– Софьи! – подсказал Гаспарян.
– Во-во, мать ее Софьи. Всосал?
– Я буду андроидом… Полный отстой.
– Он будет андроидом? – спросил доктор Гаспарян. – Что это значит? Мне понадобится слишком много времени, чтобы вживить эндоскелет…
Надеюсь, читатель, что вы поняли! Вам, надеюсь, не приходилось общаться со столь непонятливыми персонажами, которым все приходится повторять трижды, и то – в лучшем случае. О, что вы говорите! Приходилось?! И вы также волновались и удивлялись, как доктор Гаспарян? Если да, то было бы нелишним провериться у соответствующих медицинских специалистов. Поэтому вы лучше никому больше не говорите о своих волнениях и переживаниях. Договорились? Вот и чудненько!
Пока мы тут с вами весьма мило беседовали (а точнее, я с вами), артист Канатов кинул под язык несколько разноцветных таблеток и раскурил крепкую самокрутку. Глядя на потирающего шею подростка кроваво-красными глазами, он говорил:
– Ты, Сучок, дерьма кусок, а не артист. Я – единственный мать мою артист в этой гребаной Вселенной. Слушай меня, обмудок, и, может быть, тебе удастся уловить парочку важных моментов из моего охренительного артистического мать его опыта. Так и быть, я припорошу сморщенную горошинку твоего тараканьего мозга волшебной пыльцой своего бесценного гребаного таланта. Я сделаю из тебя, никчемный сучонок, идеального мать его ублюдка.
Сучок стоял, зеленея от скуки. Даже обидные слова его не задевали – подросток попросту не утруждался их осмысливать.
– Значит так, глиста носатая, ты будешь разыгрывать роль бутерброда наследницы Софьи.
– То андроид, теперь бутерброд. Ваще отстой, – Сучок сплюнул на землю.
– Жопе слова не давали, – продолжал Канатов. – Ты должен не только выглядеть, как бутерброд мать его. Это само собой. Но даже если ты будешь выглядеть и вести себя, как гребаный бутерброд, этого охеренно мало. Ты, вша ушастая, должен думать, как бутерброд. Думать! Улавливаешь посыл, сперматозоид распухший?
– Ага, типа того, – угрюмо подтвердил Сучок.
– Если ты будешь выглядеть, поступать и думать, как бутерброд, то все будет ваще в ажуре. Об этом тебе никто кроме меня не скажет, но именно так делают настоящие артисты с большой гребаной буквы А. Понял? Три главных правила. Не два, не четыре, и не стопицот, а три мать их.
– И еще не плевать в сэндвичи! Это отвратительно и ужасно подло, – сказал доктор Гаспарян.
– Во-во, – кивнул артист Канатов. – Выглядеть, думать, поступать и не плевать. Три правила. Усвоил, клоп-вонючка? Ах, да, вот еще. Во Дворце сейчас один фраерок прописался. Дружок мой – наркоторговец Сеткин. Разыщи этого ушлепка и дай ему ногой по яйцам. А лучше даже сразу двумя ногами. И скажи ему – «это те, падла, от артиста Канатова привет». Врубаешься?
– По яйцам?
– Да. Они такие, ну… яйцевидные мать их. Прямо между гребаных ног растут.
– Растут?
– Да. Ну, то есть… Наверное, уже выросли и больше не растут. Хотя, хрен его знает, этого Сеткина. Вдруг у него там отек или опухоль какая-нибудь. Так что, может быть и растут.
Тут Канатов рассказал о том, как у него был рак левого яичка. То выросло до размеров грейпфрута и его пришлось ампутировать.
– Подозреваю, что это все из-за одной шлюшки, к которой я частенько заглядывал. Она рыжая мать ее была. Точно ведьма. Если не хочешь подхватить рак яичек, лучше не трахайся с рыжими ведьмами, пацан, – закончил свой печальный и поучительный рассказ Канатов.
– Типа ладно, мне ваще фиолетово.
Солнце окончательно встало, проснулись члены банды дядюшки Обрезка. Из трейлера послышались голоса.
– Не будем терять времени! Путь предстоит далекий, а я и так уже почти на сутки опоздал, – забеспокоился доктор Гаспарян, к которому вернулась способность мыслить более-менее ясно.
– Гоу-гоу, – подхватил Канатов. – Вы шуруйте во Дворец, а мне нужно к себе на хату заскочить. Ваще это секрет, но я готовлю одно представленьеце. Так, пустячок, ничего особенного. Просто величайшее мать его гребаное шоу всех времен и народов. Но об этом ни гу-гу, иначе язык заставлю жопой сожрать. Я ясно фрмы… фрма… фрмулирую?
– Ага, типа того, – с безразлично-хмурым видом кивнул Сучок.
Прощанье продолжалось минуту. Артист Канатов крепко поцеловал Сержа и несильно пнул Сучка под зад. Затем взвалил свою тушу на стоявший возле трейлера мотоцикл, привычным движением вырвал гнездо зажигания и чиркнул проводками. Двигатель затарахтел, и мотоцикл, виляя и подскакивая, увез артиста из этой главы.
– Э! Мой байк! – из окошка трейлера высунулась голова дядюшки Обрезка. – Поймаю – до костного мозга обрежу!
– Скорей, скорей! Такси! Пять счетчиков! – закричал доктор.
Через секунду он уже сидел на заднем кресле автомобиля вместе с Сучком.
– Ты не боишься, мальчик? – спросил Гаспарян. За машиной, изрыгая проклятья и потрясая огромным топором, гнался разъяренный Обрезок.
Сучок в ответ пожал усыпанными перхотью плечами. Доктор поднял руку, чтобы ободряюще потрепать его по голове, но передумал и, поджав губы, спрятал ладонь в карман.
Обрезок безнадежно отстал. Улицы еще были пустынны, не считая лежащих тут и там бесчувственных тел, чьи обладатели совершали наркотические трипы по иным измерениям. Человеческие голоса слышались редко. Но вдруг раздался громкий собачий лай. Потом собака завизжала и зарычала, точно у нее отнимали кость.
Доктор Гаспарян посмотрел в окно и увидел следующее. Крупная облезлая собака боролась с человеком. Длинная и тонкая фигура с маленькой головкой в изодранной окровавленной одежде вырывала у собаки мешок.
Человек победил. Он укусил пса за нос, выхватил добычу и, прижимая ее к груди, побежал как раз в ту сторону, откуда ехал доктор.
И когда он поравнялся с такси, доктор и Сучок увидели нечто необычное. Странный человек не бежал, а несся изящными скачками, еле касаясь земли, подобно балетному танцору. Его одежда представляла собой мешанину лоскутов, которые удерживала вместе корка запекшейся крови. Человек широко улыбался, демонстрируя осколки зубов. На его испещренном резаными и рваными ранами лице сиял единственный васильково-синий глаз. И взгляд этого глаза свидетельствовал полное безумие своего владельца. А на руках… на руках он держал большой холщевый мешок с останками киборга наследницы.
– Гы, прикольно, – впервые за неделю Сучок улыбнулся.
Человек замер на одной ноге, скривил лицо и показал пассажирам такси язык. Точнее, его обрубок. Доктор Гаспарян с удивлением узнал в безумце инструктора школы танцев на шесте Раздвинога.
Вот ведь какие чудеса! Раньше от того маньяка живым никто не уходил. Может быть, зря мы столько времени потратили на наблюдение за злоключениями продавца веселящего газа? Возможно, стоило уделить больше внимания судьбе инструктора танцев? Впрочем, нет смысла думать об этом теперь, когда момент безвозвратно упущен.
Глава IX
Робот
с
хорошей потенцией
Наследница Софья стояла на террасе и смотрела в бинокль. Она ожидала возвращения своего любимого андроида из царства мертвых роботов. Сначала Софья смотрела в телескоп, предположив, что мощная оптика с максимальным коэффициентом приближения ускорит возвращение киборга. Но от невозможности сфокусировать взгляд у нее закружилась голова. Проплакав несколько часов, наследница все же согласилась на менее мощный прибор.
С террасы была видна кое-как восстановленная дорога, идущая через уничтоженный парк ко Дворцу. Солнце, вылезшее над городом, мешало смотреть. Наследница изо всех сил вдавливала окуляры бинокля в глазницы.
– Еще никого не видно? – спрашивала Лучшая Подружка Трех Толстушек, расположившаяся рядом на шезлонге и неспешно потягивающая слабоалкогольный коктейль.
Ей было совершенно неинтересно видно ли Софье кого-нибудь. Зато Лучшая Подружка получала удовольствие от того, как наследница от этого вопроса, задаваемого ежеминутно, дергалась, вздыхала и всхлипывала.
– Увы, никогошеньки не видно, – едва не плача, ответила Софья. Костяшки ее узловатых пальцев, сжимающих бинокль, побелели.
– А может быть, видно? Может, ты просто неправильно смотришь, детка? – спросила Лучшая Подружка, с трудом сдерживая смешок.
– Ах, тетушка, что же ты такое говоришь! Право слово, мне совсем не нравится, как ты говоришь. Ты как будто бы не говоришь ничего обидного и плохого. Но мне так обидно! И еще такое странное и неприятное чувство… Очень хочется сделать так, чтобы ты больше не говорила! Чтобы твой ротик навсегда… Ой! Ой! Такси!