– И что мы там забыли? – поморщился я. – Ты же знаешь, что у них абсолютно нечего ловить. Плюс мы уже договорились с родителями Светы встретиться на ту субботу. Так что ночной загул – это точно без меня. Не хочу потом с опухшей рожей к ним в гости за город ехать.
Родители Светы позвали меня к себе, как я понял, чтобы поздравить с премьерой. И я подумал, что если подвернется случай, будет благоприятная обстановка, то, может, даже под это дело официально попрошу у главы семейства руки его дочери. Хотя, если говорить откровенно, я не видел в этом какого-то особого сакрального смысла. В любом случае мне нужно быть там свежим и бодрым.
– Ой, ну какой же ты стал зануда, как с ней съехался! Кошмар! Знаешь что? А я б вот сходил. Авось там будут те симпатичные сыдкаевские подружки. Помнишь их? Ну эти, хористочки, – сладко протянул Сема, а затем вдруг резко искусственно насупился, сложил руки на столе в замок и начал родительским тоном: – Федор, как я вам неоднократно заявлял, мне крайне не нравится ваше поведение и настрой в последнее время. И все бы ничего, но премьеру отказаться отмечать – вот это уже, я считаю, перебор! А еще, между прочим, примета очень плохая. Почти как мертвяков в гробу играть. Так что все, ничего не хочу больше слышать! В этот раз отказы не принимаются. Мы едем, и точка. Расслабься! Че ты, а? Все будет чин-чинарем! Немножко посидим, чисто символически отметим, а потом ты слегка поздним вечером под легким шофе вернешься домой, выспишься и на следующий день огурцом спокойно отправишься к maman и papa своей ненаглядной. Ведь я же не уговариваю тебя забухать на неделю и никуда потом не ехать, в конце-то концов! К тому же мы и так сто лет уже с тобой не собирались! А тут и повод есть, и компания! Два из двух! Нельзя же быть таким каблуком! Тем более на расстоянии!
– Вот урод, опять за свое. Я устал уже от твоих подколок. Даже говорить ничего не буду, – пробурчал я, злобно разрезая кусок жареной курицы.
– Ну я серьезно. Поехали! Я еще кое-чего привезу с собой. Интересного. Не пожалеешь. Сорт убойнейший, – посмеиваясь, якобы тихо, но на деле чертовски громко, сказал Сема.
Девушки из отдела кадров тут же перестали болтать, повернулись в нашу сторону и начали греть уши.
– Ладно, хорош. Посмотрим. Разорался тут, – шикнул я, чуть не поперхнувшись. – Может быть, и завалимся туда на пару часов. Я уеду потом, а ты – как знаешь. Передай лучше соль, пожалуйста.
– Чувак, ну не здесь же! – еще громче выдал он и осклабился.
– Дебил. Соль дай, я жрать хочу!
После обеда мы вместе с Семой не спеша пошли на репетицию перед прогоном, куда уже потихоньку тоже стягивался народ. Она проходила в хорошо освещенном большом зале нашего театра, который вмещал в себя тысячу кресел с синей обивкой. При входе в это пустое величественное помещение приятно начинала кружиться голова. Видимо, от немного спертого воздуха, состоявшего из запаха остатков жидкости для дымовой машины, замши и легких нот паркетного дерева. Потолок зала был расписан трудящимися пролетариями, серпами, молотами, а в его центре висела большущая люстра. По бокам у лож торчали канделябры и разные лампы с закосом под девятнадцатый век. Занавес был открыт. Монтировщики уже вытащили декорации, превращающие сцену в ночной клуб двадцатых годов, а также выкатили рояль и экран, транслирующий субтитры. Чуть поодаль от этого всего расхаживал Иво Адамсон и настойчиво, с эстонским акцентом, что-то втирал Алине Владимировне, активно жестикулируя. Она, по-балетному ровная и статная, вытянулась и смотрела в зал. Было видно, как ей неприятно с ним общаться. Определенную лепту в это, естественно, вносило амбре из перегара, которое стало неотъемлемой частью его парфюма.
– Вы меня не понимаете! И никто не понимает в этом богом забытом месте! Алиночка, солнце мое, вы хотя бы «Калигулу» читали? Свет софитов – это Луна! Герои Феди и Ники должны хотеть ее всеми фибрами своих тел! Они должны стремиться к ней, понимаете? А что сделали вы? Какое-то шапито и шутовство! Пляски вокруг костра имеют бо?льшую смысловую нагрузку, чем эти ваши второсортные брожения по сцене. Не могу так работать! Не-мо-гу! – наседал Иво. Он напоминал пьяницу в электричке, пристающего со своими алкашными байками к зубриле-первокурснику.
– Во-первых, для вас не Алиночка, а Алина Владимировна. А во-вторых, при чем тут «Калигула» Камю? Я прекрасно понимаю вашу идею и учла ее в проделанной работе. У нас были обсуждения. Но почему вы мне говорите о том, что вас что-то не устраивает, именно сейчас, когда до премьеры остались считанные дни? – сдержанно парировала Алина Владимировна.
– Неуважаемая госпожа Долгополова, – съерничал Иво, отвесив высокопарный поклон, а затем приблизился к ней вплотную и ткнул своим длинным толстым пальцем ее в плечо так, что она слегка пошатнулась, – да скажи я вам хоть загодя, что ваш финальный танец – безвкусица и говно, изменилось бы что-нибудь от этого? Я думаю, что нет.
После этих слов Алина Владимировна влепила докучавшему ей Иво смачную пощечину, которая эхом разнеслась по залу.
– Хам. Я пошла к худруку.
Сидящие в зале актеры затихли. Те, кто зашли недавно, полушепотом донимали свидетелей расспросами о том, что же случилось. Режиссер остался на сцене, беспомощно выпучив глаза, и потирал свою небритую щеку, однако ему на подмогу уже на всех парах спешил его сладчайший и нежнейший ассистент Владик. Едва Долгополова ушла, он сразу же по-лизоблюдски соскочил с первого ряда, в один миг подлетел к Иво, начал бегать вокруг него и сыпать миллионом подхалимских вопросов: «Ой! Ой! Как вы себя чувствуете? Что-нибудь нужно? Может, ледик приложим? Я и в полиции скажу, если надо, что первая начала она! Возмутительно!» Адамсон отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и поплелся за кулисы. Владик же не собирался отступаться со своей ненужной помощью и потрусил за ним, поправляя синюю жилеточку и приглаживая сальные длинные патлы.
– Отойдем? – тихо предложил Сема.
– Давай, – согласился я, отлично зная, что сейчас скажет мой друг.
Алина Владимировна была ему очень дорога. С ней он познакомился еще в институте, где она преподавала танец. Возможно, Сема так привязался к этой крайне опекающей его женщине опять же из-за своего прошлого и увидел в ней то, чего ему не хватало всю осознанную и неосознанную жизнь. В любом случае я к нему с этим вопросом в душу не лез, а он в свою очередь особо не распространялся об этом. Мы зашли в курилку, и, как только достали сигареты, первым начал я.
– Я не стану в очередной раз гундеть и напоминать тебе о том, что нам явно не стоит лезть в конфликт, даже несмотря на определенную частность данной ситуации. Ведь единственное, что мы сделаем – это наломаем дров и все усугубим, а руководители сами со всем в состоянии разобраться. Они все обязательно решат по справедливости, и таперо-танцорская помощь в этом им уж точно не нужна. Я уверен, что ты все равно мимо ушей все это пропустишь. Поэтому лучше сразу спрошу. Итак, какой у тебя план?
– Ну… Как с Валерьичем не выйдет – у меня все кончилось… Да и повторяться не особо-то хочется… А… Зная Алину Владимировну… Несмотря на пощечину… Рукоприкладство она вряд ли одобрит… Хотя…
– Э! Про ту штуку с Бородой вообще забудь! Не было этого, ясно? Зря ты даже мне это рассказал. Лучше бы и дальше держал язык за зубами, чтобы вообще никто не был в курсе. А про кулачные бои свои даже и думать не смей! Иво тебя раза в два больше и на голову выше. Чихнет только, и полетишь ты далеко-далеко вместе с заявлением на свое имечко в придачу! Долгополова же от этого с ума сойдет. Еще за твою жопу переживать ей не хватало, – прервал я мыслительный процесс Семы.
– Так я и веду к тому, что дракой делу не поможешь – только хуже всем будет. Чего сразу разнылся-то? Я знаю, что ты – терпила, но я своих в обиду не дам, понял? И так этого не оставлю!
– Разнылся? Терпила? Да ты охренел, что ли? Я о тебе же, дураке, забочусь! А ее я уважаю не меньше твоего.
– Знаю, извини, – вздохнул Сема и опустил голову. – Достал он меня просто. Гнида. Вот здесь уже! Вечно ко всем цепляется, сука. Где их с Бородой только понабрали?
– Так штатные режиссеры у нас все заняты. Вот и взяли Иво. Мне он тоже не очень нравится. Иногда говорит еще какими-то аллегориями и метафорами, что, кажется, сам себя не понимает. Ну а Борода – это Борода. Он всегда у нас за музыку отвечает. Я с ним, конечно, побольше контактирую, чем с эстонцем, но если деда с Иво сравнивать, то они – небо и земля. Наш себе таких выкрутасов, как этот, не позволяет.
– То есть то, как Валерьич на Зинаиду Ивановну ни за что, считай, пасть свою тогда раззявил – «вы не понимаете, это другое», да? Слушай, а ты, кстати, про «Стокгольмский синдром», часом, не слыхал? – ухмыльнулся Сема.
– При чем тут это?
– Да при том, что ты за сегодня второй раз уже о Бороде говоришь. Да с какими-то нотами симпатии. А до этого его ушатами отборнейшего говна поливал при каждом упоминании. Размяк ты совсем, как со Светочкой своей съехался. Эх, размяк. Определенно, – он ехидно захихикал.
– Вот как? Как ты это делаешь, а? Мы вообще сейчас о другом говорили! Как ты умудряешься абсолютно любой наш диалог свести к этому? – громко и раздраженно проворчал я, размахивая руками.
– Все потому, что ты – подкаблучник, – указал Сема на меня двумя пальцами, в которых была сигарета.
– Вот самый настоящий, – добавил он, щелкнув себя большим пальцем по зубу.
Я несильно пнул его по ноге.
– Да все, все. Ладно, – Сема в шутку потер место удара. – Надо быстрее решать, что будем делать с Ивчиком, пока время есть.
Мы замолчали, генерируя идеи. Мне в голову лез всякий абстрактный бред, который даже в качестве гипотезы было озвучивать как-то неловко. У моего друга, я уверен, ситуация была ничуть не лучше: он с приоткрытым ртом пялился в потрескавшийся белый подоконник, на котором сидел. Однако наши творческие муки не продлились долго – спустя несколько минут тишину прервал быстрый стук женских туфель. Внизу лестницы показался уголок синего платья. Это была Ника.
– А я так и знала, что найду вас двоих именно тут. Уже третий четверг подряд в пробке на подъезде к театру двадцать минут стою. А потом еще место никак не могла найти у площадки, чтобы машину хоть как-то приткнуть. Ничего не пропустила? Прибалт наш репетицию не начал? – осведомилась она, потирая руки от холода, и чмокнула в щеку меня и Сему. – Ребят, а сигареткой не угостите даму?
– Нет, не пропустила, расслабься. Ивчик с Алиной Владимировной сцепился. Мол, хореография ему не нравится. Наговорил ей всяких гадостей при всех, а она ему за это по морде дала, – лаконично пересказал события Сема и протянул ей сигарету.
– Так ему и надо. Вчера, говорят, он еще на нашего Александра Никифоровича наорал за то, что тот курьера к нему не пускал на территорию театра. Барину, видите ли, из опочивальни спуститься пришлось-с. Гондон, – покачала головой Сыдкаева и затянулась.
– Да, получается, не то слово, – тяжело процедил Сема.
– Ой, ну и хрен с ним, – поспешила перевести тему Вероника. – Вы лучше скажите, мальчики, придете ко мне премьеру отмечать?
– Я приду, а про семейных людей тебе ничего не могу сказать, – Сема злорадно подмигнул мне.
Вероника вопросительно подняла бровь и посмотрела на меня. Я закатил глаза.
– Не обращай внимания. Пока точно не уверен, но постараюсь.
– Со Светой, конечно? – уточнила Ника.
Сема прыснул.
– Нет. Она уехала в командировку.
– Эх, понятно. Жаль. А куда поехала? И когда возвращается? Как приедет, что делать будете? Может, куда уже запланировали пойти? – Вероника обдала меня пулеметной очередью вопросов, прищурив глаза.
Сема наклонился вперед, изображая мимикой крайнюю степень заинтересованности.
– Ну… мы… – мямлил я, начав смущаться от такого пристального внимания к моей персоне.
– Ладно, потом расскажешь. А то я на часы глянула – пора бежать переодеваться. Давайте, увидимся, – Ника быстро затушила сигарету, словно почувствовав нарастающее напряжение, и пошла наверх.