Потому что могли

Хлеб

Приехала бабушка, и чтобы продукты не испортились у нее, она привезла их к нам. Выложила на тумбочку в прихожей. Среди них я увидел и хлеб.

Бабушка приехала, ступила через порог дома, приглашая с собой морозный воздух улицы. Наполнилась прихожая невидимыми завитками льда и пологом снежной шубы деда мороза, или не пологом, а будто студеная рука проникла в дом, да дверь закрылась, но успел-таки воевода зимних воинств в последний миг спастись — убрал руку.

Привезла бабушка с собой продукты, потому как важно, чтобы они не испортились. Их немного было, всего-то и убрались на тумбочке в прихожей, тумбочка была невысокой, покрыта она сетью мелких морщин, как и бабушкино лицо, только морщины на кофейной когда-то полировке прямые, нет той лучистости, как у старческого лица вокруг глаз и уголков губ. Но исток таких разных морщин един — действие времени. Время рисует на лице бороздки, словно птичьей лапкой царапает, и что за птица, как звать — никто не знает. Время — так говорят, — оно как птица летит быстро и ничего не упускает. Вот и тумбочке в прихожей достались следы. Время щедро на морщины.

Продукты, лежащие на тумбочке, разные, но среди прочих имелся и хлеб, обёрнутый в полиэтиленовый пакет. Казалось, хлебный дух незаметно струится из полупрозрачной обертки. Тонкий аромат змейкой щекочет кончик носа, но, возможно, мерещится и не более, сам вид мучного вызывает в памяти знакомые образы: пружинистую мягкость, да запах выпечки.

Хлеб привезти — вот что странно. Другие продукты питания — ладно, но хлеб в любом ларьке, магазине купишь. Да куда ж его девать-то, хлеб? Но вопрос вопреки здравым рассуждениям сам с губ сорвался:

— А хлеб-то зачем?

— А разве можно оставить подарок лисы? Без него никуда. Вот и привезла.

— Какой лисы?

— Обыкновенной. Почти сказочной, но вполне настоящей.

И всё началось с рассказа, что перед войной…

В мирное время дядя Семён подарки возил своим племенникам, ребятишки малые очень радовались им, да неважно какие подарки. Любому радовались. Так сахарная голова — предел мечтаний, ибо слаще ничего в жизни не было, но вот незадача, ее, голову сахарную, родители прятали высоко, что не добраться. Лежит она на дальней полке и дразнится, видит око да зуб неймёт.

Но чаще дядя угощал ребят хлебом, его-то не прятали. Сам дядя хлеб мог не съесть, а племянникам привезти. «Ой, а откуда хлеб». «Да лиса подарила». «Как так подарила?». «А просто лиса взяла, да подарила по доброте душевной». «Не, не может быть». «Может, сейчас расскажу, как дело было».

И дядя Семён рассказывал, да жалость одна: истории те до обидного оказывались короткими. Вот еще бы чуточку послушать, помечтать, но нет. Истории те подобно первому снегу, что выпадал в теплынь; выпадет, да сразу и растает.

Лошадь у дяди Семёна имелась; в хозяйстве животина полезная. Скажем, хоть пару бревен вывезти — и то дело, да и так… Конь-трудяга, лошадь-кормилица, с такими словами соседствовало имя молчаливого помощника. Без него некуда. Что там колхозный трактор, иль иные механизмы, они, на что и есть, механизмы — железяки бездушные.

Дядя Семён, как только лег снег в лесах до весны, сани справил, веревки, топоры, пилы — пора пришла за дровами ехать. Срубил пару бревнышек и мелочь сложил — сухостоины всякие, скрепил скрепками из дерева — веревки натянулись туже.

Отправился Семён в обратный путь и лису увидел. Эка невидаль. Каждый знает. Что такого в лисе, в животном лесном, только она хитро так на задних лапах стояла — никогда такого он не видел, не припомнит, а кроме того в передних лапах кору держала. Не меж передних лап зажала, а вот так: под левой мышкой кора, а правая о дерево опирается, ну человек человеком.

Семён от удивления чуть вожжи не выпустил — засмотрелся, а лиса — плутовка рыжая — дай, да и заговори: «Мужичок, не спеши!».

Придержал лошадь.

Лиса же продолжала говорить сладко: «Да ты не бойся не обману. Не смотри на меня так пристально. Что ты такого увидел особого? А то, что о лисах в сказках рассказывают, так то — сказки — неправда, никого я никогда не обманывала, не обманываю и не буду обманывать. И тебя не обману. Я вот что хочу узнать. Дети у тебя есть? Много ли?».

«Да немного, но взрослые они давно», — ответил Семён.

«А малые детки есть?».

«Племянники».

«Вот и замечательно, вот и славно, вот и передай им хлеб».

И лиса, на две лапы встав, стараясь равновесие сохранить, обеими лапами протянула мерзлую кору Семёну. Семён удивился, в затылке почесал, подумал-подумал и принял странный подарок. Хлеб? Какой такой хлеб. Он стал разворачивать: кору убрал, там пахучие еловые веточки были, они только-только сорваны, а внутри береста тонкая-претонкая и мох весь хрусткий от мороза, и внутри хлеб — целый ломоть. Вот только хлеб на морозе подмерз. Семён глянул, а лиса шмыгнула от него, лишь рыже-огненными искрами хвост из-за дерева, потом за кустом, пока не исчез. Вот диво. Самая настоящая сказка. Семён краюху за пазуху спрятал, чтоб отогреть дорогой подарок у сердца. «Спасибо тебе, лисонька», — только он и произнес.

И вроде б не было лисы, вроде б померещилось, почудилось ему, что стояла она на задних лапах, о дерево опершись.

Тишина морозная обволакивала лес, ветки снегом да инеем облеплены, точно сахарные палочки. Где же лиса? Да вот же, вот след ее осталось. Значит, приходила она из леса, значит, подарок приносила она.

«Такая история, ребята», — закончил дядя Семён.

«Ну, еще расскажи, еще», — умоляли дети.

«А как же расскажу».

«И про лису?».

«И про нее плутовку расскажу. Без нее никуда. Я ей, как увижу, привет от вас передам. Мол, передал подарочек, детишки рады. Но сами терпение имейте, ждите, приду, поговорим, но потом, потом…».

А потом пришла война — старуха беззубая и злая с глазами мертвыми да ледяными. Осиротела деревня. Мужчины ушли на фронт, старики, женщины да малые дети остались лишь. Призвали и дядя Семена. Он с фронта письма племянникам писал: «Как вы там поживаете? А лису помните? Плутовку-то? С подарком? Не забывайте ее. В лесу будете, может, встретите. Встретите, то привет передавайте от меня».

Пухлые буквы в треугольных конвертах радостно подпрыгивали при виде племянников. Племянники уже в школу пошли, грамоту знали. Каждое письмо от дяди Семёна, его теплом согретое, помнили.

А тут, не заметили как, полгода с начала войны минуло. Зима наступила…

Дети, в лес приезжая за дровами, иногда посматривали по сторонам: кто ж его знает, вдруг лиса явится с подарком. Хитрая плутовка, верно, пряталась за толстым деревом и пристально гостей разглядывала. Племяннику чудилось: снег скрипнул, ветка хрустнула, ветерок несмелый пробежал — лиса. Ан, нет. Только небо пронзительно-синее, чистое да глубокое, деревья заиндевевшие, бахрома на ветках вновь, как в начале года — сахар. И всё вокруг окутано тишиной, точно и нет никого в лесу, точно вымерло.

«Чуешь? Хлебом тянет. Лиса рядом».

«Мерещится тебе, от жилья повеяло. Дом рядом».

Сестра не верила брату, но в мыслях желала, хотела встретить плутовку, увидеть в ее лапах хлеб и принять с благодарностью душистый гостинец.

Кукловод

1

Чувствуя тепло и холод этого мира, его запахи, звуки, видя краски, они не ведают, что всё это на самом деле выкрашено в серый цвет. Я вижу только серый. И красный. Алый. Кровавый.

Люди, называвшие себя моими друзьями, предали. Они убили меня, думая, что жизнь висит на волоске. Одно движение — и волосок оборван, а проблема решена. Но жажда мести оказалась сильнее. Жажда мести позвала. Мастер почувствовал это и помог мне. Он дал новую жизнь.

Но что она для Мастера? Жизнь — тонкая натянутая нить, она порвется — не соединишь, а если и завяжешь узелком, то будет не то. Не то звучание, фальшивое.

Сколько раз я пытался начать день заново и существовать как живой человек, обладать памятью, помнить все события, но проваливался в небытие, в зыбкую неопределенность. Я помнил лишь о предательстве и не умел еще существовать в новом качестве в этом мире. Не в силах был осознать его.

День истлел. Медленно догорел.

Сигарета в моей руке тоже истлела. Сизая струйка дыма лениво поднялась к потолку. Чашка кофе сиротливо стояла на столе. Она остыла. Пить не хотелось. Ни голода, ни жажды я уже не испытывал, но еще, не привыкнув к этому новому ощущению, машинально цеплялся за призрак минувшей жизни. Старался быть таким, каким был в прошлой жизни. А в прошлой жизни я курил. Это приносило удовольствие. Теперь нет.

Глянул сквозь заплаканное стекло. За окном кафе полицейские пришли в движение. Пару минут назад они стояли неподвижно, будто каменные изваяния, и вот зашевелились.

Отсчитав без сдачи, положил деньги на столик и вышел в промозглый день, погрузился в ненавистную погоду, как в вонючую грязь. В руке дымилась сигарета. Очнувшись, затушил, бросил в урну, направился к машине. Ледяные пальцы, держащие ключи, свело судорогой. Ключ никак не хотел попадать в скважину. Тело плохо подчинялось. Наконец-то. Поворот ключа. Распахнул дверь, но застыл на месте. Сознание начала клевать навязчивая мысль: надо открыть багажник. Открыл. Достал черный чемоданчик и сел в авто. Здесь в безопасности поднял крышку чемоданчика.

В безопасности? Кузов автомобиля представился мыльным пузырем. Вот-вот лопнет и всему конец. Померещилось, что прохожие всматриваются в запотевшее стекло и желают испепелить взглядом. Они будто осознали, кто убийца, да только не могут доказать. Я сосредоточил внимание на содержимом чемоданчика. Тряпичные куклы лежали в нем аккуратно в ряд, как могильные холмики на кладбище. Взгляд остановился на одной из них. Она безвольно лежала с шилом в глазу. Я так его и не вынул.

Протер стекло. Вижу, как полицейские просят жестами расступиться. Они пропустили тележку. На ней лежал человек, когда-то предавший меня. Один из тех, кто предал. Тело полностью укрыто тканью, но я и так знаю, что у него вместо глаза дыра, а мозг превращен в кисель. Я вынул шило из кукольного глаза, взял в бардачке красный маркер и перечеркнул крест-накрест лицо куклы.

Мастер убеждал, что воскресил меня не для бренной жизни, а чтобы я восстановил справедливость. Свою справедливость. В памяти всплыл хриплый прокуренный голос:

— Люди хотеть власть. Много. Хотеть командовать. Ты хочешь власть?

Я согласился, принюхиваясь к запаху своей разлагающейся плоти, и назвал поименно всех, кто мог быть причастен.

— Но зачем вы помогаете, Мастер? — задал я вопрос.

Старый негр ехидно улыбнулся и просипел над ухом:

— Я знать этих людей. Они не любить мой народ.

Прогнал воспоминание, запустил двигатель и включил магнитолу.

Машина тяжело тронулась с места и поплыла сквозь непогоду. Людей на улицах встречалось мало, автомобили редко проскальзывали перед моим затуманенным взглядом, словно опасались встречи со мной. Вынырнут и тут же исчезнут. Пусть так, пусть боятся.

Машинально посмотрел на правое сидение. Там лежал раскрытый чемодан. Захлопнул крышку, припоминая следующий адрес.

Серый язык шоссе петлял в свете фар, будто желал увернуться из-под колес. Поглядывая по сторонам, я с трудом припомнил эти пустынные места. Когда был живым, не раз ездил по этой дороге. Теперь отправляюсь по ней в последний раз, чтобы остановиться недалеко от частного дома, где живет еще один предатель.

В черном чемодане лежало много кукол с перечеркнутыми лицами. Совершая магический ритуал маркером, я думал о том, что чувствовали предатели в то мгновение, когда смерть настигала их? Ощущали они конец жизни как расплату за преступление? Вряд ли. Скорее, только недоумевали. Они давно вычеркнули меня из своей памяти. Я же мертвый. Но теперь желаю посмотреть в глаза оставшимся в живых предателям, прочитать в глубине застывших зрачков страх перед неминуемым концом и раскаянье.

У меня осталось две куклы с неперечеркнутыми лицами. Сейчас станет на одну меньше. Остановил авто в метрах ста и пошел пешком к знакомому дому.

Темно-серый асфальт промозг от сырости. Дождь прекратился. Шагая не спеша, подумал о том, как я погляжу в глаза бывшему другу, как он испугается и удивится. Его сердце бешено забьется словно птица, попавшая в силки. Мысли о чужом ужасе принесли мстительное удовольствие и влили мощь в тело. Я зашагал уверенней. И вот встал перед дверью. Нажал звонок, но открыла женщина. Наверно, его жена.

— Простите, а мистер Макфинн…

— Он отдыхает. Я могу позвать.

— Спасибо. Не стоит. Я зайду позже. Еще раз извините, — как можно естественнее произнес я, пытаясь изобразить смущение. С каждым днем труднее быть человеком. Навыки физической жизни забываются.

Тяжело в сознании всплыла мысль: почувствовала ли женщина тлетворный дух, исходящий от моего тела? Да какая разница. И мысль утонула. Она была отголоском мира живых. Лишь живые беспокоятся о своем внешнем виде, только им дано чувствовать во всей полноте красоту жизни, но не мертвецам. Но не мне.

Дверь закрылась.

Постояв пару секунд, я вернулся к машине, сел и бросил злобный взгляд на чемодан, лежащий справа. Открыл его. Взял куклу. Достал из бардачка опасную бритву и с наслаждением поднес холодный металл к горлу уменьшенной копии предателя. Нет, он ничего не чувствует, не раскаивается, лишь ощутил сейчас странный холод у шеи. Наверно, испугался за свою жизнь. Я убрал бритву и вернул куклу на место. Не могу. Я так не могу. Я должен увидеть его глаза и испить жизнь из тела.

Запустив двигатель, подогнал автомобиль ближе к дому. Остается ждать, когда уйдет женщина. Надеюсь, они покинут дом по отдельности. Удача должна улыбнуться мне. Говорят же, везет как утопленнику.

Ухмыльнулся.

Пока ждал, подробно изучил дом убийцы, выкрашенный в темные тона. В каждой его линии, в каждой детали почувствовал прикосновение живой руки. Дом из мира живых, и от того стало противнее смотреть на него. В нем тепло и уют, а он, человек, предавший меня, пользуется этим.

Дверь открылась. Вышла женщина. Одна. Села в авто. Я бесстрастным взглядом проводил габаритные огни, затем достал куклу и опасную бритву.

Я опять стоял перед дверью, ощущая, как за ней бьется сердце бывшего друга. Я знаю, оно отсчитывает последние удары.

Нажал кнопку звонка.

— Дорогая, ты что-то забыла? — послышался голос.

Щелчок шпингалета, и убийца ошарашено посмотрел на меня. Он не поверил. Мои губы невольно расплылись в улыбке.

— Ты? Но ты…

Я почувствовал запах ужаса. Он раззадорил меня. Пальцы чуть свело сладкой дрожью. Предатель отступил. Я ощутил, как страх вязкой смолой расплылся по его телу.

— Но ты мертв! — выплюнул убийца.

Его слова с хрипом и болью вырвались наружу, будто фраза оцарапала горло.

Я заставил себя не вспоминать имени предателя. Он теперь не друг. Он мистер Макфинн — безликая фамилия в черном списке смертников.

— Да, я мертв. Я пришел забрать твою жизнь. Ты предал меня. Ты сдал меня якудза.

— Ты сам виноват! — Его глаза забегали. Он захотел смыться. — Полмиллиона каждому за молчание, но ты отказался, ты был принципиальным полицейским!

Голос Макфинна дрогнул. Испугался.

Одним движением я обнажил опасную бритву, но взгляд предателя остановился в недоумении на кукле, которая будто живая трепыхалась в левой руке. Я всмотрелся в глаза убийцы, но не увидел раскаянья. Следующим движением провел лезвием по кукле. Макфинн вскрикнул, хватаясь за грудь. На белой футболке расплылось алое пятно. Предатель рухнул на пол. Его залихорадило то ли от страха, то ли в агонии. Я отрезал кукле голову.

2

Туловище куклы без головы лежало в открытом чемодане. Я взял маркер и начертил крест на тряпичном лице. Голову аккуратно приставил к туловищу. Захлопнул крышку и решил убрать чемодан в багажник. Остался один адрес. Дорога будет долгой.

Снова в пути. Снова серый язык шоссе. Макфинн. Я вспомнил красное расплывающееся пятно на белой футболке, оно увеличивается и увеличивается, оно заслонило собой весь мир. Все залито кровью. Меня начало подташнивать. Преодолевая нахлынувшую немощь, остановил авто на обочине, вышел и, как рыба, выброшенная на сушу, хватанул ртом воздух. Задыхаюсь? Но это невозможно! Я же мертвый, мое тело безжизненно, оно не способно чувствовать. Горло прорезал рвотный спазм, и я срыгнул противную желто-зеленую жидкость. Меня будто переломило надвое. Упал на четвереньки, замотал головой и услышал в голове призыв Мастера. Он потребовал вернуться домой. Немедленно. Потребовал, как металлом по стеклу процарапал. Но я же не закончил, остался еще один предатель. И тут же яркая вспышка. Память о прошлом змеей укусила сознание. Когда я был полицейским, когда я был живым, они убили меня, утопили в бассейне. Беспомощное воспоминание. Оно ничего не изменит. Мозг будто скрутило. Челюсти свело стоном: хватит, пожалуйста, прекрати!

Наконец очнулся. Сидел на земле, прислонившись к машине. Мерный гул двигателя.

Еле-еле перебрался в автомобиль и тронулся в путь. Уголком сознания расслышал голос Мастера. Он уже не приказывал, он попросил вернуться. Почему вернуться? Для чего? Что происходит? Я мысленно бросил вопросы в пространство, но не услышал ответа, лишь почувствовал мерное и тревожное дыхание хозяина, и вдруг он оборвал связь со мной. В сознании взорвалась пустота, а в ушах — звон, точно струна лопнула у самой барабанной перепонки. В голове, как свинцовый колокол, прозвучала фраза: «Один. Остался еще один. Один. Только один предатель».

Когда нашел его, вновь заморосил дождь. Я ощутил запах страха, витающий во влажном воздухе. Он где-то рядом. Он боится. Чего? Не знаю. Но точно не меня, не может жертва чувствовать приближения собственной смерти. Ужас усилился. Значит, предатель рядом.

Вот он! Фары высветили его копошащимся рядом с машиной. Он куда-то собирался. Он убегал. Я остановился рядом, заглушил двигатель. Все делал не спеша, наслаждаясь каждой секундой, приближающей к развязке. Дух мести опять опьянил, наполняя силами мертвое тело. Предатель не уйдет от меня. Он обречен.

Открыл багажник, откинул крышку чемодана, достал последнюю куклу и шило. Медленно двинулся к предателю. Он заметил меня, бросив короткий взгляд, но продолжал суетиться рядом с машиной, запустил руку в карман плаща, чтобы достать ключи.

— Уолтер! — вспомнил я имя.

Предатель обернулся и застыл на месте. Я остановился специально в свете фонаря, чтобы он окончательно узнал меня.

— Я так и понял, — прозвучал дрожащий голос. — Это ты, Том. Ты их убивал. Но ты же умер, я видел тебя мертвым, ошибки нет, или…

Он недоговорил.

Кукла лежала на левой ладони. Уолтер непонимающе посмотрел на нее. Кажется, время замедлилось, став вязким. Я нанес удар со всей силой. Шило вонзилось в спину куклы, прошло сквозь беспомощное тело, жало инструмента выглянуло с тыльной стороны ладони, но я ничего не почувствовал. Волна ужаса окатила мое сознание, но в ней не оказалось физической боли. Предатель так и стоял, боясь пошевелиться. Что такое? Почему он не умирает? Почему не корчится в муках? Куда делась связь куклы и жертвы?

Уолтер сбросил оцепенение и побежал. Я увидел его удаляющуюся фигуру. Выкинув куклу и шило, в три прыжка настиг предателя, набросился, как голодный хищник, пригвоздил к асфальту лицом, сомкнул пальцы на шее и начал душить. Руки Уолтера беспомощно забились. Они бились по мокрому асфальту, кажется, пытались достать мои запястья. Уолтер попытался встать. Не вышло. Но что-то помешало мне закончить дело. Хватка ослабела. Предатель хрипел, кашлял, но дышал.

— Томас. Стоп, — голос Мастера прозвучал спокойно и ровно.

Я поднял глаза и увидел впереди в метре от нас хозяина. Сфокусировал взгляд, сумрак отступил, и я рассмотрел капли дождя, стекающие по черной коже, и белки глаз.

— Томас, Уолтер не есть виновен. Он чист. Духи сказать, он чист. Духи порвать нить с его куклой, — тот же спокойный и ровный голос Мастера.

— Но когда вы меня воскресили, я назвал всех поименно, кто был причастен к делу. В том числе и он. Вы изготовили куклы…

— Человек ошибаться, а духи — нет. Духи видеть его непричастность.

Я перевернул Уолтера на спину и, тряся за воротник, заорал, обдавая зловонием:

— Говори! Говори, как все было!

Он рассказал сквозь сбивающееся дыхание, что действительно невиновен, но я особо не слушал, я, всматриваясь в зрачки Уолтера, вычитал картины прошлого, увидел мир его глазами. Уолтер не обманул. Все так и было. Он вел дело о моем убийстве. Он полагался на показания друзей, предавших меня, он даже и не подумал, даже мысли у него не шевельнулось, что они могут предать. Он верил им на слово, ведь все-таки друзья. Он и не ведал, что они заодно с якудза. Он всего лишь еще одна жертва предательства, как и я.

Рассказ был окончен. Я отпустил Уолтера.

— Он чист, — произнес Мастер, когда Уолтер уехал. – Я не мочь тебя остановить. Я позвонить ему. Предупредить. Я почти опоздать. Но хорошо. Он чист.