Черные волы

IV

На следующий вечер, придя в клуб, Клэверинг застал мистера Динвидди вне себя от негодования.

— Ну, что ты на это скажешь! — воскликнул тот, ведя гостя к своему любимому столику в углу. — Старый плут решил меня одурачить! Одурачить! Сказал, что, насколько ему известно, никаких родственниц графини Заттиани в стране нет. Когда я рассказал о поразительном сходстве этой девушки с Мэри Огден, уставился на меня с деревянным лицом. Сказал, что никогда о ней не слышал. Над мыслью о тайной дочери посмеялся. Притворился, будто возмущён таким поклёпом на доброе имя Мэри, — сам ведь был в неё влюблён, как и все мы. Но он лгал и знал, что я знаю: он лжёт. Что будешь есть?

— Что угодно. Продолжайте. По блеску ваших глаз вижу, что это ещё не всё.

— Верно, не всё. — Он сделал заказ и подался вперёд. — Я кое-что разведал самостоятельно. Мэри унаследовала старый дом Огденов на Мюррей-хилл. Мне случайно известно, что срок аренды истёк в прошлом году и с тех пор дом не сдавали. Так вот, сегодня я прошёл мимо — там кто-то живёт. Доски сняты. Окна открыты. Занавески свежие. У нижнего служебного входа слуга принимал посылку. Она там, помяни моё слово.

— Нисколько не сомневаюсь. Почему же вы не поднялись прямо к двери и не велели доложить о себе?

— Духу не хватило. К тому же эта девушка обо мне и не слыхала. У меня не было ни малейшего предлога.

— Почему бы не навести на след миссис Оглторп? Она могла бы нанести визит. Женщины всегда горазды придумывать предлоги.

— Не представляю, что бы она могла выдумать. Заинтересуется-то она охотно, но ведь не скажет этому надменному созданию, на котором так явственно лежит печать высшего света: я, мол, знаю, что вы внебрачная дочь Мэри Огден. Даже Джейн на такое не хватит самоуверенности.

— Она могла бы предположить, что молодая женщина — родственница графини Заттиани, дочь кузины или что-нибудь в этом роде. В семьях ведь случается такое поразительное сходство… Возможно, этим всё и объясняется.

— Ничего подобного. Это дочь Мэри.

— Я склонен с вами согласиться. Но ясно, что заявить ей это в лицо нельзя. А миссис Оглторп могла бы придумать благовидный предлог: увидела в театре, поразилась сходству со старой подругой, узнала, что она поселилась в фамильном особняке, почувствовала, что непременно должна с ней познакомиться…

— Гм. Нью-йоркские дамы так не поступают, и ты это знаешь. Правда, война выбила их из колеи, как и всех остальных. Они до сих пор не могут успокоиться. За один только последний месяц я встретил на обедах и музыкальных вечерах двух оперных певцов, двух актрис и троих из этих юнцов — редакторов и фельетонистов. Думаю, они и Чарли Чаплина чествовали бы, если бы он позволил, но, насколько я слышал, он ещё разборчивее нас в знакомствах. Боже! Куда катится нью-йоркский свет?

— Вы ведь и сами любите иной раз забрести за пределы заповедных угодий.

— Люблю. Но я мужчина. Мы всегда позволяли себе немного побродить на стороне. Но как вспомнишь, насколько замкнутым был наш круг всего несколько лет назад! Ведь нью-йоркский свет был клубом. Самым закрытым клубом в мире. По сравнению с ним лондонский свет — просто богема. Это демократический грипп, вот что! С аристократией покончено.

— Не уверен. Обратная реакция может оказаться сокрушительной. Но уже обнадёживает, что у них наконец хватило ума заскучать в собственном довольно однообразном обществе. А миссис Оглторп всегда поступает именно так, как ей вздумается. Намекните ей.

— Что ж, попробую. Но при всей своей властности Джейн держится весьма строгих правил, когда речь заходит о свете и о том, кого в него допускать. Пока она ни в чём не уступила. Она и ещё несколько дам по-прежнему крепко держат бразды. Зато их дочери! А внучки! Дочери Джейн — точные её копии, только без малейшей крупицы её характера. Но дочь Джима, Джанет, — вылитая бабушка, плюс нынешние дурные манеры, дурные привычки и презрение ко всем мыслимым приличиям. Несносная девчонка новой породы. Господи! Куда мы катимся!

— Оставим Джанет…

— А почему бы тебе самому не предложить это Джейн? Она тебя ценит больше всех. Сомневаюсь, чтобы она отказала тебе хоть в чём-нибудь…

— Ну уж нет. Сразу догадается. Мне в последнее время несколько раз намекали, что она уже присмотрела мне невесту. Вы должны сделать это сами — непременно!

— Что ж! Если она откажется, может быть, согласится жена Джима. Дамы помоложе мигом познакомились бы с этой девушкой, если бы почуяли в этом развлечение, а потом бросили бы её, не придись она им по вкусу. Не знаю, хочется ли мне ставить её в такое положение.

— Думаю, прекрасная незнакомка сумеет за себя постоять. Не представляю, чтобы её можно было подхватить, а потом бросить. Скорее уж познакомиться с ней окажется чертовски трудно. По-моему, мой план лучше. Любопытство можно разбудить в любой женщине, а уж у миссис Оглторп его больше, чем у кого бы то ни было. Это и будет первым шагом. Вы с ней познакомитесь, потом устроите для неё обед и пригласите меня.

— Хорошо. Попробую. Но что-нибудь должно выясниться поскорее. Мои артерии такого напряжения не выдержат.

V

— Мадам нет дома, сударыня.

— Вот как? Тогда я её подожду.

Миссис Оглторп величественно прошла мимо дворецкого, и тот почувствовал себя мякиной, которую разметал сильный ветер. Вид у неё и впрямь был внушительный, да и ростом она превосходила его на целых два дюйма. Ему оставалось лишь смотреть на неё с беспомощным почтением, тем более что он сразу её узнал. Время светских предводительниц, быть может, миновало, но миссис Оглторп с её устрашающей прямотой, незыблемыми правилами, язвительным юмором, огромным состоянием и орлиным взглядом, различавшим любую уловку, всё ещё оставалась силой в нью-йоркском обществе. Мог ли простой слуга противиться этой грозной воле, когда люди куда выше его положением трепетали при одном её кивке?

Миссис Оглторп, как всегда, оделась с особой тщательностью. Просторное длинное платье из чёрного бархата с густым ворсом, почти скрытое собольей пелериной, подметало пол: меняющаяся мода на юбки её не касалась. Подобно всем нью-йоркским дамам старого закала, она носила очень высокую причёску, увенчанную маленькой чёрной шляпкой в перьях; лицо оставалось безжалостно открытым — крупное, квадратное, с маленькими сверкающими чёрными глазами и выдающимся носом. Высокий сетчатый воротник на косточках поддерживал то, что осталось от её шеи. Драгоценностей она не носила, придерживаясь строгого правила своей молодости: днём выставлять напоказ что-либо, кроме жемчуга, считалось вульгарным. Но для жемчуга она была уже слишком стара и желтолица, а потому довольствовалась гагатовыми серьгами и ожерельем. В руке у неё была трость.

К своему удивлению, мистер Динвидди без труда уговорил её разведать тайны особняка Огденов: она сразу решила, что эта бесцеремонная незнакомка с её невероятным сходством каким-то образом угрожает подруге её юности. Было время, когда, негодующе отвергая слухи, годами ходившие после замужества Мэри Огден, она втайне верила им и прощала подругу. Не только потому, что преданно её любила и кое-что знала о постигшем её горьком разочаровании, но и потому, что бурная тайная жизнь, которую приписывали знатной графине Заттиани, питала её собственную подавленную жажду любви и приключений. Годы, отнявшие у Мэри красоту и очарование, а ей самой принёсшие полное разочарование в жизни, почти стёрли в её памяти ту пору. К тому же она уже много лет не бывала в Европе, а переписка некогда столь близких подруг почти прекратилась ещё до войны. За всё это долгое время она узнала о Мэри лишь то, что та заведует госпиталем в Будапеште; но вскоре после окончания войны один из членов какой-то комиссии, ездившей в Вену, огорчил её известием: графиня Заттиани больна и находится в санатории. Она сразу написала ей, но ответа не получила. Теперь миссис Оглторп опасалась, что какая-то авантюристка воспользовалась поверхностным сходством, чтобы прибрать к рукам состояние Огденов. Уверения Динвидди, что сходство совершенно, она отвергла как бессвязные бредни ослабевшей памяти, блуждающей среди призраков собственной юности. А когда услышала, что судья Трент, по-видимому, покровительствует этой женщине, её подозрения удвоились. Судью Трента она неизменно ненавидела уже пятьдесят лет.

Если же эта особа и в самом деле дочь Мэри — и сможет это доказать, — что ж, как поступить, она решит при встрече.

— Я подожду в библиотеке, — объявила она и величественно двинулась по холлу.

Но тут какой-то звук заставил её остановиться и взглянуть на лестницу, поднимавшуюся слева, напротив библиотеки. По ней спускалась женщина — лишь на дюйм или два ниже её самой и не менее статная, с пепельно-светлыми волосами, собранными низко над изящной шеей, в свободном платье из бледно-зелёного крепа с серебряным поясом.

— Боже мой! — воскликнула миссис Оглторп громким повелительным голосом, словно приказывала Всевышнему вскочить с престола и немедленно поспешить к ней на помощь. Затем тяжело опёрлась на трость.

Женщина быстро спустилась с лестницы и властным жестом отослала дворецкого. Когда он исчез, она уже медленнее подошла к взволнованной гостье и остановилась в нескольких шагах от неё. Брови её были чуть приподняты, лицо бесстрастно. Даже впившиеся в неё зоркие старческие глаза не угадали, что она застигнута врасплох и внутренне трепещет.

Несколько мгновений миссис Оглторп не могла вымолвить ни слова. Годы слетели с неё. Она снова была молодой женщиной, приехавшей провести день с любимой подругой… или на приём в строгий величавый дом на Мюррей-хилл… Высокие комнаты полны дам в тесно облегающих лифах, с турнюрами, в пышных длинных юбках; маленькие шляпки и чепцы примостились на валиках и косах… Мэри, самая лучезарная, прекрасная, обворожительная девушка на свете, идёт ей навстречу с протянутыми руками, а её более сдержанная мать слегка хмурится, недовольная такой горячностью… Или обе они восстали из мёртвых и теперь бродят по старому дому?

Но смятение могло владеть неукротимой душой миссис Оглторп лишь несколько секунд. Она выпрямилась во весь свой внушительный рост и обратилась к ошеломившему её видению голосом ещё более резким, чем обычно:

— Простите. Ваше сходство с моей старой подругой, графиней Заттиани, меня поразило. Позвольте узнать, кто вы?

— Разве это так важно?

И миссис Оглторп снова вздрогнула, хотя в голосе слышался иностранный акцент.

— Да, важно, — сурово ответила она. — Именно за этим я и пришла.

— Вот как! — Брови женщины снова чуть приподнялись. — Я всегда слышала, что американцы не слишком считаются с условностями, но не знала, что свобода от них простирается до вторжения в чужой дом.

— От меня так не отделаетесь. Вы дочь Мэри Заттиани?

На прекрасном холодном лице на мгновение появилось откровенно насмешливое выражение, но исчезло вместе с лёгким пожатием плеч.

— Нет, — ровно ответила она.

— Тогда кто же вы?

— Я предпочитаю этого не говорить. Пока.

В её тоне было не меньше высокомерия, чем у собеседницы, и миссис Оглторп ощетинилась.

— Что означает враньё Трента по поводу вашего пребывания в этом доме?

— Судья Трент уважает мои желания.

— Ваши желания! Вы его одурачили. Но я самая давняя подруга графини Заттиани, и если её обманули, если с ней случилась беда, если вы хотите завладеть её состоянием, выдавая себя на основании вашего необычайного сходства за её наследницу, я сумею положить этому конец, несмотря на судью Трента. Полагаю, обо мне вы никогда не слышали. Моя фамилия Оглторп.

— Я слышала о миссис Оглторп от графини Заттиани. Но она не подготовила меня к вашей чрезвычайной невоспитанности.

— К чёрту воспитанность. Я веду себя так, как считаю нужным, и всегда так поступала. Повторяю: графиня Заттиани была моей ближайшей подругой в юности и ещё много лет спустя. Если в этой стране некому защитить её интересы, я защищу их сама. Неужели вы думаете, я не понимаю: будь вы её доверенным лицом, она отправила бы вас прямо ко мне? Это первое, что пришло бы ей в голову. Если вы не самозванка и не авантюристка, предъявите доказательства, и я попрошу у вас прощения.

— Все необходимые доказательства находятся у судьи Трента. А теперь прошу меня извинить…

— Не извиню. Я доберусь до сути всей этой тайны. Терпеть не могу тайн. Это пошло и глупо. Либо вы скажете мне, кто вы, либо я наведу на ваш след газетчиков. Они быстро всё разнюхают. Мне достаточно слова.

— Ах!

Женщина словно на мгновение утратила уверенность. Она пытливо взглянула на негодующее старое лицо перед собой, затем неопределённым движением поднесла руку к волосам и потупилась.

— Нет, — тихо сказала она. — Не надо… прошу вас.

Она снова подняла глаза и посмотрела прямо в глаза миссис Оглторп. Несколько секунд женщины стояли, глядя друг на друга. Миссис Оглторп заморгала, рот её приоткрылся. Затем она выпрямилась, приняв самый величественный вид.

— Всего доброго, — сказала она. — Прошу простить моё вторжение.

И, хотя голос её дрогнул, величественно направилась к выходу. Хозяйка поневоле нажала кнопку звонка, и лакей открыл дверь.

VI

Прошло три недели. Премьер за это время состоялось почти вдвое больше. «Мэри Огден», как за неимением достоверных сведений называл её Клэверинг, была на каждой. Она больше не вставала со своего места и, казалось, даже старалась держаться незаметно, но неизменно сидела во втором или третьем ряду партера и всякий раз появлялась в новом платье. Приходила она уже после поднятия занавеса, а ускользала до того, как он опускался в последний раз, так что рассмотреть подробности этих прелестных туалетов удавалось лишь ближайшим соседям да зрителям из соседних лож; впрочем, именно поблизости от неё и мужчины, и женщины особенно усердно навещали знакомых.

К этому времени о ней говорил уже «весь город» — или, во всяком случае, та немаловажная и чрезвычайно деятельная умом часть Большого Нью-Йорка, которая посещала премьеры. О ней писали в газетных колонках. Один фельетонист сочинил в её честь десять строк свободным стихом; другой, воспарив на крыльях английского языка семнадцатого столетия, вознёс хвалу её красоте и окружающему её ореолу тайны. Поэт, редактор и острослов в одном лице нарёк её «Безмолвной драмой». Будь дело во время войны, её неизбежно объявили бы шпионкой; впрочем, и теперь звучали мрачные предположения, будто она большевистский агент, тайно ввезла в страну огромные суммы и передала их красным. Некоторые полагали, что она любовница какого-нибудь богача, недавно привезённая из Европы и отнятая у жертвы революции, которой такая роскошь стала не по средствам. Светловолосые мадонны всегда вызывали подозрение, если о них не было известно всё. Другие, более рассудительные, высмеивали эти затейливые домыслы и уверенно заявляли, что она либо русская беженка с надёжными вложениями в Америке или Англии, либо американка, получившая образование за границей, которая никого не знает в Нью-Йорке и развлекается театром. В самом деле? Отчего же молодая женщина, явно богатая, столь же явно хорошего происхождения и воспитания, приехала без рекомендательных писем? Тут что-то нечисто, сомнений нет. Европейская девушка или молодая вдова из хорошего общества никогда не приехала бы в Америку без компаньонки; как и американка, воспитанная за границей. Женщина с такой «осанкой» прекрасно знает, что к чему. Она просто поставила себя вне общества и знать ничего не желает. Какая-нибудь обедневшая аристократка, связавшаяся с богачом.

Мужчины охотно приставили бы сыщика к каждому миллионеру в городе.

Клэверинг никому ничего не рассказал. Мистер Динвидди тоже придержал язык, хотя и побывал на вечере у одного из самых гостеприимных Искушённых, где незнакомку обсуждали от коктейля до коктейля, а сам он, позабыв об артериях, изрядно затуманил себе голову у щедрого источника возлияний. Клэверингу он не мог сообщить ни обнадёживающих, ни вообще каких-либо сведений. Когда он явился к миссис Оглторп, жадно предвкушая рассказ, та повернула к другу своей юности холодное, застывшее лицо и резко запретила когда-либо снова заговаривать с ней об этом.

— Должно быть, разговор вышел чертовски неприятный, раз бедняжку Джейн так перекосило, — заключил он. — Девушка, несомненно, указала ей на дверь. Подумать только! Джейн! Но дочь Мэри на такое способна. Кто, как не она.

Клэверинг был глубоко разочарован. Он хмуро отворачивался от сплетников, раздиравших на клочки Тему Дня. Нью-Йорку каждый сезон необходима новая Тема. Эта девушка появилась в пору безрыбья. И если только не выяснится, что она живёт уж совсем скандально, перед ней расстелют ковёр. Некоторые шли ещё дальше. В конце концов, взять хотя бы…

Но не было, по-видимому, ни малейшей надежды познакомиться с ней или хотя бы разгадать тайну. Её видели бодро шагающей вокруг водохранилища в короткой юбке и высоких ботинках на шнуровке, из мягкой светлой кожи. Одна торжествующая дама оказалась рядом с ней у перчаточного прилавка и слышала, как она приятным, довольно низким голосом, с несомненно изысканным — и иностранным — произношением заметила продавцу, что в Нью-Йорке перчатки дешевле, чем в Париже. Несколько раз её встречали в изящном маленьком автомобиле, а однажды видели входящей в Публичную библиотеку. Затворницей она, очевидно, не была. У некоторых Искушённых имелись знакомые в высшем свете; их нетерпеливо расспрашивали, но в ответ получали лишь столь же нетерпеливые вопросы.

На шестой из этих премьер, когда незнакомка под конец последнего акта тихо поднялась со своего места, проход перед ней оказался почти загорожен. Зрители поспешно покидали один ряд за другим. Клэверинг, как обычно, шёл прямо за ней, а мистера Динвидди, сидевшего далеко позади, вытеснили с места и вынесли вместе с толпой.

В фойе её окружили мужчины и женщины, проявлявшие столь же откровенный, благовоспитанный и вместе с тем простодушный интерес, с каким смотрят на знаменитую актрису или примадонну перед огнями рампы. Чувство юмора у неё, очевидно, было: пока она медленно пробиралась к выходу, улыбка не раз трогала её губы. Клэверингу казалось, что она вот-вот расхохочется. Сам он кипел от злости. «Чёрт бы их побрал! Спугнут её. Больше ни за что не придёт».

Одна или две дамы поклялись, что заговорят с ней. В конце концов, премьера — своего рода клуб. Но смелости у них не хватило. Толпа расступилась, и незнакомка прошла к краю тротуара ждать автомобиль. Клэверинг, всё ещё надеявшийся, что какой-нибудь пьяный грубиян даст ему случай прийти ей на помощь, последовал за ней и встал так близко, как только осмелился. Подъехал автомобиль, она села. Когда машина тронулась, незнакомка повернула голову и посмотрела прямо на него. И тут Клэверинг уже не сомневался: она рассмеялась.

Он безрассудно бросился вслед, лавируя между автомобилями, двигавшимися в четырёх направлениях, вскочил на подножку такси и велел шофёру гнать во весь дух к Парк-авеню. В этом весёлом взгляде было узнавание! Она заметила его раньше — непременно раньше сегодняшнего вечера!

И тут ему представился случай. Красавицы достаются смелым.

VII

Он отпустил такси на углу её улицы и быстро пошёл к дому. Определённой цели у него не было, но в жилах стучала кровь романтических предков, певших серенады под магнолиями, и он вполне допускал, что станет под фонарём напротив и простоит там всю ночь. Репортёрское чутьё на новости скончалось безболезненно.

Вдруг, к своему изумлению, он увидел, как она сбежала с крыльца и скрылась в приямке перед полуподвальным этажом. Когда он поспешил к ней, она уже снова стояла у калитки.

— Позвольте… Я… — запинаясь, начал он. — Что-нибудь случилось?

На мгновение она испуганно отпрянула, но узкая тихая улица меж стенами домов из бурого камня была залита лунным светом, и она узнала его.

— А, это вы, — сказала она со слабой улыбкой. — Я забыла ключ и никак не могу дозвониться. Слуги спят на верхнем этаже и, разумеется, как убитые. Да, вы можете мне помочь. Не согласитесь ли разбить окно, забраться внутрь и подняться к парадной двери?

— Сейчас увидите!

Клэверинг забыл, что он угрюм, неприступен и ему под тридцать четыре. Одним прыжком он преодолел ступеньки, ведущие вниз. Полуподвальные двери были защищены железными решётками, зато старые оконные прутья удалось без труда выломать. Он поднял ногу, выбил стекло, нащупал задвижку, открыл окно и взбежал по узкой тёмной лестнице. В просторном холле горел свет, и ещё через мгновение он отворил дверь. Он ожидал, что его отпустят с высокомерной благодарностью, но она сказала с непринуждённым гостеприимством:

— В библиотеке есть сандвичи, и я могу предложить вам виски с содовой.

Она лёгким быстрым шагом прошла по холлу; узкий шлейф чёрного бархатного платья извивался за ней. Клэверинг последовал за ней словно во сне, но намётанный глаз отметил прекрасные старинные ковры, резную итальянскую мебель, два великолепных гобелена и большие вазы с цветами, наполнявшими воздух усыпляющим ароматом. Он слышал о доме Огденов, построенном и обставленном лет пятьдесят назад. Супруги, снимавшие его, были бездетны, и дом почти не обветшал. Изгибавшуюся слева лестницу, очевидно, покрыли новым ковром, но его приглушённый красный цвет гармонировал со смягчёнными временем красками старого дома.

Она открыла дверь справа в конце холла, и он оказался в большой библиотеке, стены которой до самого потолка занимали книги. Динвидди рассказывал ему, что Огдены любили читать, а дед «Мэри» был выдающимся юристом. Комната была выдержана в таких же тёмных тонах, как и холл, но потёртые кресла и диваны выглядели очень уютно. В камине горело полено.

Она достала из ящика ключ и протянула ему.

— Виски и сифон вы найдёте в том шкафчике, мистер Клэверинг. Я держу их для судьи Трента.

— Мистер Клэ… — Он очнулся. — Так вы знаете, кто я?

— Разумеется. Я не настолько безрассудна.

Акцент был едва заметным, но несомненным, и всё же определить его происхождение было невозможно. Так могла говорить европейка, владевшая многими языками, или американка с восприимчивым слухом, прожившая большую часть жизни за границей.

— Однажды я ехала с судьёй Трентом и увидела вас на улице с мистером Динвидди.

— Трент… А!

Впервые он прямо взглянул в эти мудрые, непроницаемые глаза. Вблизи она казалась несколько старше, чем он предполагал, хотя лицо оставалось без единой морщины. Вероятно, дело было в её необычайном самообладании, в ощущении силы и уверенности, которое от неё исходило, — и в этих глазах! Чего только они не видели? Она улыбнулась и налила себе бульона из термоса.

— Вы забыли о своём виски с содовой, — напомнила она.

Он наполнил стакан, взял сандвич и погрузился в глубокое кожаное кресло. Она села напротив, на прямой стул с высокой спинкой, похожий на трон. Её чёрное бархатное платье было словно вазой для тонко вылепленного цветка ослепительной белизны. На шее лежали три нити жемчуга, вызвавшие почти столько же догадок, сколько она сама. Отпивая свой безобидный напиток, она смотрела на него поверх края чашки и опять, казалось, едва удерживалась от смеха.

— Вы скажете мне, кто вы? — прямо спросил Клэверинг. — Право, это не совсем честно.

— Неужели мистеру Динвидди так и не удалось ничего выведать у судьи Трента? Насколько я знаю, он приходил трижды.

— Ни слова.

— Таковы были мои распоряжения, — невозмутимо сказала она. — Мне необходимо провести некоторое время в Нью-Йорке, и у меня есть причины оставаться в тени.

— Тогда вам следовало избегать премьер.

— Но я слышала, что свет на премьеры не ходит. Так мне сказал судья Трент. Я люблю театр. Судья уверял, что на премьерах очень занятно и что там меня наверняка не увидит никто из тех, с кем я встречалась в европейском обществе.

— Вероятно, — сухо ответил он, изрядно задетый её спокойной уверенностью, будто только высший свет и имеет значение. — Но люди, которые туда ходят, куда более выдающиеся в единственном смысле, какой нынче чего-то стоит, а женщины нередко одеты ничуть не хуже обитательниц заповедных угодий.

— О, это я заметила, — поспешно сказала она. — Прелестные умные лица, большое разнообразие типов и множество — именно множество — превосходных платьев. Но кто же они, позвольте спросить? Я думала, между нью-йоркским светом и бедняками никого нет, кроме… ну, буржуазии.

Он объяснил ей.

— Ах вот как! Видите ли… Я всегда слышала, что ваши люди искусства и умственного труда довольно эксцентричны… даже нарочито подчёркивают свои странности.

— Когда-то, возможно. Теперь все они слишком хорошо зарабатывают. Впрочем, чудаков найти можно, если захотите. У некоторых внезапно разбогатевших писателей и драматургов жёны выглядят весьма головокружительно. И вы, наверное, заметили сегодня двух девиц из Гринвич-Виллидж, сидевших через проход от вас?

Она содрогнулась.

— Одна просто напоминала готтентотку, но другая! Верхний тонкий слой её коротких чёрных волос был выкрашен в зеленовато-белый цвет, а это измождённое, вырожденческое, зелёное лицо! Чем они занимаются в Гринвич-Виллидж? Это изолятор для неполноценных?