Прусские боги

В какой-то момент Перкунас заскучал. Ему приходилось быть правителем земли и небес, отвечать на молитвы смертных, контролировать погоду — и со временем это все стало тяжело и скучно. Особенно для того, чья природа — огонь и Свет.

Когда Громовержец скучает — это плохо для всего Мироздания. Сначала Перкунас метал молнии почти каждый день, потом стал выходить на конную прогулку по небосклону в сопровождении своей свиты, духов ветра. От такого количества гроз люди на земле думали, что наступил конец времен.

Патолс, повелитель Сокровенного царства, решил взять дело в свои руки. Он поднялся к кроне Священного Древа и спросил Перкунаса:

— Загрустил, братец? Не милы тебе больше чудеса Творца?

— Чудеса Творца мне милы. Мне не мила ответственность. Мне кажется, в замысле Отца есть какой-то изъян, раз мне, отблеску Его Света, приходится работать!

— Просто перемены — часть нашего естества, а у тебя давно ничего не менялось. Кажется, с того самого инцидента…

— Не надо об этом, — буркнул Громовержец. — У тебя есть какие-то идеи, или ты просто так пришел, поиздеваться? У вас-то во Тьме наверняка повеселее.

— Не прельщайся чужой участью, Небесный огонь, пока не узнаешь, какую за нее платят цену. Я придумал нам с тобой развлечение. Ты же знаешь, что смертные тоже носят в себе искру Света?

— Ага, их, кажется, как раз ради этого сделали из глины.

— Не совсем так, но это неважно. Я проводил эксперименты, и оказалось, что такие, как мы, тоже при желании могут поместить себя в тело смертного!

— Ты уверен?

— Уверен. Ты можешь отделить часть своего «я» и поместить ее в материю — я покажу как.

— Ты уже это делал?

— Да, это довольно любопытно.

— И что, мы пойдем на землю? А как же погода? А молитвы?

— За последнее время ты послал столько дождя, что даже у нас во Тьме капает. На Потримпса смотреть больно — так располнел, бедняга. Оставь его за старшего, ему тоже полезно будет от тебя отдохнуть.

— Мне нравится идея! — полыхнул Перкунас. — Показывай, что делать.

Так Перкунас и Патолс отправились в первый в истории Мироздания отпуск.

Громовержец был в восторге от нового развлечения. Сначала он просто воплощался в смертное тело и наслаждался тем, как все его силы — и Небесный огонь, и тайный ток энергии Творения — становились как будто недоступны. Из ощущений, знакомых людям, это больше всего походило на спуск на американских горках — восторг, смешанный с ужасом в пропорции примерно пятьдесят на пятьдесят.

Потом он учился взаимодействовать с материальным миром — восторженно ощущал, как ветер гладит его кожу, как трава щекочет ступни, как пение птиц отражается от его ушных раковин и попадает внутрь головы, как мельчайшие части Света оседают на его глазах, позволяя видеть мир совсем не так, как ему, Громовержцу, было привычно. Оказалось, что люди совсем не замечают звенящие золотые струны, из которых соткана материя, не ощущают, как мысли становятся вероятностями, а вероятности — временем, а главное — не могут прикоснуться к току Вселенной, который дарит богам чувство гармонии и покоя.

Когда Перкунас наигрался с собственной материальностью, Патолс подкинул ему новую идею — что в таком виде можно взаимодействовать не только с природой, но и со смертными. Эта мысль показалась Небесному огню почти неприличной, но, поразмыслив, он решил попробовать.

Для начала они пришли в небольшую рыбацкую деревню на берегу моря и попросили еды. В те времена, несмотря на огромное количество исходящих отовсюду опасностей, люди были скорее любопытны, чем подозрительны — поэтому с радостью приняли двух путников и принялись расспрашивать их, откуда те пришли. Пока Патолс вешал рыбакам на уши еще не изобретенную лапшу, Перкунас впервые в жизни попробовал пищу смертных. Это была простая уха из скумбрии, нам бы она сегодня показалась пресной — Островной край не был богат на специи. Но Перкунас, впервые испытавший, как рецепторы на языке считывают вкус еды и передают их мозгу, так поразился, что даже скудная похлебка показалась ему гастрономическим шедевром.

Наконец, небожители попрощались и покинули деревню. Скинув смертную материю, Небесный огонь расчувствовался настолько, что земли вокруг деревни принесли несколько урожаев в год вместо одного.

— Люди так остро чувствуют жизнь, как я не чувствовал никогда! Они лучше нас?

— Это спорный вопрос, Громовержец. Потому что они острее чувствуют не только удовольствие, но и страдание. И, честно говоря, страдают они почти всегда.

— Так не должно быть! — полыхнул в небе гневом Перкунас. — Нельзя, чтобы их и без того короткая жизнь уходила на страдания! Я это исправлю.

— Я желаю тебе удачи, — грустно улыбнулся Патолс. Впрочем, он был истинным сыном Матери Тьмы, и улыбку эту никто не увидел.

Перкунас с энтузиазмом, доступным только Огню, принялся улучшать жизнь смертных. Люди стали шепотом рассказывать друг другу о таинственном путнике, который приходит в деревню и приносит удачу и благоволение богов. Неизвестно, догадывались ли люди о том, что к ним приходит кто-то из небожителей, но закон гостеприимства тогда стал настолько важным, что к любому гостю хозяева дома относились чуть ли не лучше, чем к собственным детям. Детей, если что, можно новых нарожать, а лишиться достатка из-за того, что обидели важного гостя, было бы обидно.

Остальные боги с восторгом отнеслись к новому хобби Перкунаса — некоторые поддержали его и тоже стали ходить к смертным, другие просто выдохнули, оставшись без излишней опеки и контроля, которыми грешил иногда Громовержец. К числу последних относился и Меникс-Месяц, сын Свайкстикса-Солнца.

Месяц заменял Свайкстикса, когда тот отправлялся отдыхать в свою земную резиденцию, дворец на горе Кресло Солнца в землях литовцев. Тогда, на заре времен, Месяц был совсем не таким, как мы привыкли сегодня — он был во всем подобен своему отцу, божественному Свету, и сиял почти так же ярко. Из-за этого ночи в то время были совсем светлые и короткие — сейчас такие бывают только в середине июня, во время Каупали, Летнего Солнцестояния.

Меникс отличался от остальных богов неба — его интересовали тайны Мироздания, и поэтому все свободное время он проводил во Тьме. С Перкунасом он пересекался редко, но это не мешало Месяцу недолюбливать Громовержца — громогласный Небесный огонь был полной противоположностью тихому и погруженному в свои мысли ночному светилу.

Увлеченность Перкунаса земными делами сыграла Мениксу на руку, и он стал чаще появляться на небосклоне — иногда даже до того, как солнцеликий отец отходил ко сну, или после того, как он пробуждался. Тогда же он впервые обратил внимание на Аустру, Утреннюю Зарю. Ее красотой любуются даже смертные, но то, какой ее видел Месяц, люди не способны и представить. Она появлялась всегда тихо, почти незаметно — легким серебром на краешке небесного купола. Когда Меникс замечал ее, она разливала по небосклону розовый и золотой огонь, избавляя его от последних остатков ночной темноты, которые оставлял Месяц. Нежной рукой она готовила мир к новому дню и появлению Свайкстикса — и в этом искусстве ей не было равных.

Она была тем, кого всегда искал Меникс, она походила на него самого — одна часть ее божественного «я» скрывалась во мраке ночи, а другая была Светом. При этом, в отличие от сестер Месяца, звезд, Заря была совсем другой, непонятной и загадочной. А что любят жители Тьмы больше, чем загадки?

Месяц стал каждый день дожидаться появления Зари на небосводе. За то короткое время, что они могли проводить вместе, они старались получше узнать друг друга, и со временем Заря тоже прониклась симпатией к красивому и загадочному Месяцу. Но страдание, увы, вплетено в судьбу не только смертных, но и богов.

Однажды ночью, когда Меникс беззаботно прогуливался по небесному куполу, дожидаясь встречи с возлюбленной, к нему обратился Аутримпс, Морской владыка.

— Так дальше продолжаться не может, Месяц.

— Что именно не может продолжаться, Безграничный?

— Ты не можешь постоянно сидеть здесь по ночам, это не в порядке вещей! Ты должен, конечно, иногда подменять отца, но не каждую же ночь! И не от заката до рассвета!

— Прости, Аутримпс, но какое тебе до меня дело? Я в небе, ты — вокруг земли, чем я тебе мешаю?

Морской владыка, конечно, не мог этого сказать прямо, но Месяц его просто раздражал. Каждый раз, когда он видел на небосводе бледный диск, воды моря поднимались в негодовании — и опускались только тогда, когда Месяц уходил, уступая место своему отцу.

— Не положено — и все, — сказал тем временем Аутримпс. — Нечего вам, молодежи, перечить замыслу Творца, нашлись тут умные. Или ты будешь реже показываться на небе — или я буду говорить об этом с Перкунасом и остальными.

После разговора Повелитель пучин удалился. Месяц дождался Зарю, но свидание было безнадежно испорчено. Когда возлюбленный рассказал ей о том, что случилось, Аустра сказала:

— Мне будет тебя не хватать, но мы можем попробовать видеться реже. Если это поможет избежать ссоры…

— Не хватало еще всяким дедам указывать, как мне жить! Захочу — буду сидеть хоть всю ночь на небе, что он мне сделает!

Аустра рассмеялась, восхищенная храбростью возлюбленного, и впервые поцеловала его. На щеке Месяца осталась маленькая ямочка — первая, но далеко не последняя.

Владыка пучин был очень старым и очень мудрым, он был почти ровесником самого времени — но терпению так и не научился. Каждую ночь, вместо того чтобы в покое готовиться к новому дню, он был вынужден наблюдать, как малолетний выскочка торчит на небе вопреки его воле и ждет свою возлюбленную. Аутримпс возмущался, и от его возмущения морские воды продолжали подниматься.

Наконец, Повелитель пучин дождался момента, когда Перкунас наиграется на земле, — и явился во дворец Громовержца.

— О, Аутримпс, проходи! Ты не поверишь, что со мной произошло! Я был на земле и — представь себе! — заблудился! Представляешь, какой это поразительный опыт для таких, как мы, — не знать, куда идти! Вокруг не было людей, и я спросил дорогу у коня. Он мне не ответил, заявив, что у него очень много дел и, вообще, он обедает! Я даже дар речи потерял от такой наглости! К счастью, потом мне встретилась корова, и она оказалась очень любезна. Ничего-ничего, мне пришла в голову мысль, я подскажу ее людям — ездить на лошадях верхом! Или вообще, попрошу у маркополе изобрести устройство, чтобы можно было припахать лошадей к сельскохозяйственным работам! Так что у них теперь не будет времени обедать. А вот коров скажу беречь, пусть…

— Это все крайне увлекательно, Небесный огонь, — перебил Аутримпс. — Но мне хотелось бы обратить твое внимание на безобразие, которое творится здесь в твое отсутствие. Не знаю, видел ли ты во время своих странствий, но Месяц постоянно торчит на небосклоне! Он приударил за Аустрой. Я, конечно, не против, но это нарушает порядок вещей!

— Ну ладно тебе, что ты! Пусть молодежь повеселится! Ну мешают они тебе спать, ну и что? Может быть, тебе тоже воплотиться в смертного, погулять по Ульмигании?