Симулятор Президента
— Я не сомневаюсь.
— На доске их нет.
— Если я напишу их имена, вагонов останется восемьдесят четыре.
— Зато выбирать будете людей, а не карточки.
Он протянул руку за вторым листом. Кира не отдала.
— Что вы хотите, чтобы я сделал с именем Лиды Мороз?
— Учёл.
— Как?
— Она ребёнок. У неё нет запаса.
— В больнице сорок шесть послеоперационных пациентов. У части из них нет возможности перейти в другой корпус. Чьё имя должно отменить остальные?
Кира несколько секунд смотрела на него. Потом положила лист рядом с актом.
— Значит, имя ничего не меняет.
— Оно меняет то, что мы знаем о последствиях. Само по себе оно не говорит, кому отдать вагон.
— Вы умеете сделать жестокость похожей на порядок слов.
Дмитрий почувствовал край стола под пальцами и убрал руку.
— А вы умеете выбрать человека, которого успели увидеть, вместо тех, до кого не дошли. Это тоже порядок. Только скрытый.
Кира открыла рот, но ответить не успела. Телеграф выбил новую ленту. Секретарь прочитал:
— Западная насосная сообщает: резерв электрической станции — четыре часа двадцать минут при прежней нагрузке.
— При прежней? — переспросил Дмитрий.
— Так написано.
Кира повернулась к карте.
— В северном районе люди включают плитки.
— У части домов нет электричества.
— У части есть. И они уже греются чем могут.
Дмитрий снял со стены схему западного контура. Бумага была старой: на ней жилой сектор заканчивался у канала. За последние два года к линии подключили четыре новых квартала, но на схеме они оставались карандашными ответвлениями.
— Последний пересчёт нагрузки когда? — спросил он.
Представитель городского снабжения перелистал папку.
— Весной.
— До подключения шестого квартала?
— Да.
— Насосная питает больничный контур?
— Западный и северо-западный.
— Включая хирургический корпус?
— Да.
Дмитрий придвинул счётную линейку. Если бытовая нагрузка вырастала на десять процентов, резерв сокращался почти на час. При пятнадцати западная насосная теряла питание раньше, чем больница успевала израсходовать собственный уголь. Тогда хирургию останавливала уже не температура, а вода.
Он проверил расчёт дважды. Во второй раз взял худший коэффициент.
— Запросить фактическую нагрузку станции, — сказал Дмитрий. — Отдельно по каждому жилому ответвлению. Через тридцать минут повторить. Пятую котельную не объединять с районной сводкой.
Секретарь записал.
Дмитрий передвинул карточку СЕВЕРНЫЕ КОТЕЛЬНЫЕ выше административного центра.
— Из-за Лиды? — спросила Кира.
— Из-за незаписанной нагрузки на насосную.
— Которую вы нашли после её имени.
Он посмотрел на лист с фамилиями. Одно имя не могло стать правилом для всего города. Но вопрос, заданный из-за одного имени, обнаружил связь, которой не было ни в одной ведомственной таблице.
— Да, — сказал Дмитрий.
Кира, кажется, приготовилась спорить и не стала. Она открыла блокнот.
Дмитрий попросил телефонистку соединить его не с управлениями, а с дежурными на объектах. Первой ответила Варвара Наумовна из больницы. В трубке за её голосом гремела каталка.
— Что вы можете отключить ещё на час? — спросил он.
— Вы хотите перечень того, чем больница может пожертвовать?
— Да.
— Прачечная уже стоит. Западный корпус закрыт. Стерилизацию можно вести партиями, если вода не упадёт. Через полтора часа начнём отменять операции.
— Что нельзя восстановить утром?
В трубке стало тише.
— Пациента, которого не прооперировали ночью.
Он записал время, фамилию врача и условие. Варвара Наумовна не попросила уголь для всей больницы. Она назвала точку, после которой опоздание переставало быть задержкой.
Начальник хлебного объединения отвечал на фоне работающих приводов. Две печи можно было погасить и разжечь снова. Тесто из ночной партии испортится, но часть муки останется. Если остановить пар на элеваторе, влажное зерно придётся сушить заново; это занимало день, не жизнь.
На западной станции дежурный инженер сначала потребовал говорить с Комитетом снабжения. Дмитрий назвал номер разового полномочия и повторил вопрос. Инженер признал: трамвайный контур можно отсечь. Насосную — нельзя. После замерзания внешнего участка её возвращали в работу не часами, а днями.
На полях появились три колонки. То, что можно вернуть к следующей смене. То, что потребует ремонта. То, что к утру уже нельзя будет исправить.
— Вы спрашиваете, что они согласны потерять, — сказала Кира.
— Что они действительно способны потерять. Просьбы у всех одинаковые: дать всё и сейчас.
— А подписи под потерями вы тоже соберёте?
Дмитрий посмотрел на три фамилии внизу листа.
— Если маршрут поедет, они войдут в приложение.
Кира записала это дословно. Он заметил и не попросил зачеркнуть.
Дмитрий написал на доске четыре строки:
БЛИЖАЙШИЙ НЕОБРАТИМЫЙ ВРЕД.
ЗАВИСИМЫЕ КОНТУРЫ.
ВРЕМЯ ДО ОТКАЗА.
ВОЗМОЖНОСТЬ ЗАМЕНЫ.
Под ними добавил: МИНИМУМ ТЯГИ.
— Почему депо отдельно? — спросила Кира.
— Потому что без локомотивов следующий уголь станет числом на чужой станции.
— Сколько оставите?
— Четырнадцать.
Представитель дороги сразу поднялся:
— Двадцать по постановлению.
— Десять при текущем движении. Четырнадцать, если один из задержанных рейсов не придёт. Семнадцать, если не придут оба. Вероятности третьего варианта у вас нет.
— Тогда берите безопасное число.
— Двадцать безопасно для вашей подписи. Для больницы разница — шесть вагонов.
— Если утром встанет тяга, вы вернёте их из больничного котла?
— Нет. Поэтому четырнадцать, а не десять. И первый следующий рейс идёт в резерв до пересчёта.
Представитель дороги не сел, но возражать перестал.
Дмитрий распределил остальные карточки. Восемнадцать вагонов — электростанции западного водяного контура. Шестнадцать — больничным котельным. Двадцать два — хлебным печам и складам муки. Северные котельные просили двадцать восемь, но получали четырнадцать. Ещё четырнадцать оставались депо.
Административный центр не получал ничего.
— Директория заседает там, — напомнил секретарь.
— Перенесёт заседание.
— Они потребуют основание.
Дмитрий взял маршрутный акт.
— Для этого и существует пустая графа.
Он успел написать первые два слова, когда снаружи раздались шаги. Не торопливые: человек за дверью не считал, что чужая срочность меняет его скорость.
В комнату вошёл генерал Виктор Ратов.
На сером кителе не было наград. Оружия на поясе тоже не было. Он снял перчатки, положил их рядом и сначала сверил часы на стене со своими. Только потом посмотрел на акт.
— Кто будет открывать охраняемые стрелки? — спросил он.
— Дежурные Узла, — ответил Дмитрий.
— После подтверждения гарнизонной охраны.
— Подпись Директории подтверждена.
— Подтверждено, что Директория дала вам право составить один акт. Самого акта в нашем реестре нет.
— Потому что я ещё его пишу.
— Значит, охрана ещё не знает, что завтра нельзя принять такой же бланк с другой фамилией.
Дмитрий положил ручку.
— У нас нет завтра. У западной насосной меньше четырёх часов.
— Тогда тем более вы просите солдат привыкнуть исполнять быстрее, чем проверять.
— Я прошу проверить подпись.
— По той же линии, по которой пришёл приказ?
— Линия защищённая.
— От перехвата. Не от человека у передатчика.
Ратов достал из папки чистый бланк того же образца, что лежал перед Дмитрием. Печать Директории на нём отсутствовала, но номерные поля, бумага и водяной знак совпадали.
— Такие выдавались всем штабам во время весеннего наводнения, — сказал он. — Семь комплектов не вернули. Поставить похожую печать труднее, чем найти этот лист, но легче, чем вернуть поезд после охраняемой стрелки.
— Моя подпись есть в гражданском реестре.
— С сегодняшнего дня. У караула Узла её нет. Им придёт фамилия человека без должности и приказ открыть путь, который до утра держали два ведомства. Если они исполнят только потому, что город мёрзнет, завтра им пришлют другой срочный город.
Кира посмотрела на пустой бланк. Дмитрий тоже. Его разовое полномочие было узким именно потому, что Директория боялась постоянного координатора. Та же узость делала подпись неизвестной тем, кто должен был ей подчиниться.
Ратов говорил без нажима. От этого возражение звучало хуже. Он не пытался отнять решение, только отказывался признать срочность доказательством подлинности.
— Сколько займёт независимая проверка? — спросил Дмитрий.
— Пятьдесят минут, если Северный пост ответит сразу. Час десять, если придётся поднимать дежурного регистратора.
— За час давление в больнице потеряет ещё одну десятую.
— Возможно.
— И это ваш риск.
— Да.
Ратов не отвёл взгляда.
— А если я открою цепь без второй проверки, следующий поддельный приказ будет моим риском тоже. Только число погибших вы узнаете после исполнения.
Дмитрий посмотрел на карту. Можно было потребовать немедленного пропуска и вынести отказ Ратова в Основное собрание. Тогда состав простоял бы дольше. Можно было отправить акт прямо на Узел, переложив на Сергея Лукича ещё один выбор, — именно тот, от которого разовая подпись должна была его освободить.
Оставался час.
Час был ценой не Ратова, а процедуры, которая могла однажды остановить чужой приказ.
— Что именно вы подтверждаете? — спросил Дмитрий.
— Личность подписавшего, действительность разового полномочия и неизменность текста между этой комнатой и Узлом.
— Содержание?
— Нет.
— Исполнимость маршрута?
— Железная дорога.
— Тогда ваша подпись не должна стоять под решением.
Ратов слегка нахмурился.
Дмитрий провёл на бланке вертикальную черту. Слева оставил распределение и свою фамилию. Справа написал: «Подлинность полномочия и неизменность текста». Ниже — отдельное место для Ратова и время проверки.
— Если содержание окажется преступным, — сказал генерал, — ваша форма позволит охране заявить, что она лишь проверила печать.
— А нынешняя позволяет ей делать вид, что проверка печати означает согласие со всем приказом.
— Вы разделяете вину.
— Нет. Разделяю работу. Вина останется у того, кто сделал свою часть плохо.
Кира перестала писать. Ратов посмотрел сначала на неё, потом на две колонки.
— Копия проверки остаётся у гарнизона, — сказал он.
— Остаётся.
— При любом расхождении охрана закрывает маршрут без вашего разрешения.
— При расхождении текста или цепи. Не потому, что вам не нравится распределение.
— Запишите.
Дмитрий записал.
— И час задержки тоже, — сказала Кира.
Ратов повернулся к ней.
— С указанием, кто его потребовал?
— С указанием, зачем.
Генерал взял ручку и на своём поле написал время начала проверки. Под ним — фамилию. Не подпись под маршрутом; подпись под задержкой.
— Северный пост, — приказал он сопровождавшему офицеру. — Вторая линия. Полный текст, не номер бланка.
Офицер вышел.
Дмитрий вернулся к своей колонке. В графе «основание распределения» он написал: «ближайший необратимый вред; зависимые контуры; время до отказа; отсутствие замены; минимальный резерв тяги». Под распределением поставил фамилию.
Кира подошла ближе.
— Если через час больница потеряет воду, критерий будет правильным?
— Нет.
— Почему? Вы же учли всё, что знали.
— Потому что людям будет всё равно, насколько честно мы опоздали.
Секретарь принёс свежую ленту. Давление в больнице удерживалось на тридцати восьми и двух: прачечную остановили полностью, тёплую воду оставили только операционным. Местная мера купила им время и забрала его у людей, которым утром понадобятся чистые простыни.
Дмитрий вписал это в цену маршрута.
На доске больше не было свободного места. На акте теперь были две разные подписи и две разные ответственности. Остальные строки ещё пустовали.
За стеной заработала вторая линия.
Состав не двигался.
Впервые за день Дмитрий сам согласился, что должен подождать.
05. Один маршрут
На маршрутном акте было четыре места для подписей.
Одно занимала фамилия Дмитрия. Вторая строка ждала Ратова. Третья — железную дорогу. Четвёртая — того, кто согласится на несколько часов перестать считать сорок два бумажных вагона неприкосновенным залогом.
До следующего больничного порога оставалось пятьдесят восемь минут.
Алексей перевернул карманные часы циферблатом вниз. Время от этого не замедлилось, зато перестало вмешиваться в каждую строку.
— Начнём с того, кто уже почти согласен, — сказал он.
— Ратов не согласен, — ответил секретарь. — Он проверяет.
— Для подписи это уже почти согласие.
Он взял акт, две копии и чистый лист для долгов. На чистом уже стояли четыре заголовка: ГАРНИЗОН, ДОРОГА, ПАЛАТА, ПЕЧАТЬ.
Дмитрий посмотрел на последний.
— Киру нельзя поставить в маршрутный акт.
— Поэтому она на другом листе.
— Что ты ей обещаешь?
— Пока ничего.
— Это слово у тебя означает, что обещание уже сформулировано.
Алексей застегнул пальто.
— Я вернусь с подписями. Постарайся за это время не изобрести пятую.
— Если понадобится, изобрету шестую. Для проверки пятой.
Шутка была плохой, но своей. Алексей задержался на секунду, будто хотел убедиться, что услышал именно её, потом вышел.
Он помнил времена, когда Дмитрию не требовалось полномочие, чтобы быть невыносимым. Тогда спор заканчивался на кухне дешёвой столовой: Дмитрий раскладывал на салфетке расчёт, Алексей находил человека, который согласится его подписать, а потом оба жаловались на подгоревший лук. Сегодня между теми же действиями стояли гарнизон, голодный город и четыре пустые строки.
Не самой ошибки Дмитрия боялся Алексей. Ошибку можно было назвать и проверить. Гораздо хуже было бы однажды обнаружить, что все вокруг уже считают его решение правильным до проверки. Поэтому вторую подпись следовало получить у человека, который не нуждался ни в дружбе, ни в благодарности.
Ратов разместился в комнате военного регистра на другом конце здания. Дверь оставалась открытой. Два оператора передавали маршрут по второй линии: не шифр документа, а каждую станцию, число вагонов и время размыкания пломб. Третий сверял ответ с копией, проводя линейкой по строкам.
Генерал стоял у окна и не ел принесённый ему хлеб.
— Вы могли проверять и после отправления, — сказал Алексей.
— После отправления это называется расследованием.
— Больница платит за разницу в терминах.
— Больница платит за то, что город месяцами жил с двумя цепями приказов.
Ратов протянул ему лист. Северный пост подтвердил печать Директории и время выдачи полномочия. Не хватало ответа от караула Узла Семнадцать: там должны были сверить текст, полученный по гражданской линии, с военной копией.
— Вам нужна ещё одна гарантия, — сказал Алексей.
— Мне нужна та, о которой договорились.
— После неё вы подпишете только подлинность. Если распределение убьёт тягу, фамилия Дмитрия останется одна.
— Так и должно быть.
— Тогда почему вы хотите право остановить маршрут?
— Если изменится текст.
— Кто определит, что это изменение, а не телеграфная ошибка?
— Мой офицер и начальник Узла.
— Вместе?
Ратов посмотрел на него.
Алексей поставил на стол чистый лист.
— Один человек на каждом конце линии. Решение об остановке действительно только при совпадении двух записей. Иначе ваш офицер станет новым единственным приказом.
Генерал прочитал формулировку.
— Вы всем предлагаете недоверие поровну?
— Нет. Только тем, кто получает возможность остановить поезд.
— А Дмитрию?
— Особенно ему. Его распределение будет опубликовано.
Ратов сдвинул хлеб в сторону, освобождая место.
— Критерий тоже?
— Вместе с тем, кто остался без угля.
— Тогда оставьте мне копию до публикации.
— Для проверки текста, не для разрешения.
— Запишите.
Алексей записал первый долг. В этот момент аппарат выдал ответ Узла. Оператор сверил две ленты, отметил одну смазанную букву в названии хлебной ветки и подтвердил: числа, порядок и получатели совпадали.
Ратов подписал своё поле и проставил время.
— Если цепь порвётся, я закрою стрелки.
— Если цепь цела?
— Охрана не будет выбирать, кому тепло нужнее.
Это было не согласие с Дмитрием. Этого было достаточно.
До железнодорожного управления Алексей добрался на служебном автомобиле. Мотор дважды заглох у канала; шофёр ругался вполголоса и грел карбюратор тряпкой. За окнами люди стояли у угольных лавок с мешками и вёдрами. На трамвайной остановке кондуктор высадил пассажиров: депо экономило ток.
Начальник движения встретил Алексея в пальто. В кабинете было холоднее, чем на лестнице. На столе стояла модель локомотива с отломанным буфером; начальник использовал её как пресс-папье.
— Четырнадцать в резерве — расчёт на удачу, — сказал он, прочитав маршрут.
— На один задержанный рейс.
— А если оба не придут?
— Утром остановите два грузовых выхода.
— Один из них мука.
— Поэтому двадцать два вагона сейчас идут к хлебным печам.
— Уголь не заменяет муку.
— Зато пекарня не сожжёт последнюю муку в холодной печи.
Начальник движения постучал карандашом по маршруту.
— Вы предлагаете взять у завтрашнего состава тягу, чтобы спасти сегодняшний.
— Я предлагаю записать это до того, как завтра вы назовёте задержку неожиданной.
— Запись мне локомотив не вернёт.
— Первый прибывший угольный рейс до любого городского распределения восполняет резерв депо до двадцати. Это будет отдельным условием акта.
— Под чьей подписью?
— Дмитрия.
— Его полномочие закончится, когда первый вагон сдвинется.
Алексей знал, что тот спросит. Положил рядом обязательство Комитета снабжения: оно признавало резерв первым получателем следующего рейса независимо от прекращения разового акта.
Начальник движения прочитал печать, фамилию и дату.
— Значит, снабжение потом будет спорить со мной, а не с ним.
— Да.
— И вы называете это единым маршрутом.
— Маршрут один. Долгов вокруг него больше.
Начальник проверил последовательность отцепок. Четырнадцать вагонов оставались на Узле. Семьдесят уходили на западную линию, затем через больничный и хлебный ответвители к северным котельным. Для последней маневровой операции требовался второй локомотив; его снимали с вечернего грузового, задерживая тот минимум на девяносто минут.
— Вот цена депо, — сказал начальник. — Не четырнадцать вагонов. Полтора часа и одна сорванная смена.
— Укажите в приложении.
— Вы хотите, чтобы я сам записал ущерб?
— Иначе его запишут без вас и назовут саботажем.
Начальник движения взял ручку. Перед подписью добавил: «при условии приоритета резерва и фиксации задержки вечернего грузового как следствия маршрута».
Вторая строка на листе долгов перестала быть пустой.
К Клиринговой палате они приехали уже в сумерках. У входа торговцы мукой продолжали спорить с закрытым окном регистрации. Внутри гасили половину ламп, но пневматические трубы всё ещё звенели капсулами.
Старший регистратор встретил Алексея без приветствия. Рядом с ним сидел управляющий залоговым отделом Городского расчётного банка — единственный человек в комнате, имевший право временно освободить обеспечение. Палата могла подтвердить запись. Рисковал кредитор.
— Госпожа журналистка была убедительнее вас. Она хотя бы не просила сжечь обеспечение.
— Она просила показать, где оно стоит.
— Юридически — здесь.
— Физически — на Узле.
Управляющий банком снял очки.
— После отправления физически оно будет в котлах. А зерновой кредит останется.
Он положил на стол приложение ЗК-4/14. Сорок два вагона партии семь-К обеспечивали осенний договор на зерно. Если кредитор узнавал, что залог отчуждён без замены, он получал право остановить следующую поставку и потребовать металл или внешнюю валюту. Ни того, ни другого в городской казне не было.
— Вы предлагаете согреть больницу сегодня и оставить город без хлеба через месяц, — сказал регистратор.
— Предлагаю на двенадцать часов заменить вещный залог обязательством по отопительному сбору.
— Сбор не утверждён как обеспечение.
— Утром его рассмотрит казначейская комиссия.
— А если не утвердит?
— Палата восстановит требование к первому следующему угольному рейсу.
— После депо. Я видел ваше обязательство.
Алексей улыбнулся устало.
— Поэтому вы и не подписываете вслепую.
Управляющий не ответил улыбкой. Регистратор открыл договор и показал пункт о раскрытии ухудшения залога. Уведомление следовало отправить сразу после публичного сообщения или официальной регистрации расходования груза.
— Пока газета молчит, — сказал он, — у нас есть ночь. Утром переносите обеспечение или объясняете городу, почему остановилось зерно.
— Во сколько проходит уведомление?
— Восемь ноль-ноль.
— До восьми имя кредитора и номер зернового договора не появятся в печати.
Управляющий поднял глаза.
— Вы управляете газетой?
— Нет.
— Тогда чем вы сейчас торгуете?
Алексей посмотрел на приложение. Он мог обещать только разговор с Кирой. Банку нужен был результат, а не точность его полномочий.
— Своей фамилией, — сказал он.
— В каком качестве?
— Человека, который принесёт вам утренний выпуск лично. Если договор там будет — вы запускаете уведомление и прилагаете моё обещание.
Управляющий достал отдельный бланк.
— Напишите.
Алексей написал. Обещание не имело силы запретить газете печать. Зато имело достаточно силы, чтобы утром сделать его лжецом и участником давления на прессу.
Ручка на последнем слове царапнула бумагу. Алексей переписал бы фразу мягче для любого другого человека: не «обязуюсь не допустить публикации», а «обязуюсь уведомить до публикации»; не обещание результата, а обещание усилия. Управляющий заметил бы замену и не подписал. Поэтому Алексей оставил формулировку, которую понимали оба.
Он не заставлял Киру молчать. Он только создавал положение, в котором её отказ мог остановить уголь и зерно одновременно. Различие существовало в праве. В жизни оно становилось тоньше с каждым холодным часом.
Банк условно освободил партию семь-К от залогового требования до восьми утра. Управляющий поставил четвёртую подпись на акте; регистратор внёс срок в журнал палаты. Оригинал обещания они оставили себе, Алексею отдали копию через тонкую синюю бумагу.
На улице шофёр спросил:
— В штаб?
— В редакцию.
Кира сидела за наборным столом. Перед ней лежала полоса с заголовком: «КТО ПОЛУЧИТ УГОЛЬ — И ПОЧЕМУ». Ниже шли пять пунктов критерия, числа вагонов и список тех, кто платил за решение: административный центр без поставки, северный район с половиной запрошенного, депо с задержанным грузовым.
Сорока двух вагонов в тексте не было.
Алексей всё равно положил перед ней копию обещания.
— До восьми утра, — сказал он.
Кира прочитала один раз.
— Вы уже пообещали моё молчание.
— Я пообещал выпуск без номера договора.
— Это мой выпуск.
— Да.
— Тогда почему ваша фамилия?
— Потому что свою вы мне не давали.
Она подняла взгляд. Алексей не стал объяснять, что зерновой кредит был реальным, хлеб — будущим, а больничный холод — нынешним. Всё это лежало в приложении.
— Если я напечатаю сейчас? — спросила Кира.
— Палата обязана уведомить кредитора. Тот сможет остановить зерно. Может не остановить.
— Вероятность?
— Нет данных.
— Вы быстро учитесь у него.
— Я учился раньше. Он просто делает это заметным.
Кира взяла карандаш и на копии написала: «08:00». Потом поставила рядом своё время — 18:31.
— Критерий, маршрут, задержки и фамилия Дмитрия выходят сегодня, — сказала она. — Договор и кредитор — утром. Если к восьми залог не перенесён, выходит всё.
— Согласен.
— Я не спрашивала.
Она сложила копию и убрала во внутренний карман сумки.
— Оригинал у палаты, — сказал Алексей.
— У меня была своя копия до вашего прихода.
Он посмотрел на неё.
Кира впервые за разговор улыбнулась, но в улыбке не было победы.
— Вы обещали то, чего не контролировали, Алексей.
— Да.
— Почему?
— Потому что иначе контролировать было бы нечего. Поезд остался бы стоять.
— Когда-нибудь вы скажете это о человеке.
Он хотел ответить легко и не нашёл нужной интонации.