– Обошлось. Теперь уже можно сказать – обошлось!..
– И все-таки…
– Ничего!.. Я тоже не мог предугадать, к чему приведут мои желания. До того, как упасть, я успел сделать распальцовку на правой руке и уже в нашем мире овладел Жар-птицей, а далее она все сотворила согласно им. Я хотел выжить – она распахнулась передо мной и перекинула меня в это царство, поскольку другого способа не было. Хотел, чтобы спасся и ты – она сделала с тобой то же самое. Но когда ты бежал ко мне, я испугался и пожелал, чтобы ты оказался от меня как можно дальше. Это было безотчетным и очень сильным желанием, и Жар-птица почувствовала его. Поэтому, перебросив нас в иной мир, она немедленно раскидала тебя и меня по разным его концам, точно сгустки таланов. Оттого у меня не оставалось времени ее укрепить, хотя тотчас после взрыва я переменил руку с распальцовкой, как меня учили родители. Вышло даже хуже: ненароком я наложил на Жар-птицу новое заклятие – на нашу повторную встречу, так как впервые Жар-птица пропустила из нашего мира сразу двух человек и запомнила это. Но я не знал, что с тобой, и недоумевал, опомнившись в незнакомом месте: оно ничуть не напоминало Синие горы, о которых говорил отец. Не было поблизости и верных людей, которые, по его же словам, непременно должны меня встретить. Набрав побольше воздуха, я крикнул – тишина… В себе я ощущал какую-то небывалую силу, но в то же время она как будто и не принадлежала мне, и опять-таки не понимал, что это значит. Напрасно я делал распальцовки и загадывал разные желания – ни одно из них не исполнялось, даже такие, на которые бы ушло не более четвертушки талана. Наконец я встал и побрел наудачу. Ночь провел в каком-то овраге… На другой день меня подобрал и приютил незнакомый старый человек, назвавшийся Евфимием. Он не участвовал в заговоре и поступил так только из жалости. Но один из тамошних ребятишек при сборщике податей проболтался, что видел чудного мальчика неподалеку от дома, где жил старец. Сборщик тут же отправился к избе Евфимия и стал наблюдать за ней. Евфимий его заметил и сказал мне, чтобы я уходил ближайшей же ночью. Сам он не смог пойти: разболелись колени; из-за этого он в свое время и оставил службу кладоискателя. Потом его схватили и запытали… Затем, к счастью, слуги боярина Телепнева все же нашли меня. Ты к тому моменту вновь сошелся с Аверей и Аленкой. При дворе хорошо знали, что это за ребята, и мы не сомневались: они благополучно доведут тебя до Синих гор, а вместе вы отыщете гнездовье Жар-птицы. Неподалеку от него мы и поджидали вас, организовав засаду: во всяком случае, это было менее рискованным, чем пытаться отбить тебя в открытую, в том числе и для тебя самого. Но землетрясение, устроенное Аверей, отозвалось далеко в горах; внезапно рухнувшая перед нами скала помешала нашей задумке, и нам пришлось идти в обход. Слава Богу, мы не опоздали!..
– Постой! – Максим посмотрел на друга в упор. – Откуда ты знаешь, что то землетрясение вызвал Аверя?
Павлик сильно смутился – пожалуй, впервые; по крайней мере, прежде Максим не видел, чтобы он столь поспешно отводил глаза, когда его о чем-либо спрашивали.
– Вы что… – продолжил Максим, – подстроили все это?..
Казалось, Павлик собрался с мыслями, но ответить он не успел: его опередил Тимофей Стешин, стоявший прямо напротив Максима бок о бок с Телепневым:
– Господь судил выдавить с нашей земли семя Дормидонта, но рукою, приявшей скипетр либо передавшей его, творить то негоже!.. Кто же при государях обретается, должен видеть все развилки в человеческих душах, а на случай – их и создавать. Я еще об заклад побился с одним добрым человеком, кто себя при надобности ножиком полоснет – брат или сестра. Худо, что с ним не рассчитаться – убили его подле Синих гор, как и иных многих, кои уж присягнули заочно Павлу Даниловичу. И я намеревался с ними одну чашу пить: коли родители государевы живот свой за него положили, то рабам и подавно пристало. И не миновать бы того, не скажи мне Никита Гаврилович: голова-де твоя покамест на плечах потребнее, чем под ракитой.
Максим медленно обвел взглядом комнату и глухо произнес:
– Вы – нелюди! Все!
– Да, мы – не люди, – отозвался Телепнев. – Лешие да кикиморы, что и бдят, и терзают ради клада. Се – наш клад!.. – Подойдя к Павлику, боярин коснулся рукой его плеча. – Разве не на том стоят все царства? Или вы не верны своему государю? Только вы слабы и раз в несколько лет вынуждены испытывать свою верность, а мы – сильнее, и наши слова и желания переменными не бывают.
Вздрогнув, Максим всмотрелся в лицо боярина:
– Это ведь ты приходил ко мне в тюрьму?
Телепнев кивнул:
– Думалось: что было в первую смуту, повторено и теперь, и надлежало выведать, не при тебе ли Жар-птица, так, как проверяют на расслабленные клады. Мои-то молодцы мыслили сразу тебя и порубать, чтоб Дормидонт, если вдруг старое заклятие в силе, Жар-птицы не имал; хвала Всевышнему – тут боярин возвел кверху очи, – что по хотению их не содеялось.
– Зачем пощадил меня?
– Затем, что можно было… Зряшным жертвам не падать: то завет нашего благословенного государя, что брату престол уступил, над всей землей сжалившись, и я сжалился над тобою. А после и Бог, заботам которого тебя препоручили, поскольку не утаили б тебя в столице. Знамо, что плеть, коей он нас бичевал, кинута, и иссяк гнев его, как некогда долготерпение.
Опустив голову и помедлив немного, Максим спросил:
– Где сейчас Аверя?
– Здесь, в соседней комнате, – ответил Павлик, – мы его туда перенесли.
Соскочив с постели, Максим поспешил туда, куда указал Павлик; остальные двинулись следом. В смежной горнице, меньшей по размерам, он действительно увидел Аверю; двое слуг оправляли на нем одежду. Почему-то Максиму подумалось, что они хотят причинить зло Авере, и, подбежав, он крикнул:
– Что вы делаете?
– А что, в мокром его оставлять? – откликнулся один из челядинцев. – Он теперь ни сам пойти, ни попроситься не может. Да чего таращишься, лиха мы не деяли над ним! С него спрос, – челядинец вытянул палец к потолку, – он знает, как воздавать за каждое желание! Отбегался парень за птахой!
Максим наклонился к Авере, так, что носы мальчиков почти соприкоснулись. Какая-то невиданная прежде, странная и грустная улыбка замерла на Авериных губах; подобная иногда бывает у мертвецов, когда они смотрят на виновника своей гибели, которого, однако, в последний момент успели простить. Лишь редкое моргание позволяло понять, что это все-таки лицо живого человека, да узкие полоски сухой искрящейся соли, протянувшиеся от уголков век к подбородку, напоминали о том, что происходило совсем недавно. Максим быстро сделал распальцовку; никакого желания он не загадывал – просто надеялся, что, увидев хорошо знакомый жест, Аверя придет в себя, но тот даже не шелохнулся.
Второй челядинец поморщился, втянув ноздрями воздух:
– Ну, вот опять!
Глянув вниз, Максим увидел, как по штанам Авери растекается влажное пятно, и резко обернулся:
– Пашка, верни прежнего Аверю!
– Прежнего, говоришь? – произнес Павлик, и непривычные, металлические нотки зазвучали внезапно в его голосе. – А что ему делать без Аленки? Может, и ее вернуть? И их родителей тоже? Вообще все вернуть, как было? Чтобы мне не править, а править Василию, Петру или, не дай Боже, Федьке?
Не ожидавший подобного Максим растерянно отступил в сторону, даже с каким-то испугом глядя на товарища, и Павлик, заметив это, прибавил – уже спокойнее:
– Пойми: Жар-птица не всесильна! А будь иначе, разве я бы не воскресил моих родителей? Думаешь, мне их не жалко? Но, сколько я себя помню, они учили меня, чтобы я смотрел вперед и не цеплялся за прошлое. Ты ведь знаешь, как оно иногда держит человека.
– Знаю: моего отца оно тоже не хочет отпустить. Но он выстоял, а Аверя с Аленкой…
– В этом мире для них уже нет места.
– Ты сказал: в этом мире?
Павлик пристально глянул на друга:
– Кажется, я понял, чего ты хочешь. Но это очень сложное желание даже для Жар-птицы.
– Если пожелать сильно-сильно…
– Государь, Жар-птица от того ослабнет, – с поклоном сказал один из присутствующих – видимо, кладоискатель. – Не вопреки тебе молвлю, лишь чтобы предуведомить…
– Я знаю, – твердо ответил Павлик, – но как царю мне пристало явить милосердие, а как хозяину Жар-птицы – при ее помощи… Наш мир покинуло трое людей; думаю, он примет взамен четверых.
– Им ведь там будет хорошо?..
– Сам убедишься…
– То есть и я смогу вернуться назад?
– Я был бы счастлив, останься ты здесь, со мною…
– Никак… Родители очень горюют, я не могу их больше мучить.
– Мои папа и мама тоже страдали бы, умри я раньше их. Не дождешься и дня, когда меня будут венчать на царство? Впрочем, нет, – решительно оборвал себя Павлик, – тогда расстаться будет еще тяжелее!.. Лучше сейчас! Любой человек возвращается домой, если Бог от него не отвернулся, просто твой дом – там, а мой – тут, и я нужен этому миру…
– Ты справишься?..
– Я не один, – ответил Павлик, показывая взглядом на стоящих позади него людей, – мои друзья помогут мне и подскажут, если вдруг я допущу ошибку. Теперь, с Жар-птицей, нам уже не нужно скапливать столько таланов в казне, больше останется для народа, и ему будет легче, а значит, легче и правителю, мне так отец говорил…
– А мне Господь нынче все равно что воротил сына, потому и у меня есть будущее, – добавил Стешин, и впрямь глядя на Павлика чуть ли не с отцовской заботой.
Мальчики стояли друг напротив друга; от набежавших слез фигура Павлика расплывалась перед глазами Максима, готовая вот-вот вовсе исчезнуть, словно волшебство, которому суждено было разлучить ребят, уже началось. Из кармашка Павлик вытащил продолговатый черный предмет:
– Возьми, это твой… Он должен быть исправен, только зарядка кончилась.