4 января 1826 года князь Волконский писал следующее уже императору Николаю: «Насчет сопровождения оного (т. е. тела Александра) я был в большом затруднении по неприбытию сюда никого из Санкт-Петербурга; из генерал-адъютантов граф Ожаровский не бывал по сие время; граф Ламберт хотя и находится здесь, то как он не нашего исповедания, то государыне императрице угодно было приказать потребовать генерал-адъютанта графа Орлова-Денисова, коему изволила сама поручить драгоценные останки покойного супруга своего, в надежде, что ваше императорское величество благоволите утвердить сделанный ее величеством выбор и позволите графу Орлову-Денисову довершить до Санкт-Петербурга возложенное на него поручение».
Императрица Елизавета Алексеевна, кроме того, при самом выступлении из Таганрога пригласила к себе Тарасова и сказала: «Я знаю всю вашу преданность и усердную службу покойному императору и потому я никому не могу лучше поручить, как вам, наблюдать во все путешествие за сохранением тела его и проводить гроб его до самой могилы».
Процессия направилась на Харьков, Курск, Орел, Тулу в Москву. Тарасов пишет, что начальствовавший над церемонией и войсками, составлявшими эскорт, граф Орлов-Денисов наблюдал везде строгий порядок и военную дисциплину. На козлах колесницы постоянно сидел лейб-кучер покойного государя Илья Байков. Все ночлеги были в селах или городах, так что гроб всегда ночевал в церквах. Усердием жителей сооружались великолепные катафалки. В каждой епархии на границе встречал архиерей с духовенством всего уезда, чтобы сменить духовенство предшествовавшей губернии. В городах войска выстраивались шпалерами, и, где была артиллерия, во время следования процессии производилась пальба. У колесницы народ нередко отпрягал лошадей и вез ее на себе. Переезды были обыкновенно не более пятидесяти верст. На границе каждой губернии останавливались в поле, и губернатор одной губернии передавал церемониал губернатору другой, который и провожал процессию через свою. На всем пути, даже в степных местах, стекались жители большими массами; в городах, а в особенности в губернских, стечение народа принимало обширные размеры. Не было недостатка и в разных нелепых слухах, которые, как говорит Тарасов, распространялись среди народа неблагонамеренными людьми и вызывали со стороны графа Орлова-Денисова принятие необходимых мер предосторожности. Так, например, когда шествие приближалось к Туле, донесли, что фабричные намереваются вскрыть гроб; но все обошлось благополучно. Оружейники просили только отпрячь лошадей и везти колесницу до города на расстоянии пяти верст.
«Кроме личного повеления, – пишет Тарасов, – данного мне императрицей в Таганроге, я имел особенное предписание от графа Орлова-Денисова о возможном попечении за целостью тела императора во время всего шествия. С этой целью я представил графу, что для удостоверения о положении тела императора необходимо по временам вскрывать гроб и осматривать тело. Таковые осмотры, при особом комитете в присутствии графа, производились в полночь пять раз, и каждый раз по осмотре я представлял донесение графу о положении тела. Для ежедневного же наблюдения в гробе было сделано отверстие в виде клапана, через которое всегда можно было удостовериться о целости тела. Когда же мороз понижался до двух или трех градусов по Реомюру, тогда под гробом постоянно держались ящики со льдом, нашатырем и поваренной солью для поддержания холода».
3 февраля 1826 печальная процессия прибыла к Москве. На протяжении версты от Подольской заставы, по обеим сторонам дороги, были выстроены войска, пехота и кавалерия, с заряженными ружьями. В Коломенском гроб был поставлен на парадную колесницу, приготовленную в Москве. Там прежних лошадей заменили восемью придворными лошадьми цугом, в сбруе с глубоким трауром; дорожную прислугу заменила прислуга придворная. Тарасов описывает при этом следующее происшествие: «По смене в колеснице лошадей лейб-кучер покойного императора, Илья Байков, поспешил и на новой парадной колеснице занять свое место на козлах; назначенный в Москве парадный в трауре кучер подходит к нему и просит его уступить место; Илья Байков положительно и настойчиво отказывает ему в требовании. На этот спор подходит унтер-шталмейстер и приказывает Байкову оставить место; Байков не повинуется приказанию. Наконец это упорство Байкова доведено было до сведения самого князя Голицына (московского генерал-губернатора), который приказал было удалить Байкова силой, сказав ему, что он с бородой не может быть в этой церемонии. На это Байков, в чувстве преданности к императору, отвечал:
– Я возле императора с лишком тридцать лет и хочу служить ему до могилы, а если теперь мешает только моя борода, то прикажите сейчас ее сбрить.
Князь Голицын, тронутый такою преданностью, приказал оставить Байкова на козлах».
В Москве для церемониала перевозки была образована особая печальная комиссия под начальством князя Николая Борисовича Юсупова. Гроб был поставлен на катафалке в Архангельском соборе, посреди гробниц царей русских. Стечение народа для поклонения гробу было громадное. Ввиду тревожных слухов, распространившихся в Москве, полицией были приняты деятельные и строгие меры предосторожности для предупреждения беспорядков и смут. В девять часов запирали ворота в Кремле, и у каждого входа стояли заряженные орудия. Пехота расположилась в Кремле, а кавалерийская бригада – в экзерциргаузе с оседланными лошадьми. По городу всю ночь ходили военные патрули. Однако ни малейшего шума или беспорядка не было замечено.
Орлов-Денисов 6 и 7 февраля так доносил барону Дибичу: «По высочайшему повелению от 2 февраля за № 196 ваше превосходительство изволили препроводить мне представленное главным по армии медицинским инспектором, лейб-медиком Виллие, мнение касательно свинцового гроба, вмещающего тело блаженной памяти государя императора Александра Павловича. Приняв на себя высокую и священную для меня обязанность сопровождать бесценные останки почивающего в Бозе государя императора, я главнейшим для себя долгом поставил неусыпно пещись о хранении оных как во время самого шествия, так и на ночлегах и дневках. Из приложенной у сего в копии инструкции дежурному при гробе флигель-адъютанту ваше превосходительство усмотреть изволите распоряжения мои по сему предмету; сверх того, находящемуся при печальной свите медико-хирургу надворному советнику Тарасову поручено мною строго наблюдать за надлежащей при гробе температурой, который, следуя безотлучно во время шествия при оном, на ночлегах и дневках с большой аккуратностью смотрит за содержанием гроба, сколько возможно, в низшей температуре. Касательно же осмотра свинцового гроба и положения в оном самого тела государя императора, то, не решаясь доселе приступить к нему до получения на то высочайшей воли, я не премину теперь выполнить сие по выступлении из Москвы при новом, удобном к тому случае во время ночлега, стараясь сделать сие, сколько это будет возможно, уединеннее и осторожнее, о последующем не премину обстоятельно уведомить ваше превосходительство».
Второе донесение гласит: «По благополучном выступлении из Москвы, на втором ночлеге в селе Чашошкове, 7 февраля, в 7 часов пополудни, по удалении всех посторонних из церкви, генерал-адъютантами графом Остерманом-Толстым, Бороздиным и Сипягиным и мною, флигель-адъютантами и полковниками Германом, Шкуриным, Кокошкиным, графом Залуцким и ротмистром Плаутиным, также гвардии полковниками, кавалергардом Араповым, Соломкой и медико-хирургом Тарасовым для удостоверения насчет положения тела почивающего в Бозе императора Александра предпринято было вскрытие свинцового гроба и тщательнейшим осмотром оного оказалось следующее: по снятии деревянной крышки крышка свинцового гроба оказалась на своем месте и в совершенной сохранности, кроме только угла правой стороны близ головы, который не более как на одну линию опустился вниз, в том же самом месте конец железного прута, служащего подпоркой свинцовой крышки, немного отстал от своего места. Когда же свинцовая крышка была с возможной осторожностью нами поднята, то положение самого тела в гробу представилось нам в совершенном порядке и сохранности, так что в укладке оного ни малейшей перемены на путешествии не последовало. При сем вскрытии, кроме ароматного и бальзамического запаха, никакого газа не было приметно. После сего оба гроба закрыты нами по-прежнему».
6 февраля при выступлении из Москвы архиепископ Филарет сопровождал гроб до Петровского дворца за Тверской заставой, где была совершена им и всем московским духовенством лития. Дальше шествие направилось через Тверь и Новгород в Царское Село.
На границе Новгородской губернии шествие было встречено епархиальным архиереем, при котором был Фотий. Последний читал Евангелие при гробе на ночлегах. Тарасов сообщает, что тут же присоединился к шествию Аракчеев, который хотел стать на колесницу при выезде из Новгорода, но его сначала не допустили до этого, а потом он с разрешения Орлова-Денисова получил место на левой ее стороне.
Вследствие запроса верховного маршала печальной комиссии в Петербурге, князя Алексея Борисовича Куракина, о положении и целости тела императора по выступлении из Новгорода, Тарасов просил Орлова-Денисова произвести еще раз до Царского Села освидетельствование тела. На втором переходе оно было произведено в присутствии графа Аракчеева, подписавшего вместе со всеми прочими акт освидетельствования. Наконец, император Николай поручил Виллие до прибытия в Царское Село еще раз осмотреть тело, это было произведено в Бабине.
28 февраля процессия приблизилась к Царскому Селу. Император Николай выехал навстречу шествию, его сопровождали великий князь Михаил Павлович, принц Вильгельм Прусский, принц Оранский и первые чины двора. Там же находились также царскосельские жители с духовенством и крестьяне царскосельского дворцового ведомства. День был солнечный и довольно теплый, так что на шоссе таял снег и была грязь, по словам Тарасова. «Сошед с коляски, император, приближаясь к колеснице, поклонился в землю, потом, вошед на колесницу, упал на гроб и залился слезами; с другой стороны колесницы то же сделал Михаил Павлович. По совершении литии шествие двинулось к Царскому Селу, император с братом в траурных плащах и распущенных шляпах следовали непосредственно за колесницей пешком до дворцовой церкви, в которую внесен был гроб и поставлен на великолепный катафалк под балдахином…
Вся императорская фамилия с детьми, кроме царствующей императрицы, вошла в церковь при благоговейной тишине, и все целовали в лицо и руку покойного. Эта сцена была до того трогательна, что я не в состоянии вполне выразить оную…»
5 марта тело императора Александра было перевезено из Царского Села в Чесму и поставлено в церкви дворца. Тарасов говорит, что «в двенадцатом часу вечера, в присутствии князей Куракина и Голицына, при подобающем церковном обряде, тело императора, по моему указанию, из прежнего деревянного гроба в свинцовом гробе переложено в новый бронзовый великолепный гроб; ковчег с внутренностями был помещен в гробе, в ногах, а ваза с сердцем у самого тела с левой стороны груди. Прежний же гроб тут же был разобран и распилен и со всеми принадлежностями в кусках помещен был в новый». Граф Комаровский пишет по этому поводу: «Переложение это было делано одними только генерал-адъютантами, бывшими при его величестве, в числе которых и я находился».
6 марта шествие двинулось из Чесменского дворца в Петербург. День этот с утра был пасмурный, морозный, с ветром и снегом. За гробом следовали император Николай, великий князь Михаил Павлович, чужестранные принцы, герцог Веллингтон и многочисленная свита, все в черных шляпах и плащах.
В половине второго часа пополудни прибыли к Казанскому собору. Здесь в продолжение семи дней закрытый гроб Александра был выставлен на поклонение народу. Собор посетила огромная масса людей. Тарасов утверждает, что «императору было доложено об открытии гроба для жителей столицы, но его величество не изъявил на то своего согласия, и, кажется единственно по той причине, что цвет лица покойного государя был немного изменен в светло-каштановый, что произошло от покрытия его в Таганроге уксусно-древесною кислотою, которая, впрочем, нимало не изменила черт лица».
Но Волконский еще 7 декабря 1825 года так писал из Таганрога Г.И.Вилламову по поводу этого: «Мне необходимо знать, совсем ли отпевать тело при отправлении отсюда, или отпевание будет в Санкт-Петербурге, которое, ежели осмеливаюсь сказать свое мнение, приличнее, полагаю, сделать бы здесь, ибо хотя тело и бальзамировано, но от здешнего сырого воздуха лицо все почернело, и даже черты лица покойного совсем изменились, через несколько же времени и еще потерпят; почему и думаю, что в Санкт-Петербурге вскрывать гроба не нужно, и, в таком случае, должно будет здесь совсем отпеть, о чем и прошу вас испросить высочайшее повеление и меня уведомить через нарочного».
13 марта 1826 года в 11 часов при сильной метели погребальная процессия направилась из Казанского собора в Петропавловскую крепость. Она следовала по Невскому, Большой Садовой, Царицыну лугу, через Троицкий мост. В тот же день происходили отпевание и погребение. Во втором часу пополудни пушечные залпы возвестили миру, что Александр предан земле.
За несколько дней до погребения Николай I писал Лагарпу следующее: «Посреди самого печального торжества и, так сказать, на могиле того, коего мы оплакиваем кончину, отвечаю вам на письмо ваше от 16 января. В подобную минуту мысль моя должна, по естественному течению, перенестись на вас, и я еще живее мог оценить те чувства, кои вы мне выражаете. На ваших глазах, вашими попечениями развивались первые семена тех благородных качеств, которые из императора Александра сделали славу России и которые приобщили все человечество к плачу об его утрате. Мое сердце подсказало мне то, что должно было происходить в вашем, когда вы имели несчастие узнать, что этот великий монарх взят от нас, от нашего уважения и наших надежд. Связь, существующая между нами вследствие этой общей скорби, останется для меня всегда священной. Поверьте, что я никогда не забуду ни привязанности к вам покойного моего брата, ни минут, проведенных мною самим с вами, и что мне всегда приятно будет возобновить вам уверения в искреннем моем уважении».
В то время, когда схоронили Александра, его вдова, императрица Елизавета Алексеевна, еще находилась в Таганроге, она чувствовала себя все хуже и хуже. Несомненно, что на нее резко повлияла смерть Александра, с которым у нее наладились было уже отношения во время пребывания в Таганроге; такой удар перенести было нелегко – и она его не перенесла.
12 апреля Волконский пишет императору Николаю из Таганрога следующее: «Долгом почитаю вашему императорскому величеству всеподданнейше донести, что слабость здоровья вдовствующей государыни императрицы Елизаветы Алексеевны вновь увеличивается. Сверх того, ее императорское величество чувствует в груди иногда сильное удушье, которое мешает даже говорить, и сама изъявила г-ну Стоффрегену опасение водяной болезни в груди. Хотя г-н Стоффреген не уверен, что таковая болезнь существует, но начинает, однако, сильно беспокоиться, предложил ее величеству лекарства для предупреждения оной и надеется, что предполагаемое путешествие может отвратить сию болезнь.
В прошедшую субботу, 10 числа, государыне императрице угодно было повелеть переставить походную церковь в ту комнату, где покойный государь император скончался; может легко быть, что воспоминание горестного происшествия производит сие действие над ее величеством. Не менее того не могу скрыть пред вашим императорским величеством крайнего опасения худых от сего последствий».
21 апреля Елизавета Алексеевна выехала из Таганрога, она направилась в Петербург на Харьков, Калугу. Здесь должно было состояться у нее свидание с императрицею Марией Федоровной, выехавшей к ней навстречу из Петербурга.
Слабость Елизаветы Алексеевны все увеличивалась и скоро дошла до того, что она могла с трудом лишь говорить. Волконский в письме к Вилламову, сопровождавшему императрицу Марию Федоровну, просил ее предупредить, что положение императрицы Елизаветы Алексеевны становится все хуже, «оно так худо, что ее величество найдет ужаснейшую в ней перемену. Не могу описать вам, милостивый государь, всех беспокойств моих насчет здоровья ее императорского величества во время путешествия и беспрестанно молю Бога, чтобы сподобил благополучно доехать до Калуги».
3 мая прибыли на ночлег в Белев, уездный город Тульской губернии, крайняя слабость препятствовала ей продолжать путь. Императрица Мария Федоровна была уже в Калуге, но по письму Волконского выехала немедленно в Белев, как того желала Елизавета Алексеевна. А уже 4 мая в шестом часу утра камер-юнгфера застала императрицу мертвой. Таким образом, Мария Федоровна уже прибыла в 10 часов утра только к панихиде по умершей невестке.
Граф Бенкендорф в своих записках так характеризует покойную императрицу: «Прекрасная собою, любезная, умная, Елизавета Алексеевна показала большую твердость духа в ту эпоху, когда нашествие Наполеона угрожало целости империи. Она имела свои слабости, свои вины перед супругом, и хотя сначала играла роль, всегда вызывающую участие, женщины покинутой, ревностной патриотки, но ее холодность и совершенное удаление от общества внушили всей почти нации полное к ней равнодушие; под конец своей жизни император Александр, разочарованный суетностями мира и увлеченный мистицизмом, возвратился к своей супруге. Таганрогское уединение возобновило между ними прежние узы».
Легенды и слухи
Таким образом, оба супруга скончались при совершенно исключительных обстоятельствах, один тотчас по возвращении из путешествия, а другая – в дороге. Что касается смерти императрицы Елизаветы Алексеевны, то ввиду ее продолжительной болезни, из-за которой был предпринят самый переезд в Таганрог, болезни, протекавшей на виду у всех еще в Петербурге, то ее кончина никого не удивила, все были к ней подготовлены заранее. Совсем другое следует сказать о смерти Александра I.
Физически он всегда отличался хорошим здоровьем, настолько хорошим, что даже после 16-ти дней изнурительной болезни он сохранил достаточно питание тела, о чем свидетельствует протокол вскрытия и частные записки очевидцев. Тем удивительнее должна была казаться его смерть, особенно если вспомнить, что первые известия о болезни самой были получены уже очень поздно, перед самым получением известия о смерти – все время стеснялись беспокоить родных в Петербурге. Конечно, невольно смерть его должна была заинтересовать широкие круги населения, так как даже после смерти его вопрос о престолонаследии вызвал целый ряд более или менее трагических событий. В то время сношения окраин с центром и со столицей происходили медленно, известия шли долго, а точные сведения еще дольше, скорее распространялась всякая сплетня, всякий ложный слух, и на этой почве разрастались целые легенды, рассказы и пр.
Можно сказать даже, что молва бежала впереди гроба Александра: ко времени прибытия его тела в Москву шли уже такие разнородные и тревожные слухи, что власти все время были заняты тем, как оградить процессию от возможных насилий и осложнений со стороны народа и толпы, для этого они запасались, как всегда в подобных случаях, возможно большим количеством войска, расставляли и размещали всюду отряды и шпалеры войск и только тогда чувствовали себя несколько спокойнее.
Опасались, например, что в Туле оружейники рабочие вскроют гроб; боялись того же при въезде в самую Москву и т. п.
В архиве канцелярии военного министерства хранится записка, составленная неким дворовым человеком Федором Федоровым, которому удосужилось собрать эти слухи и свести их в одно целое; записка эта озаглавлена так: «Московские повести, или Новые правдивые и ложные слухи, которые после виднее означутся, которые правдивые, а которые лживые, а теперь утвердить не одних не могу, но решился на досуге списывать для дальнего время незабвенного, именно 1825 года, с декабря 25 дня».
Не все слухи относятся к самому Александру, некоторые касаются Константина Павловича; наиболее характерные следующие: 3 слух – государя убили, изрезали и долго его тело искали, и наверное не могут утвердить, нашли ли его тело, и нельзя узнать, для того на лицо сделали восковую маску; 7 слух – государя напоили такими напитками, от которых он захворал и умер. Все тело его так почернело, что никак и показывать не годится. Для того и сделали восковую накладку, а гроб свинцовый в 80 пудов; 9 слух – государь жив, его продали в иностранную неволю; 10 слух – государь жив, уехал на легкой шлюпке в море; 11 слух – гроб государев везут ямщики, которым дано за провоз 12 тысяч рублей, что находят весьма подозрительным; Шульгин, московский полицеймейстер о сем разговаривал, да и князь Голицын, московский генерал-губернатор, находится в немалом сомнении о сем; 20 слух – князь Долгоруков, Юрий Владимирович, престарый князь, после блаженныя кончины Александра I не присягал еще ни одному из новых государей, а желает прежде видеть тело покойного государя своими глазами в лицо, тогда и присягнет кому должно, то народ из оного ожидает чего-нибудь невеселого; 24 слух – когда государь поехал в Таганрог, то за ним гнались во всю дорогу многие господа с тем намерением, чтобы убить его; двое и догнали в одном местечке, но убить не осмелились. Так народ заключает, что государь убит в Таганроге верноподданными извергами, ну т. е. господами благородными душами, первейшими в свете подлецами; 25 слух – графиню Орлову и жену графа Потемкина высекли плетьми за то, что они делали балы, на которых были заговоры на царскую фамилию, а они не могли оного доказать императору, верные фрейлины, распренеблагородные канальи; 31 слух – во время проезда через Москву государева тела был в Москве из некоторого села дьячок, смотрел и он, и при приезде его в село стали его спрашивать мужики, видел ли государя, а он ответил: какого государя, это черта везли, а не государя. Тогда мужик его ударил в ухо и объявил управителю и попу, то оного дьячка взяли в Москву, и попа и дьякона тоже. Попа-то отпустили из Москвы и от службы отрешили, а дьячка и дьякона и теперь держат, и неизвестно, что будет с ними; 33 слух – царского кучера Илью Байкова отравили ядом в пирожке и никак не могли его отпоить молоком, а доктор, который лечил государя, помер, приехавши в Петербург; 34 слух – когда привезут государя покойного в Петербург и поставят тело его в означенном соборе, тогда вся царская фамилия будет его осматривать, а другого звания, кроме царской фамилии, не будет в соборе никого, а тело его будет вынуто из гроба и осмотрено кем следует; 36 слух – государя, когда привезут в Петербург, то станут его осматривать при иностранных королях и посланниках; 37 слух – государево тело сам государь станет встречать, свое тело, и на 30 версте будет церемония им самим устроена, а везут его адъютанта, изрубленного вместо него, который ему сказал, а он бежал тогда и скрывался до Петербурга.
39 слух – когда государь был в Таганроге, то приходили к той палате несколько солдат и спрашивали, что государь делает, им отвечали, что государь пишет, то и пошли прочь, также и на другой день пришли, получили тот же ответ и ушли опять. Когда пришли на третью ночь, им ответили, что государь ходит по покоям, то один солдат взошел к государю и сказал ему: «Вас сегодня изрубят, приготовьтесь непременно» – на что государь сказал солдату: «Хочешь за меня быть изрубленным?» Солдат сказал: «Я не хочу ни того ни другого». Тогда государь сказал ему: «Ты будешь похоронен, как я, а род твой будет весьма награжден», – и солдат на оное согласился. Он надел на себя царский мундир, а государя спустил в окно, а на солдата вбежали изверги и всего изрубили вместо государя и т. д.; 42 слух – когда Александр Павлович был в Таганроге, и там строился дворец для Елизаветы Алексеевны, то государь приехал в оный с заднего крыльца, стоявший там часовой остановил его и сказал: не изволите входить на оное крыльцо, вас там убьют из пистолета. Государь на это сказал: «Хочешь ли ты, солдат, за меня умереть? Ты будешь похоронен, как меня должно, и род твой будет весь награжден». Солдат на оное согласился, а государь надел солдатский мундир и стал на часы, а солдат надел царские, государя, шинель и шляпу и пошел в отделываемый дворец, прикрыв лицо шинелью. Как взошел в первые комнаты, то вдруг из пистолета по нем выстрелили, но не попали, солдат повернулся, чтобы назад идти, то другой выпалил по нем, прострелил его, солдата подхватили и потащили в те палаты, где жила супруга государева, и доложили ей, что государь весьма нездоров, и потом после помер, яко государь. А настоящий государь, бросив ружье, бежал с часов, но неизвестно куда, и писал Елизавете Алексеевне письмо, чтобы оного солдата похоронили как меня.
Кроме того, в письмах Александра Булгакова к брату его Константину, напечатанных в «Русском Архиве», находятся тоже указания на распространение всевозможных слухов, так, например, 27 января 1826 года он пишет: «Не поверишь, что за вздорные слухи распространяют кумушки и пустословы по городу. Жаль, право, что князь Дмитрий Владимирович (Голицын) удостаивает их внимания, что много говорят о мерах, кои возьмутся для прекращения или предупреждения беспорядков. Говорят, что подписками обязывают фабрикантов не выпускать фабричных в день процессии, что кабаки будут заперты, и множество других подобных мер. Князь поставит себя в неприятное положение и заслужит нарекание справедливое тех, коих не допустит принять участие в отдании последнего долга».
В письме 4 февраля говорится: «Филарет с духовенством лобзали останки бесценные, а после все царевичи, князь Дмитрий Владимирович, генерал-адъютанты и т. д. Как я буду теперь дурачить и смеяться над глупцами, кои трусили уезжать из Москвы или просили часовых для себя на это время. Да я своею головою ручался моей жене и всем, что весь город будет покоен, что вид гроба Александра I заставит все на свете забыть и что в народе одно только будет чувство – скорбь. А, конечно, бездельники были деятельны и рассеивали разные глупые слухи, кои дураков пугали. Благоговение народа было таково, что нельзя не быть тронуту. Надобно было видеть, с каким чувством все прикладывались, все почти в землю. Во всю ночь были поклонщики. Ночь не была потеряна. Дабы доставить всем удовольствие приложиться к бесценному праху, впускали солдат здешнего гарнизона».
В письме 7 февраля: «Александр Сергеевич Маркович, фельдъегерь, бывший при государе во время его болезни, кончины и после оной, видел все происходившее в горестное это время, обмывал драгоценное тело, дежурил четверо суток при оном, не спавши; открытие тела, бальзамировка, – все это происходило в его глазах. Я не мог от него оторваться, и он, видя наше любопытство, удовлетворял оное в полной мере. Первый консилиум, на который государь очень неохотно согласился, говоря Виллие, что он в нем не сомневается и что все делается по воле Божьей, был 13 числа. Кроме Виллие были так же Стоффреген и Рейнгольд; сей, вышед оттуда, сказал Марковичу на ухо: «Золотое время было упущено». Государь не хотел слышать о лекарствах сначала, когда можно было разорвать болезнь. Крепкое его сложение столь оную преодолевало, что еще 11-го изволил сам бриться без всякой усталости, беспрестанно повторял: «Не мучьте меня. Дайте мне покой!»
И когда императрица стала наиубедительнейше его уговаривать принять лекарство, то император, не имея, чем возразить, просил ее оставить на некоторое время одного, дабы отдохнуть и воспользоваться наклонностью, которую чувствует ко сну. Когда приставили пиявки, то, как скоро чувствовал действие оных, государь срывал их сам руками и кидал на пол.
Все теперь видели, сколь гнусна была клевета, выдуманная на верный, богобоязливый и кроткий народ русский. Сказали, что, когда прибудет тело сюда, народ потребует вскрытия гроба, чтобы убедиться в смерти государевой.
Какая нелепость. Ужели все сии генералы, адъютанты и все, сопровождающие тело (назовем одного Илью, плачущего на козлах), ужели они и весь Таганрог в заговоре сем, обмануть Россию? Слухи сии однако же стали беспокоить князя Д.В.; он думал всему пособить, напечатав, что тело было отпето, и напрасно, ибо правда всегда узнается».
Здесь нелишне будет дать описание дворца в Таганроге, где умер Александр I, в его настоящем виде: дворец в Таганроге состоит из небольшого одноэтажного каменного домика, имеющего тринадцать окон на улицу; направо ворота, ведущие во двор, где имеется подъезд во дворец, а на левой стороне небольшой сад. Фасад дома окрашен темной охрой, а украшения на нем белой краскою; крыша, как надо полагать, была зеленого цвета. Вообще по наружному своему, весьма скромному виду, здание не походит на дворец. Всех комнат во дворце двенадцать; они маленькие до чрезвычайности, не высоки; окна небольшие; меблировка старинная, красного дерева, сохраняемая в чехлах со времен Александра I. Некоторые комнаты окрашены, некоторые оклеены обоями. План внутренний дворца следующий: маленькая передняя в одно окно во двор и рядом с нею приемная в два окна; из нее ход в зал, имеющее на улицу и во двор по три окна, в зале стулья, два стола и часы в углу. Из зала направо – дверь в домовую церковь, устроенную после кончины Александра I в той комнате, в которой он скончался, а налево – в гостиную и затем спальню императора и другие комнаты.
Живопись на иконах церкви настолько закопчена и загрязнена в настоящее время, что судить об ее достоинстве весьма трудно; в алтаре весьма плохое изображение Иисуса Христа, несущего крест. Иконостас зеленого цвета, с написанными белыми колоннами, с золотыми украшениями и надписью: «С нами Бог, разумейте языцы – и покоряйтеся, яко с нами Бог». Под алтарем, в подвальном помещении, имеется памятник, сделанный из бута; он как бы поддерживает потолок. На памятнике вделана бронзовая доска с изображением кончины Александра; барельеф, но очень плохой. Памятник окружают девять колонн, окрашенных белой краской. По рассказам, под этим памятником погребены внутренности Александра.
Служащие при дворце ошибочно ныне указывают на комнату, где будто бы скончался император; эта комната имеет два окна на улицу и находится между государевой гостиной, прилегающей к залу, и опочивальней императрицы; но этот покой не более как одна из комнат, входивших в число апартаментов императрицы Елизаветы Алексеевны. В углу этой комнатки помещается большой турецкий диван, обитый когда-то розовой материей, ныне выгоревшею и сделавшейся желтого цвета. У дивана – ширмы из той же материи. У того же дивана в головах стол, покрытый ковром, вышитый, по рассказам, самой императрицей. Над столом в настоящее время помещен портрет в старинной раме императора Александра II. В противоположном углу печь; около нее бюро с мраморным бюстиком Александра I. Ковры старые. В спальне императрицы: кровать, стол, кресла, наугольник и портрет ее масляными красками, по-видимому, копия. Из спальни этой вход в гостиную государыни; оттуда в комнату дежурного генерала и затем в библиотеку, имеющую одно окно во двор и вдоль стен книжные шкафы.
Характер Александра и его болезнь
Итак, события последних десяти лет царствования Александра I и в особенности изменения в его личности и характере, происшедшие к концу его жизни, настолько были резки и соответственно поражающи, что современники и окружающие его не могли не останавливаться мысленно на этих переменах. Говорить о них вслух было опасно, можно было лишиться всего благосостояния, надо было таить свои наблюдения и мысли, можно было делиться ими только лишь с самыми верными друзьями. Атмосфера таинственности сгущалась вокруг императора, он сам тоже поддавался общему настроению и поддерживал его. Он никому не доверялся и всех опасался. Ему нужно было иметь около себя таких церберов, как Аракчеев, и ему одному он сравнительно верил.
Страсть к передвижениям, проявившаяся особенно сильно в эти годы, совершенно не соответствовала нуждам управления государством, скорее и вернее, это было просто неудержимое стремление к перемене места, чтобы не оставаться подолгу где-нибудь в одном месте, это было болезненное явление со стороны человека, не доверяющего никому и опасающегося всех. Ему было все равно, ездить ли в пределах своей империи, или отправиться вне ее, – только бы не засиживаться долго. Даже в последнюю поездку, едва успев прибыть на место, Александр уже едет дальше, едет в неудобное для осмотра и путешествий время и возвращается домой уже совершенно больным. Но это лишь одна из черт болезненно измененного характера Александра.
Другая не менее важная черта – это мистицизм, это набожность и крайняя религиозность. На этой почве Александр сошелся даже с таким изувером и несомненно душевнобольным человеком, как Фотий. Стоит только припомнить сцену аудиенции, данной Фотию, по описанию последнего, чтобы понять ясно, что здесь перед нами не один, а скорее два больных человека. Ведь, в самом деле, надо совершенно утратить способность правильной критики окружающего, чтобы принимать серьезно, с благоговением, все причитания и выходки этого изувера, чтобы представлять себя понимающим всю галиматью, которую он выкладывал перед слушателем, надо было довольствоваться исключительно формой, а не содержанием, чтобы на коленях просить молитвы и заступничества этого малопонимающего, необразованного, неосмысленного фанатика, произносившего набор фраз об Антихристе и Страшном суде, и не только слушать, но еще и восхищаться и умиляться. Эта же слабость критики проявляется и по отношению к другому злому гению Александра – Аракчееву, когда никакие самые убедительные жалобы, просьбы, восстания и возмущения не могли подвинуть Александра на то, чтобы вникнуть в суть и проверить, правда ли в колониях все так хорошо, как ему расписывал временщик и как ему показывали при мимолетном осмотре. И это не было какое-нибудь маловажное, по его мнению, дело, которое было недостойно его внимания, нет, это, по его же признанию, было делом очень серьезным и важным.
Вполне гармонирует с этим и страсть говорить и действовать загадками, какими-то полунамеками, таинственно. Возьмем хоть опять-таки очень важный и серьезный вопрос о престолонаследии. Александру было хорошо известно, что по его же манифесту о наследии престола Константин не мог бы вступить на него вследствие своей женитьбы на польке, следовательно, тут даже не было выбора другого, как объявить всенародно еще при своей жизни наследником Николая, а на деле оказывается, что Александр предпочитает намекнуть, и даже не раз, Николаю об этом в частном разговоре, без свидетелей, ухитряется самым таинственным образом спрятать три документа об этом с предписанием вскрыть их после своей смерти и хранить упорное молчание и никому не выдать тайны о содержании этих документов даже на смертном одре.