Киевский пасьянс

Глава 2. Ложь вокруг правды

Понедельник, 07:11. Лондон

Двумя неделями ранее

Сэр Ричард Стерлинг сегодня узнал, что президента Украины не обязательно убивать сразу.

Но это была не его идея.

Пока.

Дождь закончился полчаса назад, оставив на Пэлл-Мэлл тусклый блеск мокрого камня. Из высоких окон Reform Club Лондон выглядел особенно респектабельно — так обычно выглядят места, где самые неприятные решения принимают люди с хорошими манерами.

В изолированной части библиотеки было тихо.

Настолько, что Стерлинг слышал, как сэр Майкл Реншоу размешивает сахар в кофе.

Это раздражало.

Не сахар.

Кофе.

Реншоу, когда-то начальник Стерлинга, пил кофе чёрным, крепким и в количестве, которое Стерлинг уже двадцать лет считал формой медленного самоубийства. Сегодня, впрочем, обсуждали смертность другого человека.

Третьим за столом сидел сэр Эдвард Харкорт.

Он был старше Реншоу на шесть лет, Стерлинга — почти на десять. Сухой, седой, в тёмно-синем костюме, с серебряными запонками размером меньше ногтя. В политике такие люди обычно не попадали на первые полосы газет.

Они определяли, кто попадёт.

На столе перед ним лежала тонкая серая папка.

Закрытая.

Стерлинг налил себе чай.

— Цейлонский? — спросил Харкорт.

— Ассам.

— В такое время?

Стерлинг взглянул на часы.

— Как раз в такое.

Реншоу перестал мешать кофе.

— Закончили?

— Я ещё не начинал.

— Это и беспокоит.

Харкорт едва заметно улыбнулся.

Они знали друг друга достаточно давно, чтобы не тратить время на установление отношений.

Стерлинг поднёс чашку к губам.

Чай был правильной температуры.

По крайней мере, кто-то в этом здании ещё соблюдал стандарты.

— Владислав Зеленин, — сказал Харкорт.

Стерлинг поставил чашку.

Вот теперь начали.

Харкорт пока не стал открывать лежавшую перед ним папку.

— Насколько хорошо вы его знаете, Ричард?

— Лично?

— Это имеет значение?

— Иногда.

— В данном случае?

— Нет.

— Тогда насколько хорошо?

Стерлинг задумался ровно настолько, чтобы вопрос не выглядел риторическим.

— Достаточно, чтобы не доверять его публичным заявлениям. Недостаточно, чтобы доверять частным.

Реншоу хмыкнул.

— Очень по-киевски.

— Киев располагает.

Харкорт положил ладонь на папку.

— За последние восемь месяцев ситуация изменилась.

— С ним или вокруг него?

— И то и другое.

Харкорт наконец открыл серую папку.

Первой лежала фотография.

Зеленин выходил из машины. Лицо опухшее, ворот пальто поднят, за спиной двое охранников. Снимок был сделан издалека и не предназначался для публикации.

Харкорт отложил его. Под ним лежал второй.

Президент Украины сидел за столом перед открытым ноутбуком и смотрел куда-то мимо человека напротив.

— Медицинские оценки? — спросил Стерлинг.

— В том числе.

Реншоу открыл лежавшее перед ним досье и подвинул к Стерлингу несколько листов.

— Периоды тяжёлого возбуждения. Потом провалы. Нарушение сна. Скачки концентрации. Стимуляторы.

— Какие?

— Серьёзные.

— Это не ответ.

— Это всё, что вам сейчас нужно.

Стерлинг не стал спорить.

Если Майкл Реншоу не называл препарат, значит, либо не был уверен, либо не хотел, чтобы название прозвучало в этой комнате.

Оба варианта заслуживали уважения.

— Он функционирует? — спросил Стерлинг.

— Да, — сказал Харкорт.

— Тогда проблема не медицинская.

— Я не говорил, что медицинская.

Харкорт достал следующий лист.

— Он стал бояться.

— Президенты воюющих стран иногда этим грешат.

— Не смерти.

— А чего?

— Будущего.

Реншоу отпил кофе.

— Своего будущего, — уточнил он.

Это уже было интереснее.

Харкорт откинулся на спинку кресла.

— Пока Зеленин был уверен, что будущее Украины и его собственное будущее являются одним и тем же, он был предсказуем.

— А теперь?

— Теперь он начал подозревать, что это две разные вещи.

За дверями библиотеки кто-то прошёл по коридору.

Шаги удалились.

Стерлинг снова взял чашку.

— И что он делает?

— Ищет варианты.

— Все ищут варианты.

— Через Ватикан?

Стерлинг опустил чашку на блюдце — чуть резче, чем собирался.

— Подтверждено?

— Достаточно, — сказал Реншоу.

— Москвой?

— Не напрямую.

— Тогда кем?

— Ричард.

— Понял.

Стерлинг снова взял чашку.

Ассам действительно был хорош.

— Что именно он предлагает?

— Пока ничего, — сказал Харкорт. — Он выясняет, что ему могут предложить.

— Это разумно.

— Для него.

— Обычно с этого и начинают.

Харкорт отодвинул папку.

— Мы не обсуждаем его право заботиться о себе.

— Тогда что мы обсуждаем?

— Наше право заботиться о себе.

Стерлинг посмотрел в окно.

По Пэлл-Мэлл медленно прошёл красный автобус. На мокрой мостовой он отражался длинным расплывчатым пятном.

Лондон просыпался.

Зеленин, судя по всему, тоже.

— Насколько далеко он готов зайти? — спросил Стерлинг.

— Мы не знаем.

— Вот это уже проблема.

— Да.

Харкорт произнёс это спокойно.

Без нажима.

Стерлинг повернулся к нему.

— Что он знает?

На этот раз ответил Реншоу:

— Достаточно.

— Для чего?

— Чтобы после потери власти выбирать, кому продавать прошлое.

Он поставил чашку.

— Закрытые каналы поставок. Финансовые схемы. Посредники. Частные договорённости. Операции, которые никогда официально не связывались с Киевом. Люди, которые никогда официально на него не работали.

— Диверсии?

Харкорт чуть помедлил.

— Среди прочего.

Стерлинг поставил чашку.

Теперь серая папка на столе выглядела толще.

— И вы полагаете, что он может этим торговать.

— Я полагаю, — сказал Харкорт, — что человек, уверенный в собственном будущем, хранит секреты иначе, чем человек, который ищет себе будущее.

Хорошая формулировка.

Стерлинг запомнил.

— В оптимистическом варианте несколько правительств получают очень неприятные парламентские комиссии, — сказал Реншоу.

— А в пессимистическом?

— Москва получает его живым.

В комнате стало чуть тише.

Стерлинг повернул чашку на блюдце так, чтобы ручка смотрела вправо.

— Значит, решение уже принято.

Харкорт несколько секунд молчал.

— Почему вы так решили?

— Если бы решение не было принято, здесь сидели бы люди, которым положено обсуждать варианты. А здесь сидим мы.

Харкорт посмотрел на Реншоу.

Тот едва заметно пожал плечами.

Стерлинг продолжил:

— Вы не спрашиваете меня, является ли Зеленин проблемой. Вы объясняете, почему он ею является. Значит, вопрос уже не «что с ним делать». Вопрос — как.

Харкорт закрыл серую папку.

— Зеленин не должен остаться самостоятельным политическим фактором.

— Это дипломатическая формулировка?

— Пока да.

— А недипломатическая?

Харкорт посмотрел ему прямо в глаза.

— Он должен исчезнуть.

Стерлинг кивнул.

Ни один из троих не сделал того, что делают люди в плохих фильмах, когда слышат приказ убить президента.

Никто не замолчал потрясённо.

Никто не спросил, понимают ли они, о чём говорят.

Понимали.

Поэтому и сидели здесь.

— Когда? — спросил Стерлинг.

— Вот это, — сказал Реншоу, — первый полезный вопрос за утро.

— Рад, что дождался.

— Мы рассматривали несколько вариантов. Сейчас. Позже. В момент внутреннего кризиса. После потери власти.

— После потери власти поздно. К тому времени он уже начнёт продавать то, что знает.

— Согласен.

— Сейчас?

Реншоу посмотрел на Харкорта.

Тот ответил:

— Возникнет слишком много вопросов.

— После смерти президента их обычно бывает много.

— Нам нужны правильные вопросы.

Стерлинг слегка улыбнулся.

— А ещё лучше — правильные ответы до того, как вопросы зададут.

Харкорт ничего не сказал.

Стерлинг понял, что попал в точку.

— Где он будет в ближайшие недели?

— Киев. Банковая, президентский офис. Несколько защищённых объектов. Иногда Козин.

— Резиденция?

— Да.

— Там проще.

— В этом и проблема, — сказал Реншоу.

— Объясни.

— Допустим, Зеленин погибает в Козине. Взрыв. Ракета. Дрон. Заложенная взрывчатка. Неважно.

— Важно.

— Для исполнения — да. Для следующего вопроса — нет. Кто его убил?

Стерлинг молчал.

— Украинские радикалы. Внутренняя борьба. Кто-то из охраны. Русские. Американцы. Мы. Получаем шесть версий до завтрака.

— Семь, — сказал Стерлинг.

— Какая?

— Жена.

Реншоу посмотрел на него.

— Это шутка?

— Пока да.

Харкорт не улыбнулся.

— Нам не нужна смерть, которую каждый сможет объяснить по-своему.

— Тогда вам нужна не смерть, — сказал Стерлинг. — Вам нужна история.

Харкорт медленно кивнул.

Разговор наконец подошёл к сути.

— И история должна выдержать первые сорок восемь часов, — сказал Реншоу.

— Почему только сорок восемь?

— Потому что потом все будут защищать уже не факты, а собственные первые заявления.

Стерлинг оценил прогноз.

Майкл всё ещё умел формулировать.

Харкорт сложил руки.

— Я хочу, чтобы после смерти Зеленина мир стал предсказуемее, а не наоборот.

По стеклу тянулись дождевые дорожки.

— Непростая просьба.

— Поэтому позвали тебя, — сказал Реншоу.

Это была первая реплика за всё утро, в которой Стерлинг услышал прежнего начальника.

Много лет назад Реншоу произносил примерно то же самое перед заданиями, которые обычно начинались со слов «непростая просьба» и заканчивались сменой паспорта.

— Есть ещё одно обстоятельство, — сказал Реншоу и после короткой паузы добавил: — Русские.

— Они уже были обстоятельством.

— Теперь другое.

Реншоу подвинул к Стерлингу один из листов досье.

— У нас есть основания полагать, что Москва готовит операцию по захвату Зеленина.

Стерлинг не прикоснулся к листу.

— Давно?

— Похоже, давно.

— Цель?

— Вывезти живым.

— Куда?

— Как думаешь?

— В таком случае вопрос был лишним.

Харкорт сказал:

— Если русские получат его живым, всё, о чём мы говорили, станет значительно хуже.

— Суд, — сказал Реншоу. — Публичные показания. Документы. Имена. Финансовые схемы. Всё, что Москва решит предъявить.

Стерлинг по-прежнему не брал лист.

— Насколько продвинута операция?

— Не знаем.

— Кто ведёт?

— Не знаем.

— Канал доступа?

— Не знаем.

— Срок?

— Не знаем.

Стерлинг поднял глаза.

— Приятно видеть, что разведка по-прежнему хранит традиции.

— Мы знаем главное, — сказал Реншоу. — Москва хочет получить его живым и работает над способом это сделать.

Харкорт сказал:

— Поэтому времени меньше, чем мы думали.

Стерлинг не ответил.

Москва хочет получить Зеленина живым.

Британское руководство хочет, чтобы Зеленин исчез.

Прямая ликвидация создаёт слишком много версий.

Российский захват создаёт одну.

Стерлинг поднял чашку, обнаружил, что чай остыл, и поставил её обратно.

Реншоу заметил это.

— Что?

— Ничего.

— Ричард.

— Вы сказали: если русские его заберут, всё станет хуже.

— Да.

— Нет.

Харкорт чуть нахмурился.

— Почему? — спросил Реншоу.

Стерлинг наконец взял лежавший перед ним лист.

На нём была спутниковая фотография какого-то объекта под Киевом и несколько строк машинописного текста.

Он прочитал их один раз.

Положил лист обратно.

— Потому что тогда самую трудную часть операции они выполнят за нас.

— Какую именно?

— Вытащат Зеленина из государства.

— Он останется на территории Украины.

— Территория — не государство.

Стерлинг говорил теперь медленнее.

Не потому, что подбирал слова.

Потому что проверял конструкцию на ходу.

— Пока Зеленин находится внутри президентского контура — под украинской охраной, — его смерть принадлежит всем. Киеву. Москве. Нам. Американцам. Его собственным людям. Любая версия возможна.

— Но если русские его захватывают?

— Тогда он уже не президент под охраной Украины. Он пленник российской спецслужбы.

Харкорт слегка подался вперёд.

Первый раз за встречу.

— Продолжайте.

— Русская группа выводит его. Мир узнаёт или позже узнает, что он оказался у них. После этого Зеленин погибает.

— От чьей руки? — спросил Харкорт.

— Это уже технический вопрос.

— Не для меня.

— Для вас особенно.

Харкорт выдержал взгляд.

— Важно не то, кто физически нажмёт на спуск. Важно, в чьих руках Зеленин будет находиться в момент смерти.

Реншоу первым понял следующий шаг.

— Россия.

— Да.

— Они скажут, что его убили мы.

— Разумеется.

— И?

— И будут вынуждены объяснить, почему президент Украины вообще находился в машине российской разведки.

Реншоу откинулся на спинку кресла.

Стерлинг чувствовал знакомое состояние.

Оно возникало редко.

Несколько раз в жизни — перед операциями, которые сначала выглядели набором несовместимых проблем, а потом вдруг складывались в одну прямую линию.

— Предположим, — сказал Реншоу. — Русские его захватили. Что дальше?

— Мы находим группу.

— Уже оптимистично.

— Мы работаем в Украине, Майкл.

Стерлинг руководил киевской резидентурой британской внешней разведки MI6 и имел право говорить «мы работаем» без пояснений.

— И русские тоже.

— Тем интереснее.

— Дальше.

— Зеленин не пересекает линию фронта живым.

Теперь формулировка прозвучала впервые.

Без эвфемизмов.

— Его смерть происходит после захвата. Так, чтобы её связали с российской операцией.

Реншоу медленно покачал головой.

— Ты хочешь использовать российскую операцию как доказательство российской вины.

— Я хочу использовать факт.

— Которого пока нет.

— Поэтому сначала он должен появиться.

Харкорт поднялся и подошёл к окну.

На улице снова начинался дождь.

— Вы предлагаете позволить России похитить президента Украины.

— Нет, — сказал Стерлинг.

— Разница?

— Я предлагаю не мешать им попытаться.

— Семантика.

— Разведка в значительной степени состоит из семантики.

Реншоу усмехнулся.

Харкорт вернулся к столу.

— А если они не попытаются?

Вот он.

Первый настоящий дефект конструкции.

— Насколько вы уверены, что операция существует?

— Достаточно, чтобы обсуждать её здесь. Недостаточно, чтобы знать, когда они решат действовать, — сказал Реншоу.

— Значит, им нужен повод не откладывать.

— Мы не можем приказать Москве, — сказал Харкорт.

— Слава Богу.

— И не можем создать их операцию вместо них.

— Не нужно.

Стерлинг снова посмотрел на спутниковую фотографию.

— Нам не надо заставлять их захотеть Зеленина. Они уже хотят.

Реншоу прищурился.

— Тогда что?

— Заставить их решить, что ждать нельзя.

Несколько секунд никто не говорил.

За дверью библиотеки очень далеко звякнула чашка.

— Каким образом? — спросил Харкорт.

Стерлинг посмотрел на Реншоу.

Тот ответил не сразу.

— Возможно, есть канал.

— Какой?

— Контролируемый.

— В Москве?

— Не совсем.

— Они ему доверяют?

— Они его проверяют.

— Это лучше.

— Насколько?

Реншоу посмотрел на Харкорта.

Харкорт ответил едва заметным кивком.

Реншоу закрыл досье.

— Не здесь.

Стерлинг оглядел пустую часть библиотеки.

— Вы только что двадцать минут обсуждали здесь убийство президента союзного государства.

— Обсуждали, — сказал Реншоу. — Теперь ты хочешь увидеть то, чем это собираешься сделать.

Он поднялся.

— Это разные уровни невежливости.

Помещение находилось этажом выше библиотеки и официально называлось Cabinet Room, хотя кабинета в привычном смысле там не было.

Длинный стол. Восемь стульев. Камин, который никто не зажигал. Портрет человека в красном мундире и два окна на Пэлл-Мэлл.

Если библиотека Reform Club располагала к разговорам о судьбах государств, эта комната выглядела так, будто государства после разговора приносили сюда на ремонт.

На столе уже лежала закрытая папка.

Другая.

Стерлинг заметил её сразу.

Реншоу тоже заметил, что он заметил.

— Значит, вы предполагали, что разговор дойдёт до этого.

— Я предполагал, что может.

— Иначе папки здесь не было бы.

— Иначе тебя здесь не было бы.

Стерлинг снял пиджак и положил его на спинку стула.

— Вот теперь я чувствую доверие.

— Не привыкай.

Харкорт остался у двери.

Пальто уже было на нём.

Это означало, что политическая часть утра закончилась.

— Мне действительно необходимо присутствовать? — спросил он.

— Ещё две минуты, — сказал Реншоу.

Он не открыл папку, лежавшую на столе.

— Сначала границы.

Харкорт подошёл к столу.

— Москва не должна получить оснований считать, что британское государство сознательно направляет её действия.

— Разумеется, — сказал Стерлинг.

— И мы не должны дать Москве ничего, что обойдётся нам дороже самой операции.

— Разумеется.

— И если конструкция перестаёт быть контролируемой, она прекращается.

— Вот с этим сложнее.

— Почему?

— Потому что конструкции становятся интересными после того, как перестают быть контролируемыми.

— Это не ответ.

— Тогда нет.

Харкорт выдержал паузу.

— Не превращайте это в соревнование, Ричард.

— С кем?

— С Москвой.

— Уже поздно.

— Операция существует не для того, чтобы вы доказали, что умнее русских.

Стерлинг взял карандаш.

— Мне не требуется быть умнее русских. Мне требуется, чтобы они один раз сделали правильный вывод из неправильной информации.

— И вы знаете, как этого добиться?

— Пока нет.

— Обнадёживает.

— Поэтому лист пустой.

Перед Стерлингом лежали три листа бумаги.

На первом он написал:

КОЗИН.

На втором:

ЗЕЛЕНИН.

Третий оставил пустым.

Харкорт застегнул пальто.

— Майкл.

— Эдвард.

— Держите меня в курсе.

— Насколько?

— Настолько, насколько мне необходимо знать.

Стерлинг сказал:

— Это опасная формулировка.

Харкорт посмотрел на него в последний раз.

— Для вас?

— Обычно для того, кто её произносит.

Харкорт положил ладонь на дверную ручку.

— Если это дойдёт до комиссии, ни один из вас не вспомнит, что действовал по моему указанию. И будете правы.

Дверь закрылась.

Стерлинг подождал две секунды.

Потом зачеркнул слово КОЗИН на первом листе.

Реншоу поставил чашку.

Новую.

Стерлинг посмотрел на неё.

— Вы успели взять ещё один кофе?

— Да.

— Между этажами?

— Там лестница.

— Я знаю, как устроены лестницы, Майкл. Я пытаюсь понять, как устроен ваш организм.

Реншоу сделал глоток.

— Пока лучше твоего.

— Это временно.

Реншоу кивнул на зачёркнутое слово.

— Уже передумал?

— Нет.

— Тогда зачем зачеркнул?

— Слишком легко мы решили, что Козин — ответ.

— Мы уже достаточно долго обсуждаем Козин.

— В этом и проблема.

Стерлинг перевернул лист.

— Начнём сначала.

— С чего?

— С Москвы.

Реншоу сел напротив.

— Москва хочет Зеленина живым.

— Да.

— Операция существует.

— С высокой вероятностью.

— Не «с высокой». Ты сам только что строил на ней убийство президента.

— Харкорту требовалась определённость.

— А тебе?

— Правда.

Реншоу открыл досье.

— Больше восьмидесяти процентов.

— Лучше.

Стерлинг положил карандаш.

— Представим, что в Москве получают сообщение: британцы собираются уничтожить Зеленина в Козине и обвинить Россию.

— Проверят.

— На это и расчёт.

— И?

— И обнаружат, что сообщение ложно.

Реншоу чуть прищурился.

— Мы можем создать подтверждения.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда мы будем не подбрасывать информацию, а строить декорации. Русские умеют проверять декорации.

— И что ты предлагаешь?

Стерлинг посмотрел на пустой лист.

— Дать им повод искать. Человек сильнее доверяет факту, который нашёл сам. Разведка особенно.

— Это звучит как комплимент противнику.

— Это профессиональная гигиена.

— Значит, прямого сообщения не будет.