Одержимость. Любовь Зверя
– «Половинок»?
– Не забивай себе голову. Чувствую, выйдешь скоро, поэтому просто терпи.
– С чего вы это взяли? Мой адвокат без пинка ни на что не способен.
– Считай, предчувствие. Только с шакальем поменьше трещи. Скоро нам дадут возможность позвонить, готовься.
– Но у меня нет денег…
– Поверь, Арин, тот, кто тебе привёз французское мыло, спокойно пополнил твой личный счёт, – она повязала коротко стриженную голову платком и вышла из спальни.
С момента встречи с Ястребом прошло два дня. Девочек, с которыми нас сюда забросили, раскидали по разным отрядам и зданиям. Территория была большой, с несколькими корпусами. Здесь даже можно было довольно свободно передвигаться, обманывая свое сознание.
В отряде меня приняли ровно, выделили дальнюю кровать, помогли принести матрас, ввели в правила и довольно конкретно объяснили, что «косяков» не потерпят, потому что среди отрядов шла довольно плотная конкуренция. Все копили баллы, пытались выслужиться, доказать эффективность системного перевоспитания, чтобы суметь выйти по УДО. Нужно быть тише воды, тогда и проблем не возникнет.
Закрыла тумбу, продолжая сидеть на корточках. А как хотелось рухнуть на кровать, обнять подушку и расплакаться. Но нельзя…
Чувствовала, что эта посылка от него. Знала. Просто некому больше.
Можно выбросить, раздать, заявить протест и отказаться, чтобы не тронуть свою гордость его грязными подачками. Но… Не могла. Приму. Все приму, и даже думать не стану!
Боролась с желанием открыть лакированную дверку, чтобы рассмотреть то, что стало личным. Моё…
– Идём! Чего замерла? – усмехнулась Настя, вновь заглядывая в комнату. – Там ещё очередь занимать нужно.
Я вышла следом. Шла чуть отдаленно, рассматривая тонкую фигурку Настасьи. Про таких говорят – дама без возраста. Не будь мы в колонии, я бы подумала, что она из хорошей семьи, при статусе и деньгах. Даже здесь её кожа светилась, а огромные голубые глаза пленили сказочным очарованием. Красивая… Её не портили ни синяя косынка, ни бушлат на несколько размеров больше. Шла в лаконичных балетках по рыхлому бетонному покрытию как лебёдушка: осанка прямая, гордо вздёрнутый подбородок и чувство собственного достоинства во взгляде.
– Почему вы ничего не спрашиваете? – мы брели вдоль металлического ограждения, очерчивающего территорию свободного передвижения. Не торопились, будто и вовсе прогуливались.
– Потому что и так все ясно. Ты, я, все мы в колонии, а значит, пора начинать всё сначала.
– Странные мысли, – я усмехнулась и чуть ускорилась, сравниваясь с ней. – Здесь вроде принято думать о прошлом. Это же местная забава такая – ностальгировать, щедро привирая подробностями.
– Поздно о прошлом думать, Арина. Можно рефлексировать сколько угодно, вот только срок от этого не уменьшится. А можно поймать дзен и подумать, для чего тебе это было дано, – Настасья кивнула женщинам, обогнавшим нас на повороте, те сделали то же самое, но как-то странно. Учтиво, что ли. То, что её сторонятся и побаиваются, я поняла ещё вчера, когда двери спальни открылись. Она вошла с матрасом наперевес, из личных вещей – небольшой пакетик, зато взгляд – как у королевы Виктории, не меньше.
– Мне пока далеко до этого. Всё, чего хочется – крушить, орать и биться головой о стену, – выдохнула, впервые произнеся эти слова вслух. – Мне до сих пор кажется, что завтра двери откроются, и мои друзья вбегут, радостно крича о том, что это их очередной тупой розыгрыш. Не верю. Это плохо, да?
– Я здесь уже долго, Арина, поэтому поверь, что фаза отрицания и торга пройдет быстрее, если ты сама не будешь зацикливаться на глупостях. Это только усугубляет положение. Жалость ещё никого не спасала.
– Сразу смирение?
– Ещё рано, – Настасья осмотрела небольшие будки, куда нам было разрешено приходить для звонков раз в месяц, и свернула к скамейке, возле которой можно было курить. Она достала тонкую сигаретку, шаркнула спичкой и обхватила фильтр изящными пальчиками. – Просто живи. Какая разница, какой мир тебя окружает? Уж теперь-то тем более. Если у человека есть смысл, то и путь найдется.
– А если нет смысла?
– А смысл есть у всех. Кому-то на море хочется, кому-то ребёнка вернуть. А ты молодая, у тебя жизнь только начинается. Вот и начни её с чистого листа, поверь, это лучший подход к реальности, чем долбиться головой о стену, – женщина внимательно осмотрела меня и улыбнулась.
– А вам… Долго? – последние слова я буквально шептала, мне было стыдно.
– Две недели, и я буду свободна. Идём, пора звонить бывшему мужу и трепать придурку нервы. Это хобби у меня такое, раз в месяц трачу все минуты, чтобы довести его до инфаркта.
– А зачем? Вы же сами сказали, что нужно начинать все с чистого листа?
– Женщина имеет право на шалости, Арин. Это моя отдушина – портить ему жизнь. Считай, я – телефонный террорист, что уже двенадцать лет портит ему жизнь.
– Ого… – могла бы присвистнуть – присвистнула. Смотрела на неё и не верила, что за двенадцать лет колонии можно остаться адекватным человеком.
Мы заняли очередь, а когда подошел мой черёд, я вновь набрала номер, что учила наизусть.
– Дядя Андрей! Это Арина! Как дела? Что слышно? – связь была плохой, приходилось напрягаться, чтобы переорать гул толпы.
– Арина, нечем мне тебя порадовать. Поиски скоро остановят из-за разлива реки, но быть может…
– Дядя Андрей! Вы не можете… Вы не имеете права! Найдите моего отца!
– Арина! – он зашипел в трубку. – Тебе я точно не должен отчитываться. Слышал, ты в тюрьме? Так и не звони мне больше! С тобой ещё мне проблем не хватало…
По спине скатилась капля пота, я ещё долго слушала гудки в трубке, пока меня не ткнули в спину.
– Освобождай! Всем позвонить хочется…
Вышла из небольшого домика и, еле волоча ноги, потащилась в сторону барака. Он был последним, на кого могла надеяться. Каждую ночь я видела своего отца во снах. Он спасал меня, обнимал и целовал в макушку, прижимая к встревоженному сердцу.
Неужели это конец?
Мне больше некому позвонить…
В груди вдруг вспыхнуло пламя. Стало невыносимо дышать. Всё внутри сжималось, болело, горело!
Осознавая, что всё это время я так искусно обманывала себя, что всё закончится. Нет, не закончится…
Обернулась и осмотрела высокий забор, за которым осталась моя украденная жизнь.
– Я не смогу… Не смогу! – шептала, заливаясь слезами. Опустилась на скамейку, закрыла лицо руками, пытаясь собраться.
Быть может, я была неправа? Быть может, в решении Ларисы и нет ничего зазорного? Может, и Ястреб прав? Все врут…
– Идём, Арина, – холодные пальцы едва коснулись моего запястья, и я вздрогнула, отнимая руки от лица. – Скоро перекличка.
Настасья улыбалась, так сдержанно, мило, но без жалости во взгляде. Она потянула меня за собой и стала рассказывать про себя. Не задавала вопросов, а щедро делилась ненужной мне информацией, лишь бы только вытеснить весь мусор из моей головы.
А может, и она права. От жалости мне лучше не станет.
Глава 17
Тело было бескровное, слабое. Я еле стояла, подталкиваемая жутким ветром в спину. Покачивалась, как морозная веточка рябины. Хотелось только, чтобы эта перекличка на холоде закончилась, чтобы войти хотя бы в духоту столовки, где пахло осточертевшей перловкой.
Я вновь и вновь проживала день сурка. Одни и те же лица, нерушимые правила, банный день раз в неделю, воскресная каша на молоке и страх… Он преследовал меня по пятам, не ослабляя хватку на шее.
Вздрагивала от шорохов, от громких звуков и смешков. Не слушала бестолковый трёп. Просто существовала, изо дня в день выполняя то, чего от меня так ждут…
– А чё не делимся, Куликова?
Гуля, единственная из тех, с кем меня привезли в колонию, попала со мной в один отряд, поэтому отчаянно пыталась пролезть под кожу, засыпая вопросами. И то, что я молчала, вызывало в ней агрессию. Припухшие карие глаза всё чаще сверкали злостью, а слова всё сильнее били по живому. Она словно нарочно задирала меня, особенно после того, как увидела содержимое передачки.
– Ты оглохла, что ли? Зазналась? Воняешь тут дорогим мылом на весь барак, и сразу нос задрала? – шипела она, косясь на мою тумбу.
– Отвали, Санжапова, – я встала, протискиваясь между кроватями. – Что ты прикапываешься?
– А бесят меня такие папкины дочки, что с грустной миной смотрят на всех свысока. На работу её не определили, в наряд ни разу не ставили. Ты что тут – на особом положении? Почему тебе можно всё? И «надзорка» не пристаёт, и на шмоне твою тумбу толком не осматривают. Но ничего… Ты скоро поймёшь, что все люди равны, особенно здесь, на зоне.
– А я давно это поняла, – сдернула с шеи платок и повязала на голове. – Только ты этого никак не можешь понять. Пристаешь, будто кто-то обязан тебя развлекать историями прошлого.
– Куликова! – послышалось из коридора, после чего раздался звон металлического замка. – К психологу!
– Иди-иди, – рассмеялась Гуля и прошмыгнула в общую комнату, где хрипел телевизор. – Таким чокнутым надо почаще мозг прочищать, может, и корону твою собьют.
Сжалась, чтобы не сорваться на крик. Меня просто убивало всё, что происходит вокруг. Эти смешки, это сообщество, что под влиянием Санжаповой всё чаще стало обращать на меня внимание. И психолог меня раздражал только тем, что ни разу не случился…
Никто не знал, что почти каждый день в кабинете меня ждал ОН…
Каждый день!
Он приходил, как по часам.
С первой нашей встречи не было и дня, чтобы меня не вызвали в штаб. Поводы разные, сопровождение тоже, вот только визитёр мой никак не меняется.
Ястреб то пытается разговорить меня, то просто молчит и курит, смотря в глаза.
Холодный, мощный, сильный. В его взгляде столько льда, что ни одно глобальное потепление не способно пробить эту толщу. Он говорит, задаёт вопросы, а я не слышу.
Разглядываю его, как картину в галерее, пытаясь запомнить каждую черту, сама не понимая, для чего. Его голос превратился в настырную мелодию, что уже никогда не забыть. И правда, рояль… Красивый, пронзительный, за душу трогающий.
Я всё ждала, когда он вскипит? Когда ему надоест слышать мой отказ? Когда взорвётся яростью, ненавистью? Почему в его глазах нет отвращения, жалости? Почему в них столько понимания, сочувствия и готовности и дальше слушать яд моей обиды?
Почему он может пойти домой? Почему спит на хорошем матрасе? Почему ест вкусную еду?
А я? А я вынуждена подшивать юбку, чтобы она не соскальзывала с моей задницы? Почему я вынуждена радоваться его подачкам? Каждый раз надевая дорогое, но простое бельё или шикарные тёплые колготы со срезанным шильдиком бренда, я ощущаю себя купленной?
А быть может, нет во мне этой силы, которой так кичилась и перед Светкой, и перед Рустамом?
Быть может, Лариса права? И такие, как я, не приспособлены к обычной жизни?
И стало так обидно, что на последней с ним встрече я взорвалась.
– Ты сгниешь в тюрьме, – цедил он, даже не стараясь смягчить боль. Полосовал словами, что были острее лезвия. В глазах сверкали одержимость, идея, потребность. Он всеми силами пытался заполучить меня, из кожи вон лез, не гнушаясь самыми жалкими и подлыми методами. И это пугало. Он без тормозов, без стоп-крана, за который можно дёрнуть и остановить эту долбанную карусель! Он будто бессмертный… Безжалостный.
– Я всё равно не буду твоей, Пётр. Не буду… – по щекам катились слёзы. Мне уже не было страшно. Холодное, мрачное здание вдруг стало родным, понятным. Меня не пугали ни камера, запах которой въелся во все рецепторы, ни сокамерницы, чьи голоса стали роднее ветра. Меня страшил только он…
Глаза Петра были черными, как ночь. Въедливыми, острыми, почти стеклянными. Глубоко посаженные, придающие взгляду резкость и звериную опасность. Кажется, он видит меня насквозь. Может распознать фальшь, ложь, игру. Он знал, что я вру…
– Арина, тебе достаточно сказать одно слово, и всё это закончится, – мужчина чуть наклонился и потянул носом. Упивался вонью, затхлостью. Наслаждался. Понимал, что в его руках моя жизнь, как крошечная мушка, и ему достаточно сжать ладонь, чтобы превратить меня в мокрое пятно. – Ты, наверное, думаешь, что это шутки? Нет. Эта тюрьма станет твоим домом на долгие десять лет. А я предлагаю тебе выход.
– Ты предлагаешь сменить один ад на другой. Так чем тюремный ад хуже твоего? Чем? Ты хочешь, чтобы я превратилась в игрушку? Чтобы стала твоей забавой? А я? Каково будет мне ложиться в постель с нелюбимым? С человеком, которого я ненавижу всей душой!
Не знаю, что именно так оцарапало его, то ли «нелюбимый», то ли «ненавижу». Но Ястреб дёрнулся, как от пощечины. Встал, навис надо мной хищником. Видела, что он сдерживается. Чего-чего, а терпения в этом стальном человеке предостаточно.
– Ты сдашься. Я тебе это обещаю…
Это были последние слова. Я была уверена, что он больше не вернётся! Исчезнет, пропадёт, оставляя меня в пропасти жалости к самой себе. Но вот опять я вынуждена идти за конвоиршей, криво усмехающейся моим слезам.
А чего я плачу?
Что он пришел? Что не бросил?
Чёрт, раздвоение личности какое-то!
– А кто ты такая, Куликова? – шепнула начальница отряда, сворачивая с привычной мне тропинки. – Дочь политика? Почему столько шума вокруг? Скажи своему рыцарю, чтобы уже забрал тебя отсюда, а то мне надоело просыпаться с секирой над головой и мыслями: «Не прикокнули ли Куликову этой ночью?».
– Я – осужденная Куликова Арина Дамировна, статья 228, срок девять лет и восемь месяцев…
– Не трудись, твой срок весь штаб как мантру повторяет, – женщина вновь свернула в сторону невысокого барака за забором, где мне ещё не приходилось бывать. – Мало того, что каждый день ходишь в штаб, как по расписанию, так ещё и на длительное свидание разрешение получила. Ты ещё и месяца тут не просидела, Куликова!
Я молчала, потому что не понимала, о чём она говорит. Просто покорно следовала за начальницей отряда, не решаясь задать вопрос. В груди поселилось предчувствие беды…
Сердце завибрировало в ритме ужаса. Ладони вспотели, покрываясь испариной.
Куда меня ведут?
–Я не хочу, – прошептала, замедляя шаг. – Отведите меня обратно!
– Заткнись и иди! – начальница перехватила меня за локоть и буквально втолкнула в здание. Я оказалась в длинном коридоре. Металлическая дверь скрипнула, впуская меня в небольшой и уже привычный тамбур досмотра. Начальница отряда быстро расписалась в каком-то журнале, кивнула мне на прощание и вышла.
– Оружие, режущие, колющие… – завели нудную тему безопасники, осматривая меня, но как-то лениво, явно для проформы. Никто не ощупал задницу, не прошёлся по внутренней стороне бёдер. Скорее в воздухе руками помахали, и вновь скрипнула дверь. – Заходи, Куликова.
В конце коридора моргала желтая лампочка. Запах здесь был странный, наполненный новыми нотками и приправленный отдаленными воспоминаниями о домашней еде. С двух сторон тянулись одинаково облезлые двери, сотни раз перекрашенные из желтого в зелёный и обратно. Прислушивалась, но вокруг была тишина. Лишь тяжелые шаги конвоира по протёртому линолеуму.
Коридор сужался, дверей больше не было, казалось, это тупик, но вдруг вооруженный охранник свернул, останавливаясь у довольно светлой и современной двери без опознавательных знаков. Он дважды стукнул в полотно, а после дернул хромированную ручку. В небольшую щель на меня повеяло ароматом свежесваренного кофе.
– Ястреб…
Глава 18
Я была мухой, раздавленной хлопком мухобойки. Не шевелилась. Не дышала. Смотрела в глаза мужчине, что так вальяжно восседал на стуле у небольшого зарешёченного окна.
Пётр придирчиво осмотрел меня с ног до головы, в недовольстве поджал губы и вновь сделал глоток ароматного кофе. Я даже на расстоянии ощущала приятную горечь, терпкость, кислинку. Во рту стала скапливаться слюна, и чтобы не признавать своего поражения, я отвернулась, осматриваясь вокруг.
Комната была довольно просторная, слева – небольшой кухонный уголок, высокий холодильник, на стене телевизор, под ним – DVD-плеер, которых уже лет сто никто в глаза не видел, а у дальней стены – на удивление новый диван.
Я вздрогнула, снова и снова осматривая обстановку. Только бы не смотреть на диван, застеленный лоснящимся сатиновым бельём. Пальцы вспыхнули от воспоминаний нежности ткани и аромата свежести порошка.
Я словно была лишней в этой комнате. Чужой.
Стало стыдно. Я даже сделала шаг назад, пытаясь нащупать дверную ручку.
Ну, не убьют же они меня?
Не заставят ночевать с ним на одном диване?
А если он меня изнасилует? Разложит прямо здесь и сделает то, чего добивался? Если это и есть его цель? Коварная, подлая и абсолютно грязная намерениями?
– Я бы на твоём месте этого не делал, – Ястреб вдруг опустил голову, возвращаясь взглядом к монитору компьютера. Он снова сделал глоток и махнул рукой в сторону большого картонного пакета, бренд на котором я прекрасно знала. – Это одежда, там ванна. Когда переборешь истерику и желание придушить, дай знать.
– Чтобы что? – усмехнулась, стискивая зубы, дабы и правда не взорваться истерикой. – Чтобы ты меня трахнул, чистенькую, на новой постельке? Да? Вот скажи, Пётр, тогда ты от меня отстанешь? Тогда ты прекратишь изводить меня своими визитами? Неужели тебе нравится доставать меня? Думаешь, так просто смотреть на тебя? Думаешь, мне приятны воспоминания прошлой жизни? НЕТ! Я – зечка. А ты вали отсюда…
– Всё? – он растер руками лицо и откинулся на спинку кресла.
Только сейчас заметила, что он странный… Нет этого душащего строгостью костюма, да и волосы его были взлохмачены, чуть влажные после душа. Одет Пётр был в простую черную футболку и джинсы.
Думала, что он даже спит в своих брендовых доспехах, боясь перевернуться, чтобы не помять регалии успешного человека. И вновь в глазах отвращение искала. Но не было его там.
Пустота. Холод. И спокойствие.
– Ты можешь идти в душ, можешь не идти. Можешь есть еду, можешь не есть. Ты можешь выспаться на нормальном диване, а можешь и дальше трое суток стоять в дверях, чтобы всему миру доказать несгибаемость своих взглядов, – Ястреб встал, чуть приоткрыл крохотное зарешеченное окно и закурил. – Чего ты хочешь?
– Я хочу, чтобы ты никогда не встречался на моём пути.
– Ты такая упёртая, Арина. Стоишь, доказываешь, что я – зверь, что бездушен, аморален. Но вот аргументов у тебя нет, правда? Ты готова обвинить меня за честность, за то, что говорю в глаза то, о чем думаю, – он вздохнул и рассмеялся. – А ещё ты категорически отказываешься признавать, что если не я, то был бы другой.
– Ещё скажи, что я должна быть тебе благодарна!
– Мне не нужны благодарности. Просто сходи в душ, надень то, к чему привыкла, и поспи. Я тебя не трону…
Не знаю, о чём я думала. Не знаю!
Скинула ботинки, взяла пакет и рванула в дальнюю комнату. На двери не оказалось ни замка, ни цепочки. Я даже захныкала, понимая, что в ловушке.
Он сейчас войдёт! Он ворвётся и снова разрушит мой мир!
Ванная из себя представляла небольшой закуток, полностью выложенный кафелем, лейку, торчащую прямо из стены, два вентиля и деревянную скамейку.
Не люкс, конечно, но намного лучше, чем то, где приходилось мыться до этого.
Стянула с себя одежду, увидела на гвозде металлический таз и сбросила туда всё. Подопнула его к двери, чтобы заранее знать, когда моё уединение будет потревожено, и врубила горячую воду.
Душевая стала заполняться паром. Дышала… Глубоко, медленно.
Мне так не хватало этого времени наедине с самой собой. Меня постоянно поторапливали, очередь вопила, требовала быстрее мыться, чтобы всем хватило и времени, и воды. А тут… Тут можно просто сидеть часами.
А это идеальный вариант. Ястреба нет, тихо и относительно безопасно.
Я раскрыла пакет, доставая оттуда полотенца, халат, коробку с туалетными принадлежностями, тонкий хлопковый костюм, несколько пар белья. Он обо всём подумал! Обо всём!
Бросила одно полотенце на скамейку и села. Открыла бутылёк с гелем для душа и вдохнула сладкий запах миндаля. Выдавила щедрую порцию в ладонь и стала втирать. С усилием, впивалась пальцами, скребла короткими ногтями, пытаясь кожу содрать, что хранила сырость и хмурость зоны. Не могла остановиться! Чувствовала жжение, по ногам и рукам растеклись красные полосы ссадин, тогда я принялась за волосы.
Взбивала пену, смывала и начинала заново. Снова и снова. Раз за разом, пока силы окончательно не покинули меня.
Разморенные горячей водой мышцы стали слабыми. Я еле сполоснулась, закутала волосы в полотенце, не думая, надела костюм, завернулась в халат и ступила в плюшевые тапочки, что лежали на дне пакета.
Из последних сил налила в таз воды, вылила гель и замочила, не желая и дальше смотреть на эту серую кучу тряпья.
Казалось, что стояла у двери вечность. Не могла собраться с мыслями, не могла выйти, потому что это доказывало бы правоту Ястреба. Я словно борюсь с ветряной мельницей, бьюсь, ломаю руки, рву жилы, а она, сука, всё крутится-крутится. Меня лупит по щекам, оглушает, заставляет выть от боли. И с каждым днем ощущение, что я никогда не одержу победу, становилось всё четче.
Стоя в облаке шикарного аромата, ощущая ласковое касание дорогого хлопка, я казалась самой себе предательницей. Слабачкой. Бесхребетной куклой, которую всё-таки купили…
И произнеся эту крамольную мысль, я всё же толкнула дверь.
Ястреб продолжал колотить по клавиатуре, даже не обращая на меня внимание.
– Ты есть хочешь? – спросил тихо, ровно, чтобы не пугать.
– Да.
– Хорошо, – он с облегчением выдохнул, оттолкнул компьютер и подошёл к холодильнику.
Доставал блюда, прикрытые фольгой. Часть отправил в микроволновку, часть выставил на небольшой круглый стол, за которым сидел.
– Садись, Арина, – он убрал фольгу, и у меня ноги подкосились. Нарезки поражали изобилием. Тут и сыр, и колбаса, и рыба. А когда я без сил опустилась на стул, Пётр поставил передо мной тарелку с дымящимся борщом.
Это был какой-то сюр. Честное слово! Смотрела на мужчину, пугающего меня до глубины души, и поверить не могла в реальность происходящего. Руки дрожали, глаза пекло, а горло спазмом схватило.
– Ешь, Арина, а потом с новыми силами правду свою доказывать станешь. – Пётр налил суп и себе, положил щедрую порцию сметаны в мою тарелку и сел, подогнув под себя ногу.
Он посматривал в экран ноутбука каждый раз, когда тот издавал короткий звук. Пётр был простой, расслабленный. Не источал ни агрессии, ни опасности. Да он ничего не источал! Просто ел, подкладывал на блюдце передо мной хлеб, настойчиво пододвигал его, словно настаивал, и снова возвращался мыслями к работе.
Опустила глаза, чтобы не смотреть на него. Черпала горячий ароматный бульон, боясь прерваться хоть на секунду, чтобы не остыл. Слизистая вспыхнула, рецепторы ожили, вспоминая уже забытые вкусы специй, чеснока, нежности телятины. Я даже стонала от удовольствия, но от этого становилось ещё гаже.
– Ещё?
– Нет. Спасибо, – в животе было тепло, тяжело. Глаза стали закрываться, но я боролась с этой слабостью из последних сил. – Пётр, просто скажи, чего ты хочешь? Ты просто приехал, чтобы борщом накормить?
– Там ещё ростбиф, шашлык, курица отварная, вдруг ты болеешь, – он снова начал долбить по клавиатуре, кивая на холодильник.
– Зачем? Зачем ты приехал? Мы – чужие! Мы из разных миров, с разных континентов, Пётр! Ты не понимаешь, что мучишь меня? Не понимаешь, что каждую нашу встречу я страдаю? Но ведь тебя это не волнует, правда? Тебе важно заставить меня ощутить всю силу своей ошибки!
– Арина… – Пётр рывком захлопнул ноут, встал, подошел к окну и закурил. Движение было резким, но не пугающим. Ястреб покачивался с пятки на носок, смотрел в небо через прямоугольное окно почти под потолком и курил, затягиваясь рывком и выдыхая дым тонкой струйкой. – Мы здесь ровно на трое суток. У тебя есть время, чтобы перешагнуть с одного континента на другой. Ты упрямишься, бросаешь мне в лицо, что твои соратницы по общему быту в бараке приятнее, чем я. Только почему я тебе не верю?
Ястреб обернулся, осмотрев меня, вот только взгляд его был другой… Пронизывающий, вспарывающий нутро до основания. За ним была не просто сила, уверенность и способность испугать любого, кто встал на его пути. За ним была правда… Его правда.
– Это что, типа знакомство? – рассмеялась я, стягивая с головы полотенце. Короткие волосы торчали в разные стороны, пришлось пригладить их пальцами. – Ты серьёзно? А неплохо, Ястреб. Ты гонял меня несколько месяцев, чтобы посадить и запереть в этом жалком подобии реальности? Привез мне шмотки, думаешь, что всплакну от ностальгии и брошусь в твои объятия?
Я вдруг такую силу ощутила, её было невозможно сдерживать. Вскочила со стула, рванула вперёд и остановилась, лишь когда почти носом уткнулась ему в спину. Ждала, что обернется, вспыхнет, наорет, скажет, что я дура. Что опять всё перепутала, что сбрендила, помешавшись на своей правде, которой не существует.