Симулятор Президента
Симулятор Президента
ЧАСТЬ I. ПРАВО НА ПОРЯДОК
01. Красный
Состав появился до рассвета — сперва как дрожь в стекле.
Сергей Лукич положил ладонь на край стола. Под пальцами шевельнулась металлическая линейка, которой он прижимал схему путей. Потом за стеной диспетчерской протянуло низким гулом, и по сцепкам прошёл первый удар: близкий, тяжёлый, знакомый.
Он подошёл к окну.
Из тумана вышел локомотив. Пар стлался вдоль насыпи, цеплялся за фонарные столбы и на несколько секунд скрывал колёса. За тендером тянулись открытые вагоны с углём — чёрные насыпи под белой коркой снега. Состав шёл медленно: в горловине Узла Семнадцать ночью замёрзли два стрелочных перевода, и путевые рабочие всё ещё грели третий керосиновой горелкой.
На дальнем семафоре горел красный.
— Артём.
Ученик телеграфиста оторвался от окна. Ему было шестнадцать, но он уже научился делать вид, что ночная смена для него обычна. Выдавали только руки: он то прятал их в рукава форменной куртки, то вытаскивал, боясь пропустить поручение.
— Восемьдесят четыре, Сергей Лукич.
— Считал по головам или по хвостам?
— По вагонам.
— Это обнадёживает. Ещё раз.
Артём прижался лбом к холодному стеклу и начал загибать пальцы на каждом десятом вагоне. Сергей Лукич взял ночную ведомость. В ней стояло то же число: восемьдесят четыре. Уголь с трёх северных разрезов, приём до пяти утра, разгрузка на городской ветке. Отдельной строкой — «приоритет отопительного контура».
Телеграфный аппарат застучал. Старший телеграфист протянул руку, но лента пошла рывками и зажевалась у ножа. Артём первым оказался рядом, освободил бумагу и прочитал вслух:
— Центральная диспетчерская подтверждает ожидаемый приём... сто двадцать шесть вагонов.
В комнате никто не переспросил. Сергей Лукич посмотрел на ведомость, затем на состав.
— Хвост видишь?
— Вижу. Восемьдесят четыре.
— Передай: фактически восемьдесят четыре. Просим сверить сводку.
— Может, ещё один состав следом? — спросил Артём.
— Тогда у него будет свой номер.
Артём сел к ключу. Его пальцы застучали быстрее аппарата. Сергей Лукич вернулся к окну и проследил, как локомотив минует входную отметку. Колёса проходили стык за стыком. Машинист держал тормоз, ожидая, что красный сменится разрешающим.
Ответ из Центральной пришёл почти сразу: «По сводному балансу — 126. Проверить фактический состав».
Сергей Лукич перечитал ленту и поманил Артёма.
— Наденешь тулуп. Дойдёшь до хвоста и вернёшься вдоль состава. Номера каждого десятого — сюда. Последний — отдельно.
— Я уже считал.
— Теперь посчитаешь так, чтобы твоё число можно было приложить к делу.
Артём открыл рот, посмотрел на пустую строку для подписи и промолчал. Натянул тулуп поверх куртки, сунул за пазуху планшет и выбежал на платформу.
Снаружи звук состава стал огромным. Пар шипел у самой земли; тёплая вода из продувочного крана замерзала на шпалах мутным стеклом. Артём шёл вдоль вагонов и записывал номера. У сорокового его окликнул сцепщик, решив, что мальчишка ищет течь в тормозной магистрали. У семидесятого карандаш перестал писать, и пришлось отогревать его в кулаке. После восемьдесят четвёртого был фонарь хвостового кондуктора, затем туман и пустой путь.
Никаких сорока двух вагонов там не пряталось.
Когда Артём вернулся, ресницы у него побелели. Он положил планшет перед Сергеем Лукичом.
— Восемьдесят четыре. Последний — триста одиннадцать, девятьсот восемь.
— Передай полностью.
— Все номера?
— Пусть у них будет столько бумаги, сколько у нас вагонов.
Для этого всё было готово. Северная ветка свободна. Разгрузочные бригады вызваны. Давление в котле локомотива держалось. Даже упрямая стрелка после ночного прогрева перевелась с первого раза.
Дверь распахнулась вместе с порывом холодного воздуха.
Молодой курьер в пальто Комитета городского снабжения положил на стол плотный конверт. Снег на его воротнике ещё не успел растаять.
— Немедленное исполнение. Весь состав — городу.
— Сначала конверт, — сказал Сергей Лукич.
Курьер отпустил его не сразу, словно бумагу можно было ускорить нажимом пальцев.
Сергей Лукич вскрыл сургуч ножом. Номер, регистрационная отметка, подпись, печать. Приказ ссылался на постановление о температурном минимуме: весь прибывший уголь направить в город, без выделения станционного резерва. В приложении перечислялись больницы, насосные и семь котельных. Напротив северо-западной больницы стояло время — шесть часов до предельного давления.
Приказ был подлинным. И разумным.
— Кто подтвердил приём? — спросил он.
— Городской штаб. Разгрузка готова.
— Отзыв транспортного ограничения есть?
— При таком морозе снабжение выше ограничения.
— Я спросил про отзыв.
Курьер нахмурился.
— Нет.
Сергей Лукич задержал взгляд на приложении.
— Здесь шесть часов до предела. От какого замера?
— От полуночного.
— Сейчас почти пять.
— Поэтому я приехал не спорить о часах.
Голос курьера сорвался на последнем слове. Он поправил воротник, будто причина была в холоде, и добавил уже тише:
— В северо-западной больнице моя сестра дежурит в хирургии. Но приказ я принёс не из-за неё.
Сергей Лукич ничего не ответил. Он верил обеим частям фразы.
В коридоре ударила входная дверь. Второй курьер, старше первого, вошёл с угольной грязью на сапогах и эмблемой Транспортного чрезвычайного комитета на мокрой фуражке. Увидел знакомый сургуч, ничего не сказал и положил рядом свой конверт.
— Резервный приказ. Двадцать вагонов оставить Узлу.
Сергей Лукич вскрыл и его.
Номер, подпись, печать, ссылка на положение о неприкосновенном запасе тяги. После трёх остановок грузового движения в прошлом месяце Узел Семнадцать не имел права уходить ниже двадцати вагонов. Без этого запаса завтра могли встать локомотивы, которые везли в город муку, медикаменты и следующую партию угля.
Второй приказ тоже был подлинным. И тоже разумным.
— Депо на линии, — сказал Сергей Лукич телефонистке.
Соединения ждали дольше. Деповский мастер ответил на фоне такого шума, будто говорил изнутри котла.
— Двадцать вагонов вам нужны физически или по норме?
— Норма и есть физически.
— Сколько локомотивов выйдет до полуночи?
— Одиннадцать по графику.
— По факту?
— Девять. Два в ремонте.
— Следующие угольные рейсы?
— Два задержаны. Третий в чужом управлении, никто не отвечает.
— Если оставлю десять?
В трубке загремело, мастер кому-то крикнул закрыть вентиль.
— Если оба задержанных придут, хватит. Если не придут — к вечеру начнём снимать тягу с грузовых. К утру хлебный маршрут пойдёт последним.
— То есть десять может хватить.
— Может. Приказ требует двадцать. Если хотите поменять приказ, я дам номер того, кто не берёт трубку.
Сергей Лукич записал расчёт на полях, хотя юридически он ничего не менял. Второй курьер смотрел на него без благодарности. Его работа заключалась не в том, чтобы выиграть спор, а в том, чтобы двадцать вагонов остались там, где за них отвечало его ведомство.
На улице машинист дал короткий гудок.
— Весь состав, — повторил первый курьер. — В больнице уже режут подачу пара.
— Двадцать остаются, — сказал второй. — Иначе утром не будет следующего состава.
— Если к утру замёрзнет хирургия, можете привезти ей хоть сто.
— Я не отвечаю за хирургию.
— Вот это слышно.
— Достаточно, — сказал Сергей Лукич.
Они замолчали, но не отступили от стола. Ни один не выглядел вором. Первый всю ночь собирал подтверждения от котельных. Второй приехал прямо из депо и пах не канцелярией, а дымом. Каждый защищал людей, которых другой не видел.
Сергей Лукич положил листы рядом. По первому следовало перевести стрелку на северную ветку. По второму — сначала отцепить двадцать вагонов и подать их к резервному парку. Оба действия были физически возможны. Одновременно — нет.
— Десять оставим, семьдесят четыре отправим, — сказал Сергей Лукич. — До разъяснения.
Первый курьер покачал головой:
— У меня нет права принять меньше всего состава.
— У меня нет права принять меньше двадцати, — сказал второй.
— Я не спрашиваю, нравится ли вам десять. Я спрашиваю, поедут ли семьдесят четыре.
Оба промолчали. Если они согласятся, их подписи окажутся под решением, которого их комитеты не принимали. Сергей Лукич мог заставить стрелочников выполнить компромисс, но тогда выбор всё равно останется его — только хуже замаскированный.
— Центральную, — сказал он.
Телефонистка переставила два штекера на коммутаторе. В линии трещало. Потом голос, далёкий и раздражённо бодрый, ответил:
— Центральная диспетчерская.
— Узел Семнадцать. Два действующих распоряжения на состав семь-К. Городское снабжение требует весь груз. Транспортный комитет — двадцать вагонов в резерв. Назовите отменённое.
Он продиктовал номера.
Пока ждали, Артём принёс телеграфную копию первого приказа. Она пришла по резервной линии вместе с ответом о ста двадцати шести вагонах. Сергей Лукич положил копию поверх курьерского листа, сверил текст, подпись и регистрационный знак.
— Оба распоряжения подтверждены, — вернулся голос.
— Какое исполнять?
— Исполняйте действующее.
— Они оба действующие.
На другом конце прикрыли микрофон ладонью. Сергей Лукич слышал глухие голоса и шелест бумаг. Кто-то назвал управление, кто-то потребовал соединить с дежурным Директории. Время шло. Состав дышал паром за окном и понемногу сжигал тот же уголь, из-за которого его остановили.
— Ожидайте разъяснения, — наконец сказали в трубке.
— Сколько?
— Ожидайте.
Связь оборвалась.
Сергей Лукич положил трубку и заметил, что Артём всё ещё держит телеграфную копию.
— Что там?
— Время регистрации.
На курьерском оригинале было отпечатано: 04:12:17. На копии с тем же номером — 04:13:04.
— Сорок семь секунд, — сказал Артём.
— Часы на линиях не сверили.
— Железнодорожные сверяют каждый час.
— Значит, на одной линии сверили плохо.
Сергей Лукич забрал у него бумагу. Расхождение было странным, но не тем странным, которое позволено расследовать, пока перед входной стрелкой стоит восемьдесят четыре вагона.
Артём вернулся к окну.
— Центральная пишет, что их сто двадцать шесть. Может, мы потеряли сорок два до хвоста?
Первый курьер усмехнулся, но сразу перестал: шутка получилась слишком близкой к правде.
— У нас не пропадают сорок два вагона, — сказал Сергей Лукич. — Один ещё можно спрятать за мастерской. Сорок два займут полстанции.
Он открыл журнал стрелок. В нём были графы для времени, пути, номера состава, основания и фамилии ответственного. Графы «два приказа» не было. Графы «пусть решит кто-нибудь выше» тоже.
Можно было отправить весь груз городу. Тогда, если завтра остановится тяга, расследование найдёт транспортный приказ и его подпись.
Можно было удержать двадцать вагонов. Если в больнице погаснут котлы, найдут приказ снабжения и ту же подпись.
Можно было не делать ничего. Цена от этого не исчезала; она только начинала расти сразу в двух местах.
Сергей Лукич знал это. Двадцать три года на железной дороге не позволяли путать неподвижность с отсутствием решения.
Когда он только стал дежурным, ему нравились рассказы о начальниках, которые рвали инструкцию и спасали положение. Потом случился пожар в ремонтном депо. Один мастер нарушил порядок и вывел людей через грузовые ворота; другой нарушил его же и подал на путь цистерну с водой. Оба решения были разумны, пока цистерна не перекрыла ворота. После похорон три комиссии спорили, кто из двух проявил инициативу, а кто создал ловушку. Ответ менялся вместе с тем, чей отчёт лежал сверху.
Сергей Лукич с тех пор не считал инструкцию священной. Он просто знал, какую услугу она оказывает человеку после события: не позволяет победителю переписать вчерашний выбор как очевидный. Сегодня такой защиты не было. Любой маршрут станет правильным только в той версии будущего, где его цена окажется меньше.
Но если начальник узла сам выберет, какой из двух законов настоящий, завтра то же право возьмёт начальник склада, послезавтра — командир охраны. У каждого найдётся здравый смысл и человек, которого надо спасти. Государство распадётся не от отказа подчиняться, а от тысячи добросовестных исключений.
Он взял ручку.
— Записывай, — сказал Артёму. — Состав удержан до единого распоряжения. Основание — невозможность одновременного исполнения двух подтверждённых приказов. Решение моё. Время поставь станционное.
Первый курьер шагнул ближе.
— Сергей Лукич, вы же понимаете, что подписываете?
— Да.
— Тогда переведите стрелку.
— Принесите отмену второго приказа.
Второй курьер сказал:
— Или первого.
Они впервые посмотрели друг на друга не как враги, а как люди, попавшие под один и тот же потолок.
Сергей Лукич подписал строку. Не спрятался за формулировкой, не оставил место пустым. Потом поднял руку сигнальщику.
— Оставить красный.
Снаружи машинист дал тормоз. По составу прошла волна — сцепка за сцепкой, от локомотива в туман. Металл ударял о металл, пока последний вагон не замер перед свободной стрелкой.
Через четыре минуты наружный пост сообщил о следующем грузовом. Восемнадцать вагонов муки и ржаного зерна шли тем же подходом. Их пришлось остановить на блок-участке в трёх километрах от Узла. Ещё через семь минут диспетчер попросил разрешения перевести санитарный вагон на обходной путь; обход добавлял сорок минут и требовал маневрового локомотива.
Сергей Лукич разрешил обход и записал расход тяги рядом со своей подписью.
Красный уже стоил городу не только угля.
К рассвету диспетчерская наполнилась лентами. Город требовал время прибытия. Депо — подтверждение резерва. Центральная снова спрашивала, куда делись сорок два вагона. Артём отвечал по очереди, выводя буквы аккуратнее, чем обычно.
За стеклом пар оседал на рельсах белой крупой. Рабочие закончили прогрев стрелок. Машинист был на месте. Курьеры не лгали. Сергей Лукич не ушёл от подписи.
Красный продолжал гореть.
Рельсы впереди были свободны. Сергей Лукич заметил: Артём смотрит уже не на огонь, а на них.
02. Сорок два
— Сорок два.
Варвара Наумовна сказала это манометру, а не Кире.
Стрелка дрожала над красной чертой больничного парового контура. Вдоль стены шли две толстые трубы, обмотанные серой тканью; на стыке выступала влага и тут же схватывалась белой коркой. Пахло карболкой, мокрой шерстью и железом.
Кира сняла шляпу, стряхнула снег с коротких волос и перехватила рабочую сумку, тянувшую левое плечо вниз. Блокнот она уже держала открытым.
— Это много или мало? — спросила Кира.
— Это сейчас.
Врач сняла с крючка халат и пошла по коридору. Кира двинулась рядом, стараясь не задевать каталку. Под двумя одеялами лежал мужчина с серым лицом. Его дочь — взрослая, в дешёвой шляпе — держала у него под одеялом кирпич, обёрнутый полотенцем.
— Кирпич из кухни, — сказала она, поймав взгляд Киры. — Не пишите, что больница не дала грелку. Грелки есть. Вода холодная.
— Как его зовут?
— Пётр Исаевич. А меня — Нина. Только ему газету не показывайте. Он решит, что опять во всём виноват министр, и начнёт вставать.
Пётр Исаевич приоткрыл глаза.
— Министр тут ни при чём, — прошептал он. — Начальник станции. Всегда начальник станции.
Нина поправила одеяло.
— Видите?
Кира записала имена, но не реплику. Она слишком хорошо ложилась в будущую статью.
— Ниже сорока закрываем западный корпус, — сказала Варвара Наумовна. — Ниже тридцати восьми оставляем пар только операционным и воде. Если вода уйдёт раньше, чем отопление, стерилизация закончится.
— Через сколько?
— Если хотите хорошее число, спросите в Комитете снабжения. У них числа не дрожат.
Кира открыла блокнот. Чернила на пере остыли и ложились неровно.
— Мне сказали, угольный состав пришёл до рассвета.
— Мне тоже.
— И стоит на Узле Семнадцать.
— Тоже слышала.
— Потому что два ведомства спорят.
Варвара Наумовна остановилась у двери послеоперационной.
— Нет. Они оба делают свою работу. Поэтому поезд и стоит.
Из палаты позвали врача. Она вошла, не закончив разговор. Кира осталась в коридоре с раскрытым блокнотом.
Заголовок уже складывался сам: «ПОКА ЧИНОВНИКИ СПОРЯТ, БОЛЬНИЦА МЁРЗНЕТ».
Он был правдивым. В двух шагах санитарка снимала с батареи едва тёплую пелёнку. У наружной стены медсёстры сдвигали кровати ближе друг к другу. Кочегар в подвальном проёме нёс деревянный ящик, хотя такие ящики запрещалось жечь в больничном котле.
И всё же в заголовке уже было удобное место для виновного. Кира его ещё не нашла.
Она любила первую полосу и не делала вид, что работает ради одной только истины. Ей нравился момент, когда шум города сводился к строке, которую люди повторят утром. Но хороший заголовок был дверью: за ним обязан находиться тот же дом. Здесь пока были только холод, состав и два человека с настоящими печатями.
— Ящики не трогать! — крикнула Варвара Наумовна из палаты.
Кочегар поставил ящик на пол.
— До скольких?
— До тридцати восьми.
— А на тридцати семи?
— На тридцати семи я сама принесу спички.
Кочегар перестал улыбаться.
Варвара Наумовна распорядилась закрыть прачечную. Старшая сестра возразила: к вечеру не останется чистых простыней. Врач ответила, что к вечеру может не остаться горячей воды для инструментов. Ни одна не повысила голоса. Они обменялись ключами от вентилей и разошлись в разные стороны, каждая унося половину решения, за которое потом можно будет обвинить другую.
Кира проводила их взглядом. Здесь та же задача, которая остановила состав, решалась на месте — без печатей и права на безопасную ошибку. Если Варвара Наумовна угадает, никто не заметит. Если нет, фамилия врача останется в истории болезни.
Кира перечеркнула заголовок. Не из осторожности перед комитетами. Из злости: текст слишком быстро позволил ей почувствовать себя правой.
Варвара Наумовна вернулась и протянула телеграфную ленту.
— Вот что прислали городу ночью.
В ленте значилось: «Поставка подтверждена. Ожидаемый приём — 126 вагонов. Маршрут семь-К».
— На станции восемьдесят четыре, — сказала Кира.
— Значит, ещё сорок два лечат нас на бумаге.
В конце коридора щёлкнул клапан. Стрелка манометра качнулась ниже.
Кира записала два числа одно под другим: 126 и 84. Между ними провела черту.
Сорок два.
На этот раз число не означало давление.
* * *
До Комитета снабжения Кира дошла пешком. Трамваи ходили, но интервалы растянулись: депо экономило топливо, и на остановках люди сбивались в плотные группы. У булочной дверь открывали ровно настолько, чтобы выпустить одного покупателя и впустить следующего. Над тремя кварталами поднимался дым, над четвёртым трубы стояли чистыми.
У коммунальной котельной мужчины и женщины ждали с жестяными вёдрами. Отдавали шлак — иногда в нём оставались куски несгоревшего угля. Кира спросила женщину в мужском пальто, давно ли холодно дома.
— Дома зима, — ответила та. — Вы лучше узнайте, почему в управлении окна открыты.
Кира посмотрела на верхний этаж здания напротив. Одно окно действительно было приоткрыто: из него валил пар. Она записала адрес, но не стала делать из окна доказательство. Возможно, там прорвало трубу. Возможно, чиновникам было жарко. Обе версии одинаково хорошо продавали злость и одинаково мало объясняли состав.
В Комитете городского снабжения было теплее, чем в больнице, но служащие сидели в пальто. Радиаторы не грели; воздух держали две керосиновые печи, и от них болела голова.
Киру заставили ждать сорок минут. За это время она успела поговорить с курьером, который вернулся с Узла, с машинисткой и с пожилым счетоводом, стоявшим в очереди к заместителю председателя.
Все трое хотели обвинить транспортников.
Курьер сообщил про второй приказ. Машинистка — про молчащую Центральную. Счетовод сказал, что железная дорога всегда прячет запас в нормативах. Никто не знал, откуда в сводке взялись сто двадцать шесть вагонов.
Заместитель председателя принял Киру между двумя звонками. На столе перед ним лежала раскрытая карта котельных, прижатая пустым чайником.
— Вы можете написать, что Комитет выполнил все обязательства, — сказал он. — Груз прибыл. Передачу блокирует транспорт.
— Сколько прибыло?
— Согласно сводному балансу — сто двадцать шесть вагонов.
— Согласно станции — восемьдесят четыре.
Он снял пенсне, протёр стёкла и надел снова. Цифры от этого не изменились.
— На Узле мог быть неполный приём.
— Они прислали номера каждого десятого вагона и хвостового. Покажите ваш баланс.
— Это внутренний документ.
— Тогда я напишу, что вы требуете отдать городу состав, размер которого сами не можете подтвердить.
— Вы всё равно это напишете.
— Возможно. Но без вашей фамилии под числом.
Он посмотрел на дверь, за которой ждали люди с папками. Отказывать прессе было безопаснее, чем открывать сводку. Позволить транспорту единолично определить версию событий — опаснее.
— Пять минут, — сказал он. — Переписывать можно. Выносить нельзя.
Сводный баланс занимал три страницы. Кира начала с номера маршрута. Семь-К. Физический приём на подходе — восемьдесят четыре. Ниже отдельной строкой: «обеспеченный залоговый резерв — сорок два». В итоговой графе эти числа складывались.
— Где находится залоговый резерв?
Заместитель председателя заглянул в документ так, будто видел строку впервые.
— В распоряжении Клиринговой палаты.
— На каком складе?
— Это финансовая категория.
— Уголь финансовой категории горит?
— Не передёргивайте. Залог обеспечивает поставку.
— Эту?
Он не ответил.
Кира переписала шифр приложения: ЗК-4/14. Напротив стояла помета «ограниченный доступ». Слово «зерновой» было зачёркнуто, но проступало через тонкую бумагу.
— Вы кредитуете зерно углём?
— Комитет не ведёт кредитные операции.
— Но считает их вагонами.
— Спросите палату.
— Спрошу.
Он потянул документ к себе.
— И напишите, что без этого механизма город не купил бы зерно осенью.
— Объясните механизм.
Он снова посмотрел на очередь за дверью. Потом заговорил уже без официального тона:
— Осенью зерновые округа не принимали наши расчётные знаки. Им нужны были металл, топливо или внешняя валюта. Валюты не было. Палата отметила часть зимнего угля как обеспечение, и банки открыли кредит. Зерно приехало. Если сейчас назвать залог пустым, следующий кредит не откроют.
— А если назвать его углём, которого нет отдельно, больница получит тепло только в отчёте.
— Я не говорил, что расчёт правильный.
— Вы подписали итог.
— Потому что без итога город не получил бы ни угля, ни зерна.
Он произнёс это устало, без попытки победить. Кира поняла, что готовый заголовок потерял ещё одного удобного злодея.
Кира закрыла блокнот.
— Если это правда, напишу.
* * *
Клиринговая палата занимала нижний этаж бывшего биржевого дома. У входа стоял вооружённый охранник, но внутри царила не торжественность банка, а теснота архива: корзины с копиями, запах пыли, чернильные валики, звон пневматических капсул в металлических трубах.
Перед регистрационным окном спорили трое торговцев мукой. Один требовал снять блокировку с партии, второй — вернуть вексель, третий молчал и держал в руках мешочек с образцом зерна. Когда регистратор сказал, что без угольного обеспечения их осенние сделки были бы недействительны, молчавший поднял мешочек:
— Недействительны? Это хлеб. Его уже съели.
— Поэтому обеспечение и нельзя просто стереть, — ответил регистратор.
Кира запомнила его тон. Он защищал не тайную кассу, а правило, которое позволило прошлой поставке состояться и теперь мешало нынешней.
Киру не пустили к счетам. Зато регистратор согласился подтвердить существование приложения ЗК-4/14 — после того как она положила рядом ответ Комитета снабжения, где палата уже была названа владельцем сорока двух вагонов.
— Владельцем мы не являемся, — сказал он. — Мы подтверждаем обеспечение.
— Чем обеспечено?
— Партией угля.
— Какой?
— В приложении.
— Покажите индекс.
— Ограниченный доступ.
— Тогда подтвердите номер партии вслух.
Регистратор долго изучал её удостоверение, хотя фамилия там не менялась. Потом снял с полки узкий журнал и положил так, чтобы Кира видела только одну строку.