17 ноября. Ночью было государю худо, поутру в 6? часов положили на спину шпанскую муху. В 10 часов утра стал всех узнавать и немного говорить, т. е. только просил пить. К вечеру сделалось хуже, однако позвал меня и сказал: «Сделай мне» – и остановился. Я спросил у его величества, что прикажете сделать? Посмотрев на меня, отвечал: «Полосканье». Отошед от него, заметил, что уже нельзя ему полоскать рта, потому что сил не имел, чтобы подняться, а между тем забылся опять и был всю ночь в опасности.
18 ноября. Поутру государь стал немного посильнее, что и продолжалось до вечера, но к ночи сделался опять сильный жар… В 11 часов и 40 минут вечера опасность начала прибавляться, и с тех пор все уже был в забытьи.
19 ноября. Государь оставался в забытьи во все время до конца, в 10 часов и 50 минут испустил последний дух. Императрица закрыла ему глаза и, поддержав челюсть, подвязала платком, потом изволила пойти к себе.
Таганрог. 7 декабря, 1825 г.
Генерал-адъютант князь Волконский».
Кроме этого, есть еще крайне интересные записки императрицы Елизаветы Алексеевны на французском языке, которые мы считаем необходимым для полной характеристики момента привести целиком; они тоже касаются как раз того же времени, начиная с момента возвращения из Крыма.
«Он возвратился из путешествия по Крыму в четверг 5 ноября около семи часов вечера. Так как он опоздал более обыкновенного зайти ко мне, то мне пришла мысль, что он мог вернуться больным; я испытывала беспокойство и неопределенную тоску, а при виде плошек, освещавших улицу так же, как при его возвращении из Новочеркасска, я сказала себе с грустью: «Он отправится отсюда еще раз, но уже больше не возвратится». Когда он вошел, мой первый вопрос был: «Здоровы ли вы?» Он мне сказал, что нет, что у него лихорадка уже два дня, он думает, что схватил крымскую лихорадку. Я его усадила, у него был жар, он мне сказал, что полковник Со ломко и слуга Евстифеев тоже заразились ею. У себя он приписывал причину ее барбарисному сиропу, который он пил в Бахчисарае, когда хотел очень пить; он полагал, что так как от этого питья у него приключилось расстройство желудка и так как эта болезнь его ослабила, то он сделался более восприимчивым к заболеванию лихорадкой. Он сказал, что после первого приступа он не предупредил Виллие и что пригласил его только после второго, что тот дал ему пунш и что в течение дня его не лихорадило; он приказал принести себе чаю с лимоном, а когда доложили о Виллие, он пригласил его для того, чтобы сказать ему, что он чувствует себя довольно хорошо, что его не знобит, но что ему жарко. Я без труда уговорила его пойти лечь спать пораньше, хотя он еще с полчаса рассказывал о своем путешествии, а выходя, пожелав мне покойной ночи, он прибавил: «Я очень рад, что вижу вас опять» – так как, получивши известие о смерти короля Баварского, он мне писал, что будет беспокоиться о том, какое действие окажет это на меня, и что он не успокоится, пока меня не увидит.
В пятницу утром 6-го он приказал сказать мне, что он очень хорошо провел ночь. Он пришел ко мне около 11 часов. Он был желт и имел плохой вид – у него был вид больного. Он сел, я ему показала его письма, которые он хотел видеть накануне, мы говорили о том, что произошло в его отсутствие; когда же он уходил, то я его спросила, не желает ли он обедать со мной вместе и не стеснит ли это его. «Я очень этого желаю», – ответил он. Когда же он пришел к обеду, я нашла его вид еще хуже, чем утром. Он сказал мне, что просит разрешения встать из-за стола тотчас, как только он кончит свой скромный обед, потому что у себя он закутывается в шубу. Ему подали суп с крупой, он ел его и сказал: «Оказывается, у меня больше аппетита, чем я думал». Потом он только попробовал лимонного желе и сказал метрдотелю, что он готовит желе слишком сладким. Он встал из-за стола.
Около 4 часов он прислал за мной; я нашла его на канапе, он сказал мне, что, вернувшись к себе, лег и заснул, потом он хотел работать, но так как очень устал, то вышел из-за стола и, желая отдохнуть, попросил меня взять книгу. В таком положении он оставался некоторое время, ни слова не говоря, но и не засыпая. Мы припомнили, что мы накануне годовщины наводнения, и говорили, что можно надеяться, что этот год пройдет благополучно в этом отношении; тем не менее надо мною что-то тяготело, какое-то ожидание несчастия или бедствия. Он пораньше велел принести огня, видя, что я едва могла различать при чтении.
В 5 часов слуга Федоров доложил о Виллие; он едва мог его расслышать, так как слух его стал особенно туг, он сам замечал это и говорил, что это происходит от лихорадки и что это у него было уже в первые дни при заболевании рожею. Он упрекал своего камердинера, что он говорит тише обыкновенного, тогда как он слышал хуже обыкновенного. Он приказал пригласить Виллие; он просил также и Виллие говорить громче. Виллие посоветовал ему предпринять лечение, но он долго отказывался. Виллие хотел, чтобы он сделал это тотчас же, но он отказывался, обещая, что он сделает это на другой день утром, тотчас, как только захотят этого от него, между тем как, принимая с вечера, он испортит себе ночь, а между тем, он надеется, она будет такою же, как и предыдущая. Виллие уверял, что действие должно произойти до ночи, и упрашивал его принять, я сзади Виллие глазами умоляла о том же. Наконец он мне сказал: «Вы держитесь того же мнения, что Виллие?» Я ответила знаком, что да. «Ну хорошо», – сказал он, и Виллие пошел приготовлять пилюли. Они были готовы через полчаса. Виллие принес их, в это время вошел князь Волконский, двух пилюль не хватало, они спрятались в рукаве, где их нашли, и смеялись над этим фокусом. Мы оставались одни еще до 7 часов вечера. Тогда он мне сказал, чтобы я его оставила, потому что приближалось действие лекарства. Я сказала ему: «Я еще увижу вас?» – «Да, сегодня вечером».
Но так как до 9 часов вечера он не присылал за мной, я приказала позвать Виллие, который сказал мне, что лекарство отлично подействовало и что он после этого заснул и теперь еще спит. Виллие принялся весело болтать, наконец я ему поручила сказать императору, если он его увидит, когда тот проснется, что я уже легла спать, так как уже поздно, и пожелала спокойной ночи Виллие. Действительно, он спал на канапе до полуночи и проснулся только, чтобы перейти на кровать.
В субботу 7-го он пришел ко мне между 11 и 12 часами. Он сказал мне, что чувствует себя лучше: «Вчера, когда я сидел там, я испытывал какое-то крайне тягостное ощущение, и вечером, когда я просил вас оставить меня вследствие действия лекарства – это было не столько потому, ибо действие наступило только через двадцать минут, а потому, что я чувствовал какое-то смутное беспокойство, мне было стыдно, если бы меня увидели в таком состоянии: я не знал, куда мне деваться». Он согласился, что потом ему помогли; он был как всегда желт, но более весел. Мы занялись раковинами, которые я собрала; наконец он сказал, что я должна идти гулять, а он пойдет работать. Я уговаривала его не работать по стольку, что это ему повредило накануне. Он отвечал мне: «Это сделалось столь привычным для меня, что я не могу без этого обходиться, и я чувствую пустоту в голове, когда ничего не делаю; если я оставлю свой пост, то мне придется поглощать целые библиотеки, иначе я сойду с ума».
Когда я возвратилась с прогулки, он прислал мне последнее письмо, приглашая меня присутствовать за его обедом. Я поспешила туда. Он ел суп с крупой и сухую кашу с бульоном. Он продолжал принимать слабительные средства; после своего скромного обеда он ходил по комнате, остановился около одного из комодов и привел в порядок пакеты с бумагами для отправки; но через некоторое время он мне сказал: «Вам нужно меня скоро оставить, ибо мое лекарство действует, мой желудок не удерживает ничего». Он отослал меня обедать.
Между 3 и 4 часами он пришел ко мне и застал меня лежащей на диване, который он делал для меня и из которого я сделала себе кровать. Я ему сказала, что, собственно говоря, ему бы следовало лечь, а не мне, и приглашала его лечь, он сначала было поколебался, а потом сказал, что теперь же отправится лечь к себе. Мы немного побеседовали. Потом он поднялся и сказал: «Я пришел узнать, почему вы не отправились на прогулку, после обеда была такая хорошая погода». Я ему сказала, что дышала воздухом в окно и что я получила два удовольствия: слушать море и слышать звон прекрасного колокола греческой церкви Константина и Елены; я с таким увлечением описывала ему звон этого колокола, что он сказал мне с улыбкой: «Вот вы увидите, что вам так здесь понравится, что вы не сможете отсюда уехать». Около 7 часов он пригласил меня к себе.
Я нашла его раздетым, в домашнем костюме, лежащим на диване. «Что это значит?» – спросила я. Он ответил мне, что его лекарство подействовало до охлаждения конечностей и боли в желудке, что он надел фланелевый бинт, и что Виллие предложил ему чашку чая, и что он чувствует себя хорошо. Он был весел, я принесла ему рисунок и план, который сделал с нашего дома Шарнеман для отсылки императрице-матери, он его рассмотрел, а также и объяснения, которые я сделала письменно, одобрял, критиковал и сделал поправки. При этом сказал: «Это доставит удовольствие моей матери…» Я принесла ему также модные журналы, полученные в его отсутствие, он был в хорошем расположении, лучшем, чем накануне, и много говорил, я ему рассказала о впечатлении, которое произвели клавесины полковника Фредерикса на калмыков. Он смеялся и сказал: «Хорошо, вы можете доставить себе это удовольствие, когда они придут к вам прощаться, скажите им, что вы узнали, что они любят музыку, и сыграйте им что-нибудь». Но потом мы нашли, что это было бы противно моему достоинству в глазах их, но он предложил заставить сыграть князя Волконского, чтобы произвести то же радостное впечатление на них, которое они испытывали у полковника Фредерикса.
В 9 часов вошли Виллие и князь Волконский. Виллие спросил, как он себя чувствует, он сказал «хорошо» – между тем как Виллие нашел у него жар и нашел, что он, конечно, еще слишком много работал после обеда. «Это необходимость, это меня успокаивает», – ответил он. Князь Волконский сказал, что бал в клубе решено завтра не давать, потому что при дворе траур. Он поднял спор. Вошел генерал Дибич, он распорядился еще в его присутствии о некоторых поправках к рисунку. Когда эти господа ушли, мы остались одни, но по прошествии некоторого времени он пожелал мне покойной ночи и поднялся еще, чтобы я могла поцеловать его в затылок.
В воскресенье 8-го он приказал меня позвать, прежде чем я отправилась к обедне. Он сказал, что ночью у него был жар, тем не менее он был одет; через некоторое время я ушла к обедне, а потом вернулась опять к нему. «Слишком плохая погода для того, чтобы вам выходить», – сказал он мне (была буря), я соглашалась с удовольствием. Он рассказывал уже во второй раз после своего возвращения о диаконе из Черкасска. Мы говорили о том, что сделано в городе во время его отсутствия, согласно его указаниям, по украшению города, я сказала, что работали с усердием. «Это очень милые люди», – сказал он. Спустя некоторое время он попросил меня оставить его. Он пригласил меня опять, чтобы присутствовать при его обеде, – это был стакан яблочной воды с соком из черной смородины, – тем не менее он крестился, прежде чем выпить его, как будто бы он садился за стол, а после того как выпил половину, нашел это вкусным и приказал отыскать Виллие, чтобы спросить его, нужно ли оставить ему половину на ужин, или он может получить другой стакан. Виллие сказал, что если он желает, то ему дадут вечером другой стакан того же самого. Тогда он мне сказал, что это как раз то, что ему было нужно, что он случайно нашел запас этого у князя Волконского, которому его подарила его сестра, а та в свою очередь получила от своего знакомого, и что он слышал, будто это питье полезно при этой болезни. Около 2 часов он послал меня обедать, между 5 и 6 часами он прислал за мной и сказал, что собирается посылать курьера в Петербург, и дал мне по этому поводу распоряжение.
Он имел очень болезненный вид; у него был жар в голове. Я отправилась исполнить его распоряжения и сообщила ему о результате. Он сказал мне: «Очень хорошо, отошлите пакет генералу Дибичу и, когда кончите, возвращайтесь». Я возвратилась около 7 часов, – ему было лучше; я принесла ему вчерашние газеты (прибывшие в его отсутствие), которые его заинтересовали, он сказал лишь принести ему продолжение; я ему сказала: «Раньше у вас был такой утомленный вид, что мне было больно на вас смотреть, теперь вы кажетесь лучше!» – «Да, я чувствую себя лучше», – сказал он мне. Через некоторое время он начал опять читать, я тоже читала.
Потом он приготовился лечь спать и лег с таким счастливым видом, что было приятно на него смотреть – улыбнулся и заснул. Он спал таким образом около двух часов и дышал спокойно и сладко; он проснулся только один раз, посмотрел вокруг себя со странным выражением, которое я приняла за веселое и которое я потом видела в ужасные минуты! – и опять заснул, улыбаясь. Вошел слуга доложить о Виллие, но он так крепко спал, что его не будили. Наконец в 9 часов он проснулся. Вошел Виллие: «Как вы себя чувствуете?» – «Очень хорошо, спокоен, свеж». Виллие сказал: «Вот увидите, будет испарина». После непродолжительного разговора его уговорили лечь спать. «Я так хорошо чувствую себя здесь», – сказал он, когда же я уходила, чтобы дать ему заснуть, он сказал еще мне: «Возьмите газеты, завтра принесите мне остальные». В 10 часов я приказала позвать Виллие, и спросила его, заснул ли он уже, он же сказал мне, что не мог уговорить его лечь, что он улыбался, постоянно повторяя «как мне хорошо здесь», но что тем не менее он попросил свою кровать. Ночью действительно был хороший, обильный пот.
Понедельник, 9 ноября. Стоффреген мне сказал, что можно считать болезнь пресеченной, что если бы лихорадка возвратилась, она бы приняла перемежающуюся форму и скоро бы окончилась. Что я могу даже написать в Петербург, что болезнь уже прошла. Я видела его перед уходом, а потом он прислал за мной к своему обеду. Ему подали овсяной суп – он сказал, что у него появился настоящий аппетит, что это первый раз с 3 числа. Однако он нашел суп слишком густым и прибавил туда воды, он ел его с аппетитом, а после ел сливы – он даже имел желание съесть больше, но сказал: «Надо быть благоразумным». Через некоторое время он сказал, что мне надо идти обедать, «а я как порядочный человек пойду отдохну после обеда». Между 6 и 7 часами он прислал за мною – принести журналы: «Вы мне приносите игрушки, как ребенку», – сказал он. Он прочел остальное, но устал, у него был жар.
В ожидании я читала воспоминания m-me de Genlis, и он мне задал несколько вопросов по этому поводу. В Петербурге он сказал мне взять их потому, что он мог бы их прочитать, я ему сказала, что это такое легкое чтение, как будто нарочно создано для больных. «Завтра, может быть», – сказал он. Вечером он вдруг спросил меня: «А почему вы не носите траура (по королю Баварскому)?» Я ответила ему, что сняла его по случаю его приезда, что с тех пор у меня больше не было желания его надевать, но что, если он желает, я завтра же надену его.
Вторнику 10 ноября. Он должен был принять лекарство утром. Стоффреген приходил два раза сообщать мне новости о действии лекарства и сказал мне, что он так ослабел, что чувствует себя дурно. Я не удивилась тому, что он меня не позвал, так как знала, что он не любил, чтоб его беспокоили во время действия лекарства. Я отправилась на прогулку, возвратилась, окончила свой обед, а он все еще не присылал за мной. Я начала беспокоиться, приказала позвать Виллие. Виллие пригласил меня пройти к нему, и я нашла его лежащим в уборной на кровати, голова была очень горяча, однако он меня увидел и сказал: «Я за вами не посылал сегодня утром, потому что я провел ужасное утро благодаря этому противному лекарству, у меня были боли в сердце, я должен был постоянно вставать, из-за этого я так ослабел»; окно было открыто, он заметил, что была хорошая погода: «Двенадцать градусов тепла в ноябре!» – сказал он Виллие. Но скоро он впал в тяжелое забытье, и дыхание стало тяжелым. В первый раз я увидела опасность. Я провела с Виллие два или три ужасных часа около этой постели. Я видела Виллие взволнованным и очень озабоченным, однако он говорил: «Вы увидите, что будет обильный пот». Пот явился, но забытье продолжалось столь тяжелое, что он не чувствовал, как Виллие часто вытирал ему лицо.
Однако через некоторое время он мало-помалу пришел в себя и взял носовой платок, чтобы вытереться, говоря: «Благодарю вас, я сделаю все это сам! У вас нет с вами вашей книги». Его следовало переодеть. Я вышла, но он послал за мною, как только переменил белье, и он лежал на диване в кабинете, он удивительно хорошо выглядел для того состояния, в каком он был после обеда. У меня была книга, и я сделала вид, что читаю, а между тем наблюдала за ним – он заметил, что я смущена. Я ему сказала, что у меня сильно болит голова, что рано закрыли печь рядом с моей кроватью, – это было верно, но лицо мое было расстроено от слез; он спросил меня, кто это сделал, я назвала горничную; тогда он подробно объяснил, как нужно топить эту комнату. Он спросил меня, гуляла ли я, я ему отвечала, что да, и рассказала ему, что встретила калмыков на лошадях и что, говорят, когда они узнали о его болезни, то они хотели отслужить молебен о его выздоровлении. «Кстати, – сказал он, – они хотят попрощаться с вами, я не могу их принять, так уж примите вы». – «Когда?» – спросила я. – «Да хоть завтра, скажите об этом Волконскому». Пожелав ему покойной ночи и обняв его, я перекрестила его дорогой лоб, он улыбнулся.
Среда, 11 ноября. Он приказал мне сказать, что он провел ночь спокойно. Я пригласила калмыков в 11 часов. Он приказал мне передать через Волконского зайти раньше к нему, он выглядел очень хорошо; он показал мне стакан с уксусом и альпийской водой, которую Виллие приготовил для него для умывания лица, и сказал, что это наслаждение; он спрашивал меня, что мне говорили калмыки и велела ли я им сыграть. Я сказала, что нет, что я сказала им другое, что я поблагодарила их за молитвы о нем, что я их спросила, в первый ли раз это было, что они вошли в нашу церковь; я хотела продолжать, но он не слушал более и напомнил своему камердинеру вымыть ему лицо приготовленным уксусом. Он сказал, чтобы я ушла и вернулась перед прогулкой. Я пришла опять, перед тем как отправиться, он спросил меня, куда я намерена пойти. Я ему сказала, что хотела бы спуститься пешком с горы, чтобы пройти к источнику. «Вы найдете там казаков, – сказал он, – они поместили теперь своих лошадей в одном из пустых пакгаузов». – «Почему?» – спросила я. – «Они желали быть поближе».
Он сказал мне, чтобы я зашла к нему с прогулки; я зашла к нему; он спросил меня, выполнила ли я план прогулки, я сказала, что да. «Видели ли вы казаков?» – «Я видела там только двух офицеров». Я сказала ему, что вчера, во время моей прогулки в сторону карантина, я была приятно поражена и тронута, видя, что садовник Грей работал над украшением моего любимого местечка. Я спросила его, не он ли это все устроил? Он мне ответил с тем добрым выражением, которое он часто умел принимать: «Да, так как он не может работать теперь с другой стороны» (на месте, где император хотел развести сад, для чего исключительно был вызван Грей). «Я ему велел пока устроить ваше любимое местечко». Я его поблагодарила. Он казался довольно бодрым, и голова его была свежа. Он сказал мне, что необходимо, чтобы я пошла еще раз гулять после обеда, я просила его избавить меня от этой прогулки и уверяла, что я гораздо лучше чувствую себя дома и спокойнее, когда нахожусь возле него, – я сказала это с некоторым волнением. «Хорошо, – сказал он, – побольше благоразумия, будем благоразумны!»
Он дал мне попробовать питье, которое, казалось ему, имеет какой-то посторонний привкус, я тоже находила это, и он мне сказал, что Егорович нашел то же самое. Вошел Виллие, он сказал ему про питье и сказал ему, что мы нашли. Виллие утверждал, что этого не может быть. Спустя некоторое время вошел Стоффреген, пока он был еще там, он сказал ему, указывая на меня: «Говорила она вам вчера, что с нею было?» Я не могла вспомнить, о чем шла речь, оказалось, что это он говорил о вчерашней топке печи, в 2 часа он отослал меня обедать. В 5 часов я позвала Виллие и спросила у него, как обстоит дело. Виллие был весел, он сказал мне, что в настоящий момент есть жар, но что я должна пойти к нему, так как он не в таком состоянии, как вчера!»
На этом записки императрицы кончаются.
Над умершим
Итак, 19 ноября Александра I не стало, а все окружающие его были сразу поставлены в громадное затруднение. На противоположном конце страны от столицы, в полном неведении, где теперь находится новый император, они долго еще продолжали переписываться до окончательного выяснения дела.
Первое уведомление было послано императору Константину Дибичем от того же 19 ноября следующего содержания: «С сердечным прискорбием имею долг донести вашему императорскому величеству, что Всевышнему угодно было прекратить дни всеавгустейшего нашего государя императора Александра Павловича сего ноября 19 дня в 10 часов и 50 минут по полуночи здесь, в городе Таганроге. Имею счастье представить при сем акт за подписанием находившихся при сем бедственном случае генерал-адъютантов и лейб-медиков. Таганрог. Ноября 19 дня 1825 года, № 1. Генерал-адъютант Дибич».
Акт же, о котором упоминает Дибич в своем рапорте, гласит следующее: «Нижеподписавшиеся, находясь Екате-ринославской губернии в городе Таганроге при высочайшей особе его императорского величества, с глубочайшею верноподданническою скорбью свидетельствуют, что благочестивейший государь император Александр Павлович, Самодержец всероссийский и пр. и пр. и пр., на возвратном пути из Крыма, 3 и в особенности 4 ноября почувствовал первоначальные лихорадочные припадки, кои скоро по прибытии его величества в Таганрог 5 числа оказались послабляющею желчною лихорадкою, из коей образовалась впоследствии воспалительная жестокая горячка с прилитием крови в голову. Сия болезнь увеличивалась с быстротою и продолжалась с таким упорством, что все непрестанно употребляемые к прекращению ее врачебные средства оставались тщетными. 15 числа государь император изволил приобщиться Святых Тайн. 17-го поутру в положении его величества примечена была некоторая перемена, возбудившая слабый луч надежды к облегчению страждущего венценосца; но в продолжение того и последующих дней, при совершенном истощении сил его величества, горячка усиливалась с сугубой жестокостью. 19 же числа по полуночи в 10 часов и 50 минут государь император отошел из сей жизни в вечную. Все сие, к неописанной горести верных сынов России, совершилось в присутствии ее императорского величества государыни императрицы Елизаветы Алексеевны, которая во всю болезнь августейшего ее супруга изволила быть при нем неотлучно, при чем и мы, нижеподписавшиеся, непрерывно находились. Настоящее свидетельство утверждаем подписанием нашим в двух экземплярах. Писано и подписано Екатеринославской губернии в городе Таганроге ноября в 19 день 1825 года. Член Госуд. совета, ген. от инф., ген. – адъют. кн. Петр Волконский. Член Госуд. сов., нач. Гл. штаба, ген. – адъют. барон Дибич. Баронет Яков Виллие, тайн. сов. и лейб-медик. Конрад Стоффреген, дейст. ст. сов. и лейб-медик».
Известие о смерти Александра получено было в Петербурге только 27 ноября во время молебствия о здравии императора.
Оно было сообщено первому Николаю Павловичу в церкви. Затем он уже от себя сообщил императрице-матери и своей жене. С этого же дня начались все перипетии междуцарствия и семейного раздела наследства. Не удивительно, что за это время потеряли голову и забыли об умершем, или, правильнее сказать, не имели достаточно времени распорядиться и перевезти его тело в столицу. Только 3 декабря Николай Павлович нашел возможность написать князю Волконскому следующее: «Письмо матушки, любезный Петр Михайлович, достаточно вас уведомит о причинах, побудивших нас всех просить через нее государыню императрицу решить самой все, что касается до тела нашего ангела: кому, если не ей, принадлежит собственность сих драгоценных останков нашего отца, кому ж, если не ей, решить все, что в силах будет сама решить. Но так как ее решение может касаться только до общих распоряжений, то на вас остается тяжелая обязанность всех необходимых приличных чести русского имени и памяти нашего ангела распоряжений.
Потому беру я на себя просить вас войти в сношение со всеми местными начальствами, с главнокомандующим и с прочими местами, с коими нужно будет, довольствуясь прямо мне доносить о принятых уже мерах, разрешая наперед все, что найдете приличным. Для сего, а равно и для уведомления, что императрица изволит решить касательно отъезда, дороги и времени прибытия сюда, равно и что самой государыни заблагорассудится делать, прошу сейчас прислать мне уведомление; все же сношения, нужные с местами, здесь находящимися, прошу делать непосредственно через меня. Дабы быть всегда известному как о здоровье государыни, так и об ваших распоряжениях, нужным считаю просить присылать уведомление, по крайней мере, через два дня. Государь предоставил мне все по оному распоряжению.
Статья важная, и которую сама государыня изволит решить, есть, везти ли тело отца нашего на Москву или иной дорогой; ей одной должно и можно сие решить. С нетерпением жду ваших известий – повторяю, помните, кого храните и чей государь он был! Скорее много, чем мало, вот мое мнение.
Ваш искренно доброжелательный
Николай».
Другое письмо было написано и послано Николаем Павловичем князю Волконскому 5 декабря: «В дополнение последнего моего письма, любезный Петр Михайлович, нужным считаю вас уведомить, что с разрешения матушки все флигель-адъютанты государя, не находящиеся при войсках, и генерал-адъютант Трубецкой, как один здесь без должности находящийся, получили повеление отправиться и явиться к вам для нахождения при теле нашего ангела. Генерал-адъютант Васильчиков, хотя без должности, но находящийся в Совете, где присутствие его необходимо, остается здесь, равно как и прочие генерал- и флигель-адъютанты до особого повеления государя императора. Известия от его величества нами ожидаются с большим нетерпением, ибо все зависит от него одного. Ежели мы здесь долго останемся без его повелений или в безызвестности его решения, будет ли или не будет ли сюда, мы не будем в состоянии отвечать здесь за поддержание нынешнего порядка и устройства и тишины, которые, благодаря Бога, совершенны и поразительны не только для чужестранных, но, признаюсь, и для нас самих. Михайло Павлович, приехавший третьего дня с известием из Варшавы, что государь изволит уже быть известен о несчастном вашем донесении, ничего не привез решительного и потому от матушки возвращен в Варшаву сего же дня, с неотступною ее просьбою пожаловать сюда, где его присутствие необходимо.
Известия ваши о здоровье Елизаветы Алексеевны нас крайне беспокоят, хотя ее величество и изволила сама писать к матушке рукою, кажущеюся тверже последнего письма; оборони нас Боже второго несчастия.
Здоровье матушки хорошо, важность обстоятельств развлекает полезным образом ее мысли и не дает предаваться совершенно одному горю. Бог милостив.
Прощайте, да хранит вас Бог, и молите Его, чтоб нас не покинул.
Ваш искренний Николай».
В ответ на это Волконский 14 декабря пишет: «Прибывший сюда 12 декабря вечером из Санкт-Петербурга адъютант мой, г-н Реад, вручил мне всемилостивейший рескрипт вашего императорского высочества, коим изволите уведомлять, что все флигель-адъютанты и генерал-адъютант князь Трубецкой получили повеление отправиться сюда для нахождения при теле покойного государя императора. Принося вашему императорскому высочеству мою наичувствительную благодарность за таковое извещение, полагаю поручить генерал-адъютанту князю Трубецкому главное начальство при сопровождении тела, а флигель-адъютанты в то же время будут отправлять дежурство по очереди.
Зная важность теперешних обстоятельств, весьма понимаю нетерпение, в каком должно находиться ваше императорское высочество от неприбытия еще государя императора в Санкт-Петербург; я надеюсь, что Всевышний Бог поможет милостию своею вашему императорскому высочеству поддержать существующий порядок, устройство и тишину и что все верноподданные его императорского величества всячески стараться будут сохранить оные вполне.
Здоровье государыни императрицы Елизаветы Алексеевны очень нас беспокоит частою переменою и всегда менее к лучшему. Г-н лейб-медик Стоффреген еще сего дня уверял меня, что он находит ее величество лучше и что прежде чувствуемых припадков она более не имеет; напротив того, получила от скорби обыкновенные нервические припадки, которые, по его мнению, не подают никакого беспокойства, и надеется, что с помощью Божией со временем совсем пройдут».
Князь Волконский и барон Дибич нашли в бумагах умершего императора церемониал похорон императрицы Екатерины II, захваченный им с собою, может быть, на случай смерти Елизаветы Алексеевны; вот этот-то церемониал как раз облегчил их задачу и пригодился для похорон самого Александра.
11 декабря тело императора Александра перенесли в собор Александровского монастыря, поставив на специально устроенном там катафалке под балдахином.
29 декабря 1825 года печальная процессия двинулась в Петербург.
На другой день князь Волконский писал так цесаревичу Константину Павловичу: «Вчерашний день был для нас ужаснейшим, ибо навеки расстались с отцом нашим, в Бозе почивающим покойным государем императором. Не могу описать вашему императорскому высочеству той минуты, в которую принесено последнее поклонение праху его, и чувств горести и скорби, всеми ощущаемых. В 10 часов утра, после литургии и панихиды, кортеж выступит отсюда с той же церемонией, какая была при переносе тела из дворца в монастырь. Народ сопровождал по всей дороге до самого ночлега и даже из сторонних деревень. Вдовствующая государыня императрица Елизавета Алексеевна изволила присутствовать при последней панихиде и прощалась с телом любезнейшего ее супруга, с коим вечная разлука не могла не подействовать на весьма ослабленное уже от скорби и прежней болезни ее здоровье».
В то же время сама Елизавета Алексеевна писала своей матери 31 декабря следующее: «Все земные узы порваны между нами! Те, которые образуются в вечности, будут уже другие, конечно, еще более приятные, но, пока я еще ношу эту грустную, бренную оболочку, больно говорить самой себе, что он уже не будет более причастен моей жизни здесь, на земле. Друзья с детства, мы шли вместе в течение тридцати двух лет. Мы вместе пережили все эпохи жизни. Часто отчужденные друг от друга, мы тем или другим образом снова сходились, очутившись, наконец, на истинном пути, мы испытывали лишь одну сладость нашего союза. В это-то время она была отнята от меня! Конечно, я заслуживала это, я недостаточно сознавала благодеяние Бога, быть может, еще слишком чувствовала маленькие шероховатости. Наконец, как бы то ни было, так было угодно Богу. Пусть Он соблаговолит позволить, чтобы я не утратила плодов этого скорбного креста – он был ниспослан мне не без цели. Когда я думаю о своей судьбе, то во всем ходе ее я узнаю руку Божию».