказала Ксения, уселась на кресло и, подражая отцу, сложила руки на груди.

– Послушай, послушай. Тебе же дед не говорил, чем тебе придется там заниматься? А если и говорил, то не правду. Или ты согласилась, что за его идеи ты готова убивать? О-о-о, – прорычал он, заметив реакцию дочери – её глаза округлились – и продолжил, – что, разве нет? За своих мальчишек в форме ты готова убивать? Людей свинцом шпиговать-дырявить готова? За тряпку эту, которую ты формой называешь?!

Егору показалось, что он ударил по нужной струне, когда глаза Ксении от удивления раскрылись шире обычного. Тогда он, уцепившись за эту ниточку, начал тянуть её изо всех сил.

– Что такое? Не говорил? Так я тебе скажу. Я поэтому свой мундир и снял, что надоело с руками по локоть в крови ходить. Меня не слушаешь – у Димки спроси, скольких людей он кончил уже за свою короткую службу!

– Тебя за бунт звания лишили, – вставила она, – знаю я эту историю. Пошёл против деда, власти наверное захотелось, – едко ввинтила она, зная, что отцу станет жутко неприятно услышать это.

– Бунт начался с того, что я отказался снова топить людей заживо!.. Я всё время пытаюсь тебе объяснить, но ты не слушаешь меня, как будто я тут сказки сочиняю. Это не игра, понимаешь?! Не фикция, не… Как ты там говоришь?

– Мистификация, – пробубнила под нос Ксения.

– Не мистификация! Всё устроено так, что когда ты спустишься вниз, назад дороги уже не будет! – Егор раскраснелся и стал срываться на крик в полный голос, – Ты можешь не верить сейчас и отрицать то, что на самом деле здесь делается, но когда ты спустишься, Ксюш, ты всё осознаешь! Только будет уже поздно!.. Понимаешь? Поздно! Всё!

Ксения как будто в лице переменилась. На миг Егору показалось, что у него получилось. У него наконец получилось её переубедить! Но потом, в одно мгновение, она не смогла сдержать улыбку и высунула кончик языка сквозь губы. Егор махнул рукой, рыча что-то на русском матерном и отвернулся, уставившись на рамку с фотографиями из прошлых лет. Там, на одной из них, он как всегда разглядел свою жену, стоящую с ним в обнимку. На руках у него Ксюшка, ещё совсем маленькая, только-только полгода исполнилось. Ещё не ходит, не говорит, и не принимает глупых решений. Сейчас ей почти восемнадцать. Пойди, объясни ей что-нибудь. Всё без толку.

– Была бы ты здесь, с нами, – подумал Егор, – Ты бы всё объяснила. Да и не пришлось бы. Глядя на тебя, она поняла бы всё сама. Нас бы уже и не было здесь.

Егор вдруг почувствовал, как руки дочери обвивают его туловище. Ксения прижалась к его спине всем телом, тяжело вздохнула и стала ждать, пока отец оттает.

– Вон, посмотри на нее, – мысленно сказал он фотографии жены, – манипуляция на манипуляции. Как так выходит, что использует она их так часто, но не может сообразить, что сама же является жертвой другого манипулятора?..

Егор повернулся, взял дочь за плечи и посмотрел ей в глаза.

– Спасибо, пап, что обо мне заботишься. Но я хочу вырасти. Я хочу увидеть что-то кроме Лисьей Норы, Соболево и леса вокруг. Дед дал слово, что служба будет простой, и продвижение по службе будет быстрым. Мне точно никого не придётся убивать. Точно.

– Ложь, – сказал Егор Викторович, поцеловав дочь в макушку, и ушёл, – чистая ложь. Настанет день, когда ты придёшь ко мне, а у тебя внутри, – он ткнул ей пальцем в рёбра, за которыми пряталось сердце, – вместо всей твоей теплоты, всей твоей жизни, будет одна только пустота. Вот увидишь!

Холодная комната в стиле монашеской кельи стала новым домом для Ксении. Она находилась глубоко под местной церковью, среди бесконечной сети катакомб, выстроенных здесь за десятилетия существования Ордена. Ксения находилась так глубоко, что ей теперь казалось, что она где-то за пределами деревни, возможно под озером на южной окраине или даже под лесом, окружающим деревню со всех сторон. В углу, в нише с воздуховодом, тихо потрескивали дрова – это был единственный способ обогреть комнату.

– Наверное поэтому от них постоянно несёт кострами, – пробормотала Ксения, нюхая свою одежду, – Ничего, немного потерпеть можно. Дед сказал, что через недельку-другую к ней в келью заведут общее отопление от котельной. Такую привилегию, по рассказам отца, имеют немногие. Можно ведь, да? – она посмотрела в зеркало, стоящее на столе и сама же себе ответила, – Да.

Мысли о запахе костров напомнили ей о том, как в детстве детишки шарахались от солдат Ордена и особенно от наблюдателей, воображая, будто они сжигают людей заживо на кострах. Такие в Соболево у детишек игры. В этих играх Ксения часто была водой, ведь ее отец был наблюдателем, и пусть он не жил под землёй, но проводил там много времени. Благодаря этому от него пахло костром не меньше.

Ей было непривычно и тесно в "ящике" под землей. Здесь не было окон, и из-за этого она чувствовала себя неуютно и даже жутко, и поэтому не могла понять, из-за чего по её телу то и дело бегают мурашки – из-за страха или из-за холода. Скорее всего из-за того и другого в совокупности. Было и ещё кое-что…

Она уже закончила развешивать вещи в шкафчик, когда взгляд её скользнул вниз, на стол, затем правее, за подсвечник и к самому краю. Туда, где лежало ее собственное оружие. Ксения медленно подошла к столу. Холодный и пугающий, черный пистолет был обернут в кобуру из коричневой кожи.

– Зачем мне оружие? – вспомнила она вопрос, который задала оружейнику. В ее памяти голос зазвучал растерянно.

– Зачем? Обычно его используют в трёх случаях, Ксения Егоровна. Первый – это когда тебе кого-то надо напугать, или просто заставить делать то, что тебе нужно. Некоторые люди, вроде твоего отца или брата, в таких случаях могут обойтись без пистолета, – он тогда ещё хохотнул как-то странно, кровожадно, что ли, видимо, припомнив какой-то случай, – Второй – когда нужно разрядить обстановку. Если все вокруг на взводе, спорят, а может быть уже и морды друг другу месят, берёшь пистолет, направляешь ствол в небо и жмёшь курок разок-другой. Обычно все остывают мгновенно. Ну и третий. Это когда тебе придётся в кого-нибудь выстрелить, если первые два метода не сработают. Мой тебе совет, а я знаю, о чём говорю, Ксения Егоровна: если понимаешь, что стрелять нужно наповал, не сомневайся, бей наповал; но если видишь, что можно обойтись ранением, бей по ногам. Не бери на себя лишнее. Поняла? – и он вручил ей свеженький ТТ, спрятанный в кожаную кобуру тёмно-коричневого цвета.

– Но дед… Магистр заверил меня, что мне не придётся ни в кого стрелять, – возразила она.

На эти слова оружейник только посмеялся, сопя переломанным носом. Сейчас, когда пистолет лежал перед ней, прямо на её столе, она не ощущала чувства защищенности. Тревога – вот что владело ей сейчас. Всё-таки, с оружием лучше, чем без него. Ей, быть может, и не придётся ни в кого стрелять. Но что если кто-то решит выстрелить в неё? Ксения помотала головой, отгоняя дурные мысли, и вскоре вернулась к своим делам.

Покончив с ними, она собиралась пройтись по коридорам подземелья. Показываться на людях в черт знает каком виде он не хотела, поэтому села за стол и взялась за расческу. Стрелки часов приближались к одиннадцати, а в полночь она должна была быть готова: дед пообещал отправить за ней человека. Глядя на себя в зеркало, она расчесывала золотистые волосы и с радостью думала о том, что ей больше не придется вытирать полы в Норе, убирать недоеденную еду, мыть посуду дни напролёт и оттирать рвоту с пола. Особенно она была рада последнему. И пусть обычно отец заставлял убирать рвотные массы тех, из кого они вышли, всё же иногда этот кто-то был просто не в состоянии это сделать.

– Пускай наймет себе кого-нибудь другого, я больше рвоту вытирать не буду, – она кивнула своему отражению, – Вот сто процентов ведь мальчишку найдёт какого-нибудь. После меня ему вряд ли захочется иметь дело с девчонкой. Хотя, у нас половина деревни дурочек. Захочет – найдёт.

В тусклом огне свечи ее отражение, на которое она всё это время пристально смотрела, начало расплываться и меняться. Ксении уже казалось, будто оно и правда ей отвечает. Она зажмурила глаза и открыла их снова, но на смену размытому отражению пришли цветные пятна. К моменту, когда она наконец проморгалась, тишина, которую она старательно разбавляла разговорами с самой собой, разрослась до невообразимых масштабов. Зазвенело в ушах. Ксения снова почувствовала себя неуютно.

– Главное, чтоб не я, – наконец продолжила она, – Пусть хоть… – она оборвала свой монолог на полуслове и прислушалась.

Она и не была до конца уверена, но ей показалось, будто бы до ее ушей донесся шорох. Такой странный и как будто нарушенный был этот шорох. Словно сотню раз отразившись эхом от стен катакомб, он из последних усилий тянулся до ее слуха. Она повернулась к двери, прищурилась и замерла: свет, до того сочившийся из-под двери в келью, потух. Нарастающая снова тишина начала пугать. Ксения даже дышать перестала, чтобы как следует прислушаться. Шорох, разбитый на осколки эхом, повторился вновь, а потом снова, и снова, и снова, и с каждым разом чуточку громче, чем раньше. По коже побежали мурашки. Теперь-то Ксения точно убедилась, что ей не слышится. Вслушиваясь в темноту, она заметила не только пугающие шорохи, но и то, что звук шагов, принадлежащий патрульным, пропал. Они ходили туда-сюда день и ночь и успели порядком ей надоесть, но теперь просто исчезли, будто по волшебству. А ещё… Келья Ксении была утоплена в стену длинного коридора, и выйдя наружу, она могла пойти налево или направо, а теперь ей казалось, пусть она и понимала, что ощущение могло быть обманчивым, что шаркающие шаги доносятся до нее с противоположной стороны и очень издалека. Шаги сбитые, неровные, неправильные.

Сквозь щель под дверью начал проглядывать белый свет, совсем не похожий на тот, что был в коридоре. Ни у кого из патрульных она не видела электрических фонарей, способных источать такой яркий, белый свет.

Кто же это?

В голове заметались панические мысли, перебивая друг друга, но одна была самой громкой и звучала голосом оружейника: если понимаешь, что стрелять нужно наповал – не сомневайся, бей наповал.

Через секунду свет стал настолько ярким, что сама собой пришла уверенность в том, что его источник вплотную приблизился к двери. Догадку подтвердил глухой удар в дверь.

– Если это часовой, он бы постучал и назвался. Это не они. Это точно не они, – она дрожащими руками, не сводя глаз с двери, начала искать рукой кобуру, лежащую на столе.

Снова удар. И ещё один. И каждый сильнее предыдущего.

– Да что ж такое то, – уже вслух прорычала она, наконец ухватив кобуру – осталось только открыть ее и достать пистолет.

С ужасом для себя Ксения поняла, что не умеет пользоваться оружием.

Удар!.. И дверь распахнулась. Старый засов, держащий её закрытой, не выдержал и вылетел вместе с гвоздями. В келью ввалилось нечто, похожее на человека. Оно было покрыто облаком белого дыма. Ксения так быстро, как только могла, выдернула пистолет, судорожно перезарядила его так, как перезаряжал его отец, собираясь на смену, и направила на человекоподобное существо.

– Стоять! – еле слышно выдавила она из груди, сжавшейся от страха, и тут же нажала на курок, но ничего не произошло.

Нечто, ворвавшееся к ней, упёрлось руками в пол, переваливаясь со спины на бок, а затем и на живот. Оно медленно поднялось на ноги и выпрямилось в полный рост. Ксения, вжавшись в стену, казалась сама себе крошечной и беззащитной, глядя на него. Но у неё было оружие! Она нащупала предохранитель и щелкнула им. Пока она делала это, нечто смотрело на неё краснющими, опухшими глазами, и уже было готово кинуться на неё, но за миг до этого рывка, за миг до конца, раздался выстрел. От оглушительного хлопка у неё едва не остановилось сердце. Отдача была настолько неожиданной, что руки Ксении не удержали оружие. Пистолет упал на пол, глухо стукнувшись об выстланный деревом пол. Существо упало сразу после того, как упал пистолет. Оно сжалось и застонало.

– Попала! – пронеслось у неё в голове.

Наконец выйдя из оцепенения, встала на ноги и подбежала к двери, чтобы позвать на помощь, но увиденное ввело её в ступор: там, в дверном проеме, сразу напротив, раньше была стена с лампой. Теперь же она видела длинный коридор из белого камня, заполненный плотной белой пылью. Тоннель уходил далеко вперед, и ей казалось, что тьма, поселившаяся в нём, живая. Живая и голодная. Она буквально почувствовала, как что-то тянется к ней и манит, манит к себе, хочет окутать, хочет поглотить. Волосы на её руках встали дыбом, и, позабыв о том, что существо, напавшее на неё, всё ещё рядом, Ксения с силой захлопнула дверь, подперев её спиной. Ноги у неё тряслись от ужаса, стоять на них она больше не могла, поэтому сползла на пол, слушая, как подстреленное нечто корчится из последних сил, с каждым разом всё слабея и слабея, пока, наконец, не затихло совсем.

Снова воцарилась звенящая тишина. Вместо звона, в ушах застучал пульс. Облако, окружающее существо, ворвавшееся к ней в келью, постепенно улеглось. Она осторожно приблизилась к нему и толкнула его ногой. Тело перевернулось и Ксения с ужасом поняла, что это был простой человек. То облако, из-за которого она не могла разглядеть его как следует, оказалось обычной пылью. Ксения вытерла лицо, и только теперь поняла, что у нее текут слезы. Она присела на корточки рядом с человеком, пытаясь найти красное пятно на его одежде. От вида простреленного живота её тут же стошнило.

– Спасибо, пап, что обо мне заботишься. Но я хочу расти. Я хочу увидеть что-то кроме Лисьей Норы, Соболево и леса вокруг. Дед дал слово, что служба будет простой, и продвижение по службе будет быстрым. Мне точно никого не придётся убивать. Точно, – пронеслось у неё в голове, а потом и её собственные мысли, еще совсем недавние, – я больше рвоту убирать не буду!..

И вот она, ещё час назад уверенная в том, что ничего этого не случится, сидит рядом с подстреленным её собственными руками человеком, не имея возможности позвать кого-либо на помощь. Пытаясь не вляпаться в лужу собственной рвоты, утерев слёзы и рот, Ксения сомкнула два пальца и положила их на шею человека, надеясь нащупать его пульс.

***

В глухой темноте раздался щелчок. Загорелся экран смартфона, ткнув иглой яркого света в глаза. Андрей проморгался, прищурился, и сквозь слипшиеся ресницы увидел время: 03:15.

– Рано ещё, – пробормотал Андрей, хотя, ему казалось, что он это произнёс только в мыслях.

Обнимая подушку, он чувствовал, как разливается счастье по его телу. Счастье и спокойствие. Запах любимой подушки, тепло мягкого одеяла… Всё это значит, что он дома. Он никуда не поехал. Всего, что ему приснилось, не было. А что приснилось? Андрей открыл глаза и попытался вспомнить свои сны, но в голове было больше ощущений и эмоций, чем четких образов. Музыка орала, машину трясло. Потом он проснулся. Почему? Ярко было. И громко. И дух перехватило. Так перехватило, будто на качелях качаешься и ребёнок бежит наперерез, и ты вот-вот его ударишь ногами по голове. Вспомнил ещё, что выдернул наушники из ушей и они, кажется, порвались, и начал будить водителя. И всё было так по-настоящему! Но водитель как будто бы не мог проснуться. Что было потом? Потом… Андрей начал вспоминать, пробираясь через провалы в памяти так же, как если бы пробивался из-подо льда, покрывавшего озерную воду, в которой он оказался каким-то неведомым ему образом. Вспомнилось, что машина скреблась боком о дорожный ограничитель, и скорость была высокая, а водитель в это время лежал лицом на руле, придавив гудок. Уснул? Не похоже, что уснул. Андрей подумал про сердечный приступ. Столько курить, всё время сидеть в машине – мало ли какие проблемы у него могли быть со здоровьем? Да и это не важно уже! Всё это просто сон, пусть и очень красочный, продуманный разумом до мельчайших деталей. Сон, который уже кончился. Но что там было дальше?..

От воспоминаний Андрея отвлек монотонный шум. Он нарастал, заполняя собой комнату. Звук этот напоминал гул провода под высоким напряжением. Начала болеть голова и захотелось пить. Он поднялся и сел, пытаясь уловить, откуда идёт этот въедливый гул.

– Под это не уснёшь, – подумал Андрей, раздражённо щурясь.

Лицо слушалось плохо, мышцы еле двигались. Между тем ему вспомнилось, как дорожный ограничитель вдруг закончился, и семёрка (да, точно! семёрка!) вылетела с трассы, отправившись в свободный полёт. Прямо в кювет. Всё в машине приподнялось, включая самого Андрея, сердце которого сжалось до размеров грецкого ореха. Когда бампер машины вот-вот должен был столкнуться с землей, ничего не произошло. Что-то пошло не так, как обычно, и полет продолжился. Уцелевшая фара перестала дотягиваться светом до чего-либо, её свет просто утонул в темноте. В первую секунду всё сущее внутри Андрея протестовало против случившегося, и ему казалось, и казалось смешным, будто что-то внутри головы требует, чтобы удар всё-таки произошёл! Миг, другой – к тому времени Андрей в машине уже приподнялся над креслом довольно высоко, оказавшись в подобии невесомости, – и в свете фары нарисовались вершины деревьев. Головные системы, протестовавшие против отсутствия удара, казалось, просто вышли из строя от увиденного. Страх, подпитанный неадекватностью происходящего, стал настолько силён, что к моменту, когда автомобиль достиг верхушек деревьев, Андрей уже был без сознания. Потом скрежет, хлестающие кузов ветки, удар. Удар и гудок, уплывающие в глубину сознания.

Андрей спрятал лицо в ладонях, оперевшись локтями на колени.

– Приснится же. Надо будет утром всем рассказать.

Всё ещё хотелось пить, поэтому Андрей встал и пошёл на кухню. По пути шум усилился, и он решил проверить розетку, которая примыкала к соседской, через стену. Приложил к ней ухо: она. Гудит, как сумасшедшая.

– Может, у соседей что-то включено?.. – подумал он и приметил, что когда он оторвал ухо от розетки, усилившийся гул никуда не делся. Обдумать происходящее он решил уже после того, как утолит жажду.

В коридоре он заметил, что у отца горит свет. Дверь, ведущая в его комнату, была наполовину стеклянной, но стекло было мутным. Андрей тихо подошел к двери, пригляделся и увидел, что внутри комнаты туда-сюда бродит тучный, размытый, черный силуэт. Вглядываясь, Андрей попытался понять, отец это или нет.

– Ну а кто ещё? – и чем сильнее он вглядывался, тем сильнее замедлялось пятно, пока, наконец, совсем не замерло.

Андрей нутром почуял, что пятно смотрит на него, и что пора бы ему идти дальше. Спрашивать о том, почему отец не спит в пятнадцать минут четвертого ночи, он будет утром.

На кухне тоже горит свет. Между отцовской комнатой и кухней ещё одна комната – гостиная. Зал. Андрей заглянул в темноту, но ничего не разглядел. Шататься там, пока мать спит, ему тоже не хотелось.

Путь на кухню занял больше времени, чем обычно. Андрей заметил, что метров пять, как минимум, были лишние. Или ему показалось? Он обернулся, чтобы убедиться, что ошибается – всё так. Показалось.

На кухне его ждал сюрприз – не спящая мать. Стоит у окна, локти сложила, и ждёт, пока чайник закипит.

– Мам, ты чего не спишь? – хотел спросить Андрей, но вопрос свой проглотил от испуга.

На кухне сидит кто-то ещё. Спиной к Андрею. Матери в спину смотрит. Не шевелится, но дышит тяжело. На нём надета изорванная футболка, точь-в-точь как та, которая сейчас на спинке кресла у него в комнате висит. Его футболка! А кожа под ней, там где лохмотья свисают, вся в ссадинах, порезах, синяках и крови. Буро-фиолетовая. Волосы у гостя взъерошенные, слипшиеся и тоже все в крови измазаны.

– Вы кто? – спрашивает Андрей, глядя то на гостя, то на мать, и сам не знает, почему к незваному гостю на "вы" обращается.

Гость вздрогнул, услышав вопрос, и неторопливо стал поворачиваться, упираясь руками то в стену, то в край стола, то в спинку стула. Было видно, что каждое движение, каждое сокращение мышц ему дается с великим трудом и отзывается в теле ужасной болью – так сильно его тело изранено, что ни одного живого места не осталось. Лицо у гостя как один сплошной синяк: глаза вздулись и слились с щеками, скулы сине-фиолетовые, на лбу уродливый, идущий слева-направо порез. Андрей невольно оскалился, глядя на этого человека. Ему хотелось увидеть его не заплывшим, целым. Узнать это лицо. Он посмотрел на мать, но та даже не повернулась. Она ведь точно слышала, что Андрей задал свой вопрос. Вопрос этот адресован был не только покалеченному незнакомцу, но и ей тоже. С кем она тут говорит на кухне, почему он так покалечен? Почему посреди ночи? Андрей начал перебирать в голове лица знакомых, но никто не подходил под это распухшее существо. И вдруг, где-то внутри, в самом сердце, ёкнуло. Он замотал головой, отгоняя мысль, но она потоком прорвавшейся плотины захлестнула разум. В голове начало гудеть ещё сильнее. Кровь прилила к голове и пульсацией своей начала бить по барабанной перепонке так, как били басы в семёрке, улетевшей в темноту куда-то вниз, сквозь землю.

Гость сидел, позволяя Андрею как следует рассмотреть себя, и когда Андрей схватился за голову, пытаясь отрицать увиденное, он всё же ответил, размыкая слипшиеся губы:

– Ты.

Слово это было наполнено такой мукой, с таким нечеловеческим усилием было произнесено, будто из последних сил. От этого слова всё вокруг, весь окружающий Андрея мир начал плыть и вздрагивать в такт пульсации, бьющей по голове. Андрей упал на стул прямо напротив гостя. Заплывшее кровью лицо его выражало осуждение и одновременно жалость. Это волнами от него исходило, и Андрей это чувствовал. Он уже не вспоминал сон, который ему так хотелось рассказать родным. Ему теперь казалось, что то, что происходит прямо сейчас, и есть сон. Страшный, безумный сон, от которого только под одеялом можно спрятаться, как в детстве.

– Что ты здесь делаешь? – на выдохе, справляясь с надвигающимся обмороком, спросил Андрей.

– Умираю, – равнодушно ответил гость.

В виски хлынула острая боль – раскаленную спицу туда вогнали. Андрей что было сил зажмурил глаза, стараясь отогнать наваждение, но когда они открылись, гость никуда не делся. Он продолжал шевелить губами, но Андрей уже ничего не слышал – так шумела голова. Чувство панического, животного ужаса охватило его целиком. Ему хотелось сейчас одного – исчезнуть, не быть здесь, просто раствориться в воздухе и снова очнуться в своей кровати, под мягким одеялом и на мягкой подушке, увидеть 03:15, выключить телефон и снова заснуть!.. Только бы не видеть всего этого, только бы сбежать отсюда!.. Андрей еле нашел в себе силы оглянуться назад, но увидел, что вместо двери, которая должна вести в коридор, тут почему-то оказалась дверь отцовской комнаты. Горящий свет заслонила собой черная фигура, и Андрей заметил, что ручка на двери начала медленно вращаться – Оно открывает дверь. Он отвернулся.

– Решено! – подумал он, глядя на мать, – оттолкну её и в окно! Точно!