Верлоя показал пальцем на сына:
– Скажи Непанте, чтобы немедленно вернулась и попросила прощения.
– Нет, не надо. Я уверен, что сам виноват.
– Как пожелаешь. Мальчики, оставьте нас одних, чтобы мы могли поговорить. – (Сыновья и слуги перебрались за дальний стол.) – Чем я могу тебе помочь, господин?
– Дело и впрямь весьма деликатное, учитывая, кто я. Ты знаком с телелазарской функциональной формой главного пророчества Боробы Тринга?
– Нет, я почти ничего не знаю о восточных системах. Транстемпоральный обзор Клингера – все, в чем я могу разобраться. Мы тут скорее мелкие чародеи, не считая разве что наших способностей управлять Ветром-Оборотнем.
– Ладно, думаю, Клингера хватит. То, что я хотел бы тебе показать, имеет отношение к вопросам времени.
– Тебя привело сюда пророчество?
– В каком-то смысле. Но я бы предпочел продемонстрировать, нежели объяснять. Ты не против?
Он старался быть максимально вежливым с Верлоей, еще не оправившимся от потрясения.
– Самое подходящее место – Нижний Арсенал. Забирай свои вещи.
Час спустя Верлоя, переживший увиденное намного легче, чем предполагал Вартлоккур, сказал:
– Никак не могу до конца понять всей этой истории с судьбами и норнами. Мне она напоминает шахматную партию, правила в которой меняются с каждым последующим ходом. Полное безумие.
– Именно.
Как только они вернулись на прежнее место перед камином в Большом зале, Вартлоккур изложил свою теорию.
Чародей был встревожен и взволнован. На этот раз ему удалось добыть кое-какие новые сведения. Пророчество намекало, что старые грехи в конце концов его настигнут.
Беспокоился и Верлоя. Ему не нравилась роль, предусмотренная в этой игре для его детей.
Вартлоккур начинал подозревать, куда обрушится его второй всеуничтожающий удар, и мысль об этом причиняла боль. Он знал, что данный поступок вновь его изменит, возможно столь же глубоко, как и гибель Ильказара.
Они молча сидели минут десять, погруженные в мрачные мысли. Наконец Вартлоккур заметил:
– Пророчество не изменилось за двести лет.
– Я видел. Теперь я понимаю, зачем ты сюда приехал. Я не умею лгать – мне это не нравится, но я не в силах ничего изменить, даже если бы хотел. С ней тебя ждет немало хлопот, – продолжал Верлоя. – В ее сегодняшнем поведении не было ничего исключительного. Вероятно, ей было чересчур любопытно, раз она столь долго высидела с нами. Полагаю, это моя вина. Мне следовало, пока еще не поздно, положить конец всей той чуши, которую жена вдалбливала ей в голову. Но я был слишком занят, стараясь сделать мужчинами сыновей. Мне попросту не хватало времени на заботу о Непанте… Хоть и с неохотой, даю тебе свое благословение на любое добро, которое ты можешь для нее сделать, но не более того. Мне не нравится картина в целом. Я надеялся, что смогу лучше научить мальчиков. Империя мертва.
– Возможно, если бы ты призвал Силу…
– Я не стану использовать магию. Уже во второй раз я поклялся никого не принуждать к каким-либо поступкам, и из этого правила нет исключений. Все случится без каких-либо чар или не случится вообще.
Договорившись с отцом, Вартлоккур начал предпринимать долгие и лишь изредка вознаграждавшиеся усилия к тому, чтобы разжечь искорку любви в сердце этой девицы-единорога. Порой ему казалось, что еще немного – и наступит перелом. Но значительно чаще у него создавалось впечатление, что все его предприятие обречено на провал. Однако за века ожидания он научился терпению. Время у него было, и, словно капля, что точит скалу, он постепенно разрушал камень страха Непанты. Когда ей исполнилось девятнадцать, она уже ждала его все более частых визитов, хотя относилась к нему скорее как к симпатичному учителю философии, чем к потенциальному возлюбленному, – ибо считала, что в этом мире возлюбленных для нее нет.
Но он был уверен, что в глубине души ей этого хочется. Погруженная в меланхолию, она продолжала ждать прекрасного рыцаря из трубадурских песен, а таких людей, к превеликому сожалению, в нынешнем мире не существовало.
Действительно жаль. В мире должны были найтись по-настоящему хорошие парни, а не только спектр личностей от плохих до еще худших. Вартлоккур делил свой мир исключительно на друзей и врагов, не возводя в абсолют добро и зло, ибо, с его точки зрения, они зависели лишь от занимаемого поста.
В двадцатый день рождения Непанты Вартлоккур сделал ей предложение. Непанта сперва решила, что он шутит, но, когда он начал убеждать в серьезности намерений, она убежала. Зерна его пали на недостаточно плодородную почву. Год она отказывалась с ним встречаться. Для него это был болезненный удар, но он не собирался отступать.
В конце концов она снова начала с ним разговаривать. Но оставалась по-прежнему пугливой и замкнутой и пыталась защититься от якобы угрожавшей ее чести опасности, постоянно держась в обществе Вальтера.
После смерти Верлои она несколько смягчилась. Именно Вартлоккур сумел лучше всех утешить ее на похоронах отца. Однако перемены в ее капризной натуре были лишь внешними, и она вовсе не собиралась придавать их отношениям более интимный характер.
Вскоре Вартлоккур пережил собственную потерю – во время очередного его короткого пребывания в Фангдреде умерла Мария. Вартлоккур уже подозревал, что жена знает, чем он занимается, и потому старался как можно меньше ее беспокоить. Он искренне оплакивал ее смерть – лучшей спутницы жизни не мог пожелать ни один мужчина. Порой он задавался вопросом: почему ему никогда не хватало всего того хорошего, что было в его жизни? Ведь на самом деле не существовало никакой абсолютной, независимой от него силы, вынуждавшей его следовать судьбе, которую он увидел в предсказании. Если бы он пожелал и приложил к тому усилия, мог бы стать обычным крестьянином или парусных дел мастером… Однако ему недоставало силы воли, и он считал своей обязанностью исполнить предсказание пророчества.
Упрямство Непанты, однако, оставалось твердым – как сталь или камень. Шесть лет спустя, когда ее братья перешли от разыгрываемых в коридорах замка военных игр к планам реальных завоеваний, она так и не сдалась ему. Она привыкла к тому, что Вартлоккур стал частью ее жизни. Может быть, даже смирилась с возможным супружеством, вновь научившись сохранять спокойствие в его присутствии, однако не желала помочь ему перенести их отношения в более чувственную плоскость.
В конце концов Вартлоккур не выдержал и однажды снова сделал ей предложение, которое Непанта, как обычно, отвергла. Разразилась первая их крупная гневная ссора. В расстроенных чувствах он вернулся в Фангдред, решив следовать путем, который многие годы отстаивал Старец.
Старец, возможно, оставался тайной для себя самого. Никто не смог бы сохранить в памяти все века и события, свидетелем которых ему довелось стать. Он едва ощущал себя принадлежащим к миру людей. Страсть, любовь, ненависть, боль и радость – что от них остается в жерновах времени? Только прах, пыль от вращающихся мельничных колес. Что можно помнить о родителях, умерших тысячу лет назад? Не остается даже отдельных воспоминаний, кроме непроизносимых архаичных чужих имен. Молодость? Он никогда не был молодым, – по крайней мере, так ему казалось. Он сохранил несколько воспоминаний о радостных мгновениях, о девушке, полевых цветах и запахах весны. Имя той девушки порой приходило к нему в одиноких снах, лицо же ее часто возникало перед глазами в удивительные краткие мгновения счастья, что еще иногда случались. Прошлое его представляло собой бесконечный коридор с миллионом дверей, за которыми скрывались воспоминания, окутанные старческими тенями. Настоящее и будущее были бесцветны. Прошлое сжималось до размеров темной точки, в которой он впервые встретился с Режиссером. Именно об этом он больше всего тосковал – о свете, о красном, зеленом и голубом цветах, о любви, боли и страсти. Он был самым старым из всех живших на этом свете людей.
За исключением одного-единственного – хотя порой он полагал, что и его друг Звездный Всадник, или Режиссер, тоже покинул этот мир. Со времен крестовых походов Навами, тысячу лет назад, он не получал от него никаких известий, хотя, если как следует приглядеться, в великом эпосе о падении империи можно было заметить следы его руки.
Когда-то Старец хотел жить вечно. Но тогда и он, и мир были моложе, он же ненавидел даже саму мысль о том, что его могли бы миновать наступающие столетия. В те времена, когда магия, как и сам Старец, была молода и необузданна, а он все еще обладал способностью придумывать что-то новое, он рисковал собственной душой и человечностью, чтобы в полной мере воспользоваться бессмертием. Это был безвозвратный дар Звездного Всадника, и ему пришлось заплатить жестокую цену в виде одиночества, нужды и долга, который никогда не удалось бы выплатить сполна.
Иногда ему казалось, что смерть могла бы стать его сладким ангелом с лицом давно забытой любви, и он мечтал о том, как с радостью упадет в ее сладостные объятия, когда она в конце концов придет. Она избавила бы его от бремени этого мира, в котором шли друг за другом в бесконечном хороводе неотличимые друг от друга дни. Она могла бы даровать ему свободу – Мать-Ночь с мягким черным лоном, в котором он упокоился бы навеки…
В ее объятиях, однако, оказаться было проще простого. Почему он не бросился вниз со стены Фангдреда? Потому, что при всем при этом боялся желанной смерти и не мог представить себе мысли о мире, лишенном его самого. Нестерпимое желание, приведшее его к бессмертию, все еще пылало неугасимым огнем в душе. Он мог что-то упустить… Но – что? Он прожил все эти столетия, и они успели ему лишь наскучить. Если ему не хватило катастроф, завоеваний и выдающихся творений человеческого духа – что еще ему было нужно? Чего он ждал?
Когда настроение мрачное, а сам ты раздражителен, все мысли в голове столь же темны и невеселы. Он понятия не имел, чего, собственно, хочет, и не пытался этого узнать. Он ждал, пока оно придет к нему само, и это его вполне устраивало. Тем временем он жил благодаря сформировавшимся за столетия привычкам. Он мечтал о забвении и отвергал любую попытку его избежать. Он уже прожил десять тысяч лет, и, возможно, ему дано было увидеть следующие десять тысяч.
И, кроме того, у него имелись свои долги и обязательства. За долгую жизнь, которую он взял в кредит, требовалось платить проценты.
В мрачной комнате на вершине Башни Ветров на столе лежала большая карта. Похожие на клыки символы на ее восточном краю обозначали Зубы Дракона. Наверху виднелись другие клыки – Крачнодьянские горы, а среди них надпись: «Вороний Грай». Через середину карты и в сторону юга тянулись названия королевств: Ива-Сколовда, Двар, Прост-Каменец, Итаския, Грейфеллс, Мендалайя, Портсмут и сотни других. Над картой склонились Вартлоккур и Старец, обсуждая варианты возможных действий.
– Здесь, – сказал Старец, тыча пальцем в Крачнодьяны над Ива-Сколовдой, – идеальная база. Окрестные народы, промышляющие разбоем, затаили на город злобу. Способный человек, не затронутый племенной завистью, может объединить их в армию, достаточно сильную, чтобы захватить врасплох Ива-Сколовду, но не настолько, чтобы ее удержать. Думаю, это примерно то, что тебе нужно. Если им удастся посадить Непанту на трон, мы сможем ее похитить – когда они потеряют интерес к Ива-Сколовде и вернутся к новым завоеваниям.
– Отличная мысль – при условии, что мы сумеем ее схватить. Она неглупа.
Хотя Непанта изо всех сил старалась это скрыть, Вартлоккур обнаружил, что она весьма умна и сообразительна. Ведя себя глупо, она, по сути, преднамеренно себя же и ослепляла.
– Значит, решено? Наймем этого бин Юсифа и его людей и используем их, чтобы изолировать ее в Ива-Сколовде.
– Думаю, да.
Вартлоккура не оставляло предчувствие, что все будет не столь просто, как казалось Старцу. Сердце его сжималось при мысли, что все закончится очередным всеобщим уничтожением.
– Предположим, что по какой-то причине наш план не удастся и дело закончится тем, что мне придется сражаться с ее братьями.
Старец пожал плечами:
– Повсюду бродит множество солдат без гербов. За ночь можно набрать армию.
Мысли Старца Вартлоккуру не понравились. Он уже много веков назад насытился армией и войнами.