WW II Война, разгром Европы

Глава 5

Апрель 1940 года, Франция

Приехав в Париж из Берлина через нейтральную Швейцарию, я узнал, что нашего полпреда товарища Сурица отозвали в Москву. А полпредством руководит Николай Николаевич Иванов.

Он работал в СССР экономистом, когда неожиданно его послали в Париж, назначили секретарем, потом советником посольства.

В полпредстве я встретил Илью Эренбурга. Мы тепло с ним поздоровались и пошли гулять по весеннему городу.

- Николай Николаевич Иванов хороший, честный человек, - так охарактеризовал мне его Илья в своей манере, добавив литературное описание: - его неизменно выручает вера в людей.

- Попал он в Париж молодым, неопытным, а после отъезда Сурица стал поверенным, то есть фактически послом.

- Он быстро начал говорить по-французски, много читает; просит меня рассказывать ему о писателях Франции, о театре; спрашивал, какие вина нужно заказывать с мясом, с рыбой, - словом, осваивал множество вещей, больших и малых, - рассказал мне Эренбург.

- А что случилось с Сурицем?, - спросил я.

Эренбург махну и раздражённо ответил:

- В марте этого 1940 года на торжественно собрании сотрудников посольства приняли приветственную телеграмму Сталину, в которой, как водится сейчас, осуждали франко-английских империалистов, развязавших войну против Германии.

- Сурицу принесли текст на подпись. Молодой неопытный сотрудник отнес телеграмму не шифровальщику посольства, а в почтовое отделение.

- На следующий день телеграмма была напечатана в парижских газетах.

- Для политиков, считавших, что нужно воевать не с фашистской Германией, а с Советским Союзом, это было нечаянной находкой.

- Французское правительство объявило Сурица «персона нон грата».

- Когда я пришел в посольство, мне сказали, что Яков Захарович уже уехал, - «вышла, так сказать, промашка...», - добавил грустно Илья.

- Дааа, промашка, - согласился я.

Эренбург аж взвился, зашипев зло:

- Ни какая это не промашка…

- Меня в своё время потрясла телеграмма Сталина Риббентропу, где говорилось о дружбе, скрепленной пролитой кровью, - стал он пояснять свою реакцию.

- Раз десять я перечитал эту телеграмму, и, хотя верил в государственный гений Сталина, все во мне кипело. Это ли не кощунство?!, - воскликнул мой друг.

- Можно ли сопоставлять кровь красноармейцев с кровью гитлеровцев?, - вопрошал он гневно.

- Да и как забыть о реках крови, пролитых фашистами в Испании, в Чехословакии, в Польше, в самой Германии?, - возмущался Илья.

- Я тогда болел, - продолжил он рассказа, - и, когда Суриц пришел меня проведать, заговорил о злополучной телеграмме.

- Я задал ему все эти вопросы, - сказал Эренбург.

- Ну и что Суриц?, - спросил я с интересом.

Илья, раздражённо махнув, ответил:

- Он вначале отвечал формально, что это - дипломатия, не нужно придавать значение поздравительным телеграммам.

- Но вдруг его прорвало, он вскочил и заговорил: «Вся беда в том, что мы с вами люди старого поколения. Нас иначе воспитывали... Вот вы взволновались из-за телеграммы. Есть вещи похуже. Когда-нибудь мы сможем обо всем поговорить. А сейчас вам нужно подумать о себе, теперь не время болеть...»

- Вот так, Сергей, - констатировал Илья.

Я, чтобы снизить накал, предложил Эренбургу сесть за столик в одном из парижских кафе и выпить кофе. Он согласился, а я сменив тему, спросил:

- А как тут во Франции с войной?

Эренбург ещё больше помрачнел, но ответил:

- Сергей, мы все уже видели не раз до этого, как кровопролитные бои начинались без каких-либо деклараций.

- В прошлом 1939 году объявление Францией войны не сопровождалось военными действиями.

- Все тут ждали бомбежек, наступления или отступления, но на фронте ничего не происходило.

- Французы удивлялись: «дроль де герр» - «странная война».

- Я, Сергей, хорошо помню первые недели этой «странной войны», - продолжил Эренбург.

- Ходя по улицам, видел, как проститутки поджидали клиентов, вооруженные противогазами.

- Оконные стекла оклеивали тонкими полосками бумаги, и некоторые домохозяйки щеголяли затейливыми узорами.

- Мне пришлось пойти в участок на регистрацию иностранцев. Владелец винного погреба бушевал: «Никогда я не отдам моего склада! Люди могут укрываться в метро, там хватит места для всех. А у меня запасы старого бургундского, это вам не дурацкая политика, это капитал!»

- Одна дама требовала, чтобы арестовали ее соседа: «Все знают, что он был в Испании, он воевал против генерала Франко. Я вам говорю, что это не француз, а настоящий предатель, коммунист, шпион!..»

- Чуть ли не каждую ночь устраивали пробные тревоги. Женщины показывались в элегантных капотах, нарумяненные, напудренные, а бедная консьержка поливала пол убежища водой: так почему-то приказал районный инструктор.

- Комедия вскоре всем надоела, и жизнь вошла в колею, - резюмировал Илья.

Я заметил ему на это:

- Действительно «странная война».

Илья, пожав плечами, и рассматривая кофейную гущу на дне своё чашки, сказал задумчиво:

- Люди тут хорошо зарабатывают и охотно тратят деньги: мысль, что война может перестать быть «странной», сделала расточительными даже заведомых скупердяев.

- Газеты пишут, что солдаты на фронте умирают от скуки.

- Им посылают различные игры, полицейские романы, крепкие напитки, шелковые платочки с надписями «Где-то во Франции».

- «Странная война» играет в военную тайну. Спрашивает кто-то: «Где ваш друг?» Ему отвечают: «Не знаю. Я так боюсь за него! Он где-то во Франции...»

На этом мы на некоторое время с Ильёй расстались. Он пошёл по своим делам, а мне нужно было всё осмыслить и решить, как поступить?

Размышляя, я для себя отметил, что в дни советско-финской войны Франция занимала в отношении СССР даже более агрессивную позицию, чем Англия. Корни таких настроений Франции, как мне кажется, восходили еще ко временам Октябрьской революции, аннулировавшей те займы, которые парижские банкиры давали царскому правительству.

Банкиры не могли простить Советской власти подобного «святотатства» и при всяком удобном случае вытаскивали свои жалобы для подогревания антисоветской атмосферы во Франции.

Свою роль играла и разница между британским и французским темпераментами: в Париже больше, чем в Лондоне, любили шуметь и делать красивые жесты.

Все это находило свое отражение в практической политике.

Так 15 сентября 1939, через двенадцать дней после начала войны с Германией, Даладье, бывший премьером и в предвоенный период, создал новое правительство, ярко окрашенное в реакционные цвета.

Уже 26 сентября это правительство запретило Французскую коммунистическую партию.

А 9 февраля этого 1940 года все коммунистические депутаты были изгнаны из парламента, а в начале апреля заключены в тюрьму на четыре и пять лет с потерей на пять лет гражданских и политических прав после освобождения! Одновременно в стране была развязана бешеная антикоммунистическая и антисоветская травля, в которой самое активное участие принимали лидеры французских социалистов и Всеобщей конфедерации труда.

8 февраля этого 1940 года парижская полиция произвела налет на советское торгпредство во Франции.

И совсем недавно 15 марта французское правительство отказалось продлить действие франко-советского торгового соглашения, срок которому истек. Наконец, 26 марта, придравшись к мелкому и случайному инциденту, французское правительство объявило советского посла в Париже Сурица «персона нон грата» и потребовало его отзыва из Франции.

Не удивительно, что во время советско-финской войны правительство Даладье всемерно стремилось обострить отношения Англии и Франции с СССР и разрабатывало самые авантюристические планы «помощи» Финляндии.

Среди них был также проект устроить воздушную атаку через Турцию и Иран на нефтяные промыслы Баку.

Однако обе эти страны не обнаружили желания быть вовлеченными в войну с СССР, а более трезвые головы Англии и Франции поняли военную бессмысленность такой операции; в результате она, как и посылка англо-французских войск в Финляндию через Скандинавию, не состоялась.

Эта сугубая ретивость французов несколько шокировала англичан, однако они не прижимали против нее никаких действенных мер и потому несут полную ответственность за все, что тогда творилось.

Когда кончилась советско-финская война и улеглись вызванные ею страсти, правительства Чемберлена и Даладье оказались перед разбитым корытом. «Переиграть» войну не удалось. Единого фронта с Гитлером против СССР не вышло.

Франко-английские армии по-прежнему стояли против германских, и перед Лондоном и Парижем по-прежнему и даже с еще большей остротой, чем прежде, стоял роковой вопрос: что же делать?

Я встретился с Эррио. Это был политик умеренных взглядоав.

Он мне поведал о господствовавших в правящих кругах Франции настроениях.

Эррио был любезнее, чем когда-либо, и после того, как все нейтральные темы были исчерпаны, сам начал разговор о перспективах войны:

- Мы, Серж, здесь очень неясно представляем себе ближайшее будущее… Мы не знаем, будет ли продолжаться война с Германией, и если будет, то в какие формы она выльется?

- Сами мы переходить в наступление не собираемся… У нас есть сведения, что Гитлер тоже не склонен к углублению и расширению войны… Как будто бы создается возможность заключения мира, но вот удастся ли договориться об условиях?..

- А как же захват Скандинавии? И те документы, что были изъяты в Бельгии у немецкого офицера с планами нападения на Францию?, - спросил я, удивлённый такой наивностью.

Мой собеседник неопределенно пожал плечами. Он был не одинок в своих настроениях. Его рассуждения хорошо отражали общую атмосферу, господствовавшую в местных правящих кругах.

Не произошло существенных изменений и в международной обстановке.

Правда, в США несколько усилились изоляционистские настроения.

Турция, несмотря на полученные ею от Англии и Франции 90 млн. фунтов, упорно сопротивляется вовлечению ее в войну.

Италия, которую Англия всю зиму стремилась удерживать в состоянии нейтралитета путем различных экономических подачек - включая пропуск немецкого угля в ее порты, проявляет все больше независимости и строптивости, но все-таки дипломатическая обстановка и сейчас не вызывает в Англии и Франции каких-либо серьезных опасений.

Несколько хуже обстоит дело с фактором времени.

Три месяца назад правящие круги Англии и Франции были твердо убеждены, что время работает на них.

Ведь ресурсы Британской и Французской империй неизмеримо больше, чем ресурсы Германии и ее сателлитов.

- Дайте срок, - говорил они со страниц газет, - для их мобилизации, и тогда…

Теперь правящая элита Англии и Франции гораздо меньше уверена в правильности своих прежних расчетов.

Почему? Да потому, что блокада Германии, на которую Чемберлен и Даладье возлагали столь большие надежды, фактически оказалась лишь «полублокадой» со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Подводя итоги моим рассуждениям, можно утверждать, что ситуация для Англии и Франции за эти три месяца изменилась к худшему.

Ну, а война? Что будет с нею?

Больше всего Чемберлен и Даладье хотели бы ее прекратить. Однако это зависит не только от них.

И поскольку война все-таки продолжается, приходится думать о формах ее ведения.

Крупного наступления англо-французов на суше, конечно, ждать не приходится. Развязывания большой воздушной войны они боятся - особенно Франция), ибо немцы, несомненно, ответили бы им полной мерой.

По-видимому, дело сведется к попыткам интенсификации блокады путем контингентирования нейтралов, снятия с балканских рынков экспортных излишков, прекращения доступа в Германию шведской железной руды.

А это мало что меняет в нынешнем положении. «Странная война» продолжается, и одним из характерных симптомов таких настроений правящей верхушки является тот факт, что с 16 марта опять возобновились отпуска с фронта, прекращенные было в январе.

Правящая верхушка даже через полгода после начала второй мировой войны все еще не хотела всерьез поверить в войну и продолжала думать о ней, как о футбольном матче или партии крикета.

Морис Шевалье пел песенку «Париж остается Парижем», и это стало присказкой, программой, заклинанием.

Газетные комментаторы писали о военных перспективах, как о предстоящих дивидендах огромного треста.

Подсчитывали резервы нефти, железа, алюминия. Старались доказать, что союзники богаче, солиднее Германии и Италии.

«Мы победим, потому что мы сильнее» - это можно было увидеть на любой стене рядом с рекламами электроприборов и аперитивов.

Радио каждый день сообщало, сколько тонн вражеских товаров потоплено союзниками.

О гибели Польши никто в Париже не вспоминал, хотя война была объявлена из-за угроз Гитлера полякам.

Немецкий летчик упал на французскую территорию. Его похоронили с воинскими почестями. Газеты в умилении описывали церемонию.

Многие французы слушали радиопередачи из Штутгарта на французском языке. Штутгартский диктор уверял, что победит Германия, потому что она сильнее. «Странная война», - улыбаясь, повторяли французы. Они не думали ни о потопленных судах, ни о резервах меди, ни о победе: жили, как жилось.

Все же шла война, и, следовательно, требовался противник. Его нашли в лице французских коммунистов.

Закрыли «Юманите» и «Се суар». Запретили не только коммунистическую партию, но и сотни обществ, союзов, лиг, подозреваемых в сочувствии коммунизму. Шли массовые аресты. Парламент разрешил прокуратуре предать суду депутатов-коммунистов; их обвиняли в том, что они не желают предать анафеме Советский Союз.

Это было предлогом - в действительности буржуазия мстила рабочим за страх, пережитый в 1936 году.

Еще недавно тут слово «фашизм» повторяли повсюду. Как по мановению жезла, оно исчезло из всех речей, из всех газет. Можно было подумать, что исчез и фашизм.

Однако все нормальные люди понимали, что фашисты готовятся к решительному наступлению.

Я снова встретился с Эренбургом.

Илья был таким же грустным, как пророк, который всё знает на перёд и даже то, что ему не поверят, если он захочет это всем рассказать.

Мы с ним снова сидели на красиво украшенной веранде парижского кафе и он мне просто рассказывал про свою жизнь:

- Утром к нам приходила на два часа Клемане - убирала квартиру. Ее брат был коммунистом.

- Он ей сказал: «Я не знаю, что думают русские. «Юманите» закрыли. Ответственные товарищи арестованы. Но я вижу, что Лаваль, Фланден и вся фашистская сволочь по-прежнему нападают на коммунистов. Значит, коммунисты правы...»

- Клемане добавляла: «Мой брат говорит, что, если бы он раздобыл «Юма», он все понял бы...»

Я у него спросил:

- Илья, так что же вы ответили?

Мой друг, пожав плечами, ответил:

- Сергей, я аккуратно читаю московские газеты, но не могу сказать, что все понимаю. Я ещё помню, как Боннэ и Чемберлен вместе мечтали, что Гитлер пойдет на Украину. Германо-советский пакт был, видимо, продиктован необходимостью.

- Всё верно вы говорите, - согласился я с ним.

Он вспыхнув, сказал:

- Сергей, «Странная война» и преследования коммунистов показывают всем, что Даладье не собирается воевать против Гитлера. Но слова Молотова о «близоруких антифашистах» меня, однако, резанули.

- В эту зиму, Сергей, мне пришлось впервые обзавестись очками, но признать себя «близоруким» я не мог: свежи были картины испанской войны; фашизм остаётся для меня главным врагом, - с пафосом сказал Илья.

Я промолчал, помешивая кофе, а Эренбург продолжил:

- Я ослаб, быстро уставал, не мог работать. В эту зиму мало кто к нам приходил: некоторые из былых друзей считали, что я предал Францию, другие боялись полиции - за мною и сейчас следят.

- Могу сосчитать на пальцах людей, которые меня навещали или звали к себе: Андре, Мальро, Жан Ришар Блок, летчик Понс, сражавшийся в Испании, Гильсумы, Вожель, Рафаэль Альберти, Херасси, доктор Симон и мой приятель Путермаи, живущий в соседнем доме.

- Сейчас Сергей трудно разговаривать со всеми. Всех их выводит из себя - Даладье, германо-советский пакт, англичане, Финляндия…

- Это зима была на редкость холодная: газеты сообщали, что снег выпал даже в Севилье.

- Шла советско-финская война, и здешние газеты, Сергей, забыли, что есть на свете Германия, - воскликнул Эренбург.

- Многие здешние политики требовали отправки экспедиционного корпуса в Финляндию, - припомнил я.

Эренбург согласно кивнул и продолжил:

- Даже Марсель Деа, который еще недавно защищал Гитлера и пустил в ход хлесткую фразу о том, что не стоит «умирать за Данциг», теперь доказывал, что необходимо умереть за Хельсинки.

- А в церкви Мадлен отслужили молебен за победу Маннергейма. Дамы вязали фуфайки для финских солдат.

- Даладье хотел показать, что он может воевать если не на Рейне, то у Выборга, - заметил я, усмехнувшись.

Илья продолжил:

- Тут, Сергей, стояла такая предвоенная суматоха… когда неожиданно пришло сообщение о мирных переговорах между Финляндией и Москвой.

- Министры понегодовали и вернулись к прежним заботам.

- Решили, что солдат слишком много, а фронт короткий – стало быть нужно отпустить молодых крестьян домой: да здравствует земледелие!, - воскликнул зло, но тихо Эренбург.

- Разве был голод?, - уточнил я.

- Нет, Сергей, - махнул рукой Илья, - продовольствия было достаточно, но министры хотели показать себя дальновидными и ввели невинные ограничения.

- Какие же?, - с интересом я спросил.

Мой друг улыбнулся и поведал:

- Сейчас тут есть дни без пирожных, дни без говядины, дни без колбасных изделий.

- Но это же глупо!, - тут уже я в шутку вознегодовал, спросив:

- Илья, а на что они рассчитывают?

Мой собеседник пожал плечами, ответил мне:

- Трудно сказать, Сергей, на что надеются французские генералы. Они свято верят в две линии - в линию Мажино и в линию Зигфрида.

- Даже я, человек глубоко штатский, знаю, что в Испании исход сражений решали авиация и крупные танковые соединения… но французские генералы не любят новшеств, - пояснил мне он.

- А де Голь?, - задал я вопрос.

Эренбург снова пожал плечами и просто сказал:

- Сергей, генерал де Голль был и есть для них футуристом.

- И вот когда в начале апреля Гитлер приступил к оккупации Норвегии и Дании новый-старый премьер-министр решил послать немного солдат в Норвегию.

- В военных сводках появились названия далеких фьордов.

«Странная война»... Умирали люди - в Польше, в Финляндии, в Норвегии. Тонули суда, люди гибли среди рассерженного моря. Выли по ночам сирены. Но все это не походило ни на войну, ни на мир. Трагический фарс продолжался.

Франция репетировала капитуляцию.

Миллионы людей в разных странах репетировали бомбежки, перебежки, пулеметный огонь, агонию. Но репетиции были тусклыми, вялыми; никто не знал своей роли, ораторы сбивались на чужой язык, стратеги сидели, как географы, над картами обоих полушарий, не решаясь произвести даже небольшую разведку.

Посидев ещё немного в кафе с моим другом Ильёй Эренбургом и дав ему возможность выговориться, я отправился к себе, чтобы в тишине проанализировать ситуацию.

Предварительно запасшись подшивками газет, я стал делать их обзор. Как говаривал Риббентроп: «Шпион отмирающая профессия в мире, где есть журналисты». И действительно, в газетах были белые полосы, с надписью «военная цензура». Но как мне сказал Эренбург, это касалось статей на политические темы.

Хотя в большей части военных обозрений журналистов были бравурные нотки, некоторые тем не менее вспоминали тревожный рапорт парламентской делегации, вернувшейся с фронта в марте, где указывалось на недостаточность прикрытия Арденнского сектора.

«Существующие оборонительные сооружения не могут обеспечить задержку противника более чем на час - время, необходимое, чтобы поднять тревогу в случае неожиданной атаки, - писал составитель рапорта депутат Теттенже и добавлял патетично: - Есть земли, злосчастные для наших войск».

Значит, не все были слепыми. Но рапорт, отправленный министру обороны, был перенаправлен главнокомандующему, а тот положил его под сукно, усилив сектор лишь одним батальоном - милостыня, поданная национальному представительству.

Что же касается английских генералов, то попалась памятная записка некоего сэра Алана Брука, который вернулся после осмотра 9-й армии генерала Корапа, удерживающей Седанский затвор.

Он был шокирован жалким состоянием, распущенностью, нечистоплотностью и явно низким боевым духом представленных войск.

«Солдаты, толком не обученные и никем не руководимые, погрязли в бездействии обманчивой войны» – писал он.

Правда, французский главнокомандующий Гамелен выступая в свою защиту, говорил на страницах газет, что правительства отказались применить его план атаки через Бельгию, который он выдвигал в самом начале боевых действий.

Оба премьер-министра, французский Эдуард Даладье и английский сэр Невилл Чемберлен, этому воспротивились, чтобы не нарушать нейтралитета бельгийцев, и положились на смутную, несбыточную надежду, что война обойдется без сражений, что блокада поможет одержать верх над Гитлером и в итоге удастся прийти к невесть какому соглашению. В опасные часы пацифизм - плохой советчик.

Но за восемь истекших месяцев Гамелен ни на йоту не изменил свой первоначальный и уже устаревший план.

Ничто не заставило его внести изменения в стратегию, даже то, что Польша была стремительно раздавлена и, следовательно, немцы смогли перебросить освободившиеся силы на Западный фронт.

«Гамелен увяз в оборонительной войне, положив план наступления в долгий ящик» - писали некоторые смелые газетчики.

И даже не подумал продлить с помощью масштабных работ такую твердыню, как линия Мажино.

В результате Франция оказалась в выжидательной позиции: половина границ закрыта, половина открыта.

«Поджидая шанса одержать наполеоновскую победу, Гамелен расхаживал мелкими шажками по ставке, расположенной в казематах Венсенского замка, неудобство которых давало иллюзию мученического стоицизма» - издевательски написал военный обозреватель,.

Тем не менее, согласно прессе, в некоторых штабах обеспокоились этой косностью и принялись изучать невероятный план отвлечения сил противника, который состоял в том, чтобы послать семидесятилетнего генерала Вейгана, бывшего помощника маршала Фоша, с войсками из Сирии и Ливана атаковать Баку с целью перерезать противнику дорогу к нефти и подняться к северу.

А в это же время другая армия, направляясь на юг из Скандинавии и Финляндии, перережет немцам железнодорожные пути.

И обе экспедиции должны соединиться… рядом с Москвой.