Флоренс ощутила себя Алисой, свалившейся в кроличью нору и угодившей в мир, лишенный всякого смысла.
– Но… но это же моя специализация! – Она показала вверх, за спину профессора Ловелла. – Посмотрите! Посмотрите на книгу позади вас, на полке. «Исследование работ Беноццо Гоццоли и Фра Филиппо Липпи, под редакцией профессора Флоренс Винтер». Вот почему я у вас работаю, Джордж. Вам не нужна никакая… Табита Лиф. Я…
– Талита Лиф, – поправил ее Джордж неизвестно зачем.
Флоренс прищурилась, пытаясь мыслить четко. Так вот, значит, в чем дело. Уволить ее из-за возраста они не могли, потому что в прошлом году пытались избавиться от Рут Уорбойз и взять на ее место двадцатичетырехлетнего мальчишку с прилизанными волосами и аккаунтом в Твиттере. А Рут наняла адвоката и устроила руководству показательную порку. С тех пор про двадцатичетырехлетнего сосунка никто слыхом не слыхивал. Профессор Ловелл питал слабость к молодым блондинам-англосаксам, Флоренс это отлично знала. Они с Джорджем учились в Оксфорде в одно время, и она помнила, как однажды он явился на торжественный обед[44 - Давняя традиция Оксфорда – торжественные студенческие обеды со строгим дресс-кодом.] с подбитым глазом – свидетельством неправильно понятых намеков со стороны одного из членов студенческого хорового общества Королевского колледжа. Джордж порой рисковал слишком опрометчиво. Флоренс давно заметила, что это свойственно непривлекательным мужчинам.
Но девицы, девицы вроде этой Талиты… Талита, да?.. Лиф не входили в сферу его интересов. Что-то здесь не так.
– Мы это долго обсуждали с профессором Коннолли. К тому же мы учитываем вашу дополнительную нагрузку в Курто, не говоря уже о вашей склонности часто ездить на различные конференции, а также ваше… поведение. Словом, все это в совокупности смотрится не в вашу пользу.
Профессор Ловелл поерзал на стуле.
– Мое поведение? – озадаченно переспросила Флоренс.
– Будет вам, Флоренс. Вы понимаете, о чем я.
– Нет, не понимаю. – Флоренс вздернула подбородок.
– Вы немного… непредсказуемы. Особенно в последнее время. – Джордж постучал кончиками пальцев по кадыку. – О вас ходит много слухов, различных инсинуаций… ну, и так далее.
– Инсинуаций? – Флоренс показалось, что ее тело изнутри наполняется водой, начала кружиться голова. – Прошу вас, Джордж, растолкуйте. Боюсь, я понятия не имею, что вы имеете в виду.
Профессор Ловелл оскалил зубы в улыбке.
– Будет вам, Флоренс. Факты, связанные с вашей нагрузкой, говорят сами за себя. – И добавил, явно стараясь смягчить тон: – Видимо, вы переутомились, моя дорогая.
– А у Питера не слишком большая нагрузка? – требовательно вопросила Флоренс. – После выхода книги и телесериала он здесь почти не бывает. И ошибки делает. А я ошибок не делаю. Вряд ли я заслуживаю увольнения – притом что ваш заведующий кафедрой вообще решил стать медийной персоной.
– Это совсем другое дело! – пискляво воскликнул Джордж. – «Королева красоты» – настоящий хит. Важность того, что Питер стал… как вы изволили выразиться, «медийной персоной», для нас неоценима.
– Да он даже дату «Костра тщеславия»[45 - Костер тщеславия (итал. fal? delle vanit?) – сожжение светских книг («Декамерон», Овидий и др.), музыкальных инструментов, игральных карт и костей, парфюмерных продуктов, богатых нарядов и зеркал, конфискованных у граждан Флоренции по указанию религиозного реформатора Джироламо Савонаролы. Самая пышная церемония такого рода была проведена на городской площади в Жирный вторник 7 февраля 1497 года.] точно не назвал! – проговорила Флоренс, всеми силами стараясь не повышать голос. – Он участвовал в какой-то дурацкой утренней программе Би-би-си и не мог сказать, когда произошло самое значительное из печально известных событий Ренессанса!
– Оговорка, не более того, – раздраженно парировал Джордж. – Прямой эфир, Флоренс. В книге ведь все указано верно, не так ли?
– Ясное дело, в книге все верно! – прокричала Флоренс и заставила себя замолчать.
Они с Джорджем уставились друг на друга широко раскрытыми глазами.
«Не говори об этом. Не стоит». Флоренс прикусила язык.
– То, чем занимается Питер, – это будущее, Флоренс. А то, что вы каждые два месяца летаете в Лондон, где делаете доклады по своим изысканиям в Курто, не очень-то работает на общее дело, вам не кажется?
Как только стало известно, что Флоренс взяли на работу в институт искусств Курто, просочились и слухи о том, что профессор Ловелл одновременно с ней подал документы на замещение той самой вакантной должности, но ему отказали. Его специализация – Холман Хант[46 - Уи?льям Хо?лман Хант (1827–1910) – английский живописец, один из основателей Братства прерафаэлитов.] – вышла из моды. Флоренс Ханта терпеть не могла, и ее весьма радовало то, что Джордж не мог понять, почему, кроме него, больше никто не интересуется гиперреалистичными морализаторскими изображениями символических козлов, падших женщин и отвратительных розовых и голубых младенцев.
Ситуация была совершенно прозрачной: «клуб старых приятелей» смыкал ряды. Флоренс отлично понимала, что натворит, сколько наделает бед, если только выпустит все свое безумие на волю. А она уже чувствовала, как в ее сознании формируются фразы:
«Вам прекрасно известно, что большую часть книги Питера за него написала я. И если я решу кому-нибудь рассказать об этом, грянет такой грандиозный скандал, что колледж могут и закрыть».
И все же она не могла этого сделать. Не хватало храбрости. Или хватало?.. Сейчас бы выпить кофе. После кофе она всегда соображала лучше.
Флоренс сидела молча, понурив плечи и почти обмякнув на стуле с высокой спинкой. Сидела и слушала негромкий, четкий голос Джорджа.
– Срочности нет. Желательно, чтобы перемены произошли в январе две тысячи тринадцатого года. У доктора Лиф свадьба в Рождество, и работу здесь она начнет с нового года. Она бы очень хотела познакомиться с вами и разработать программу, согласно которой вы вдвоем…
Флоренс резко встала.
– Который час? Мне пора идти. Извините, у меня встреча с… – она подняла глаза к потолку, стараясь говорить спокойно и ровно, – …с дератизаторами. В доме завелись крысы. Ладно, Джордж, я подумаю о том, что вы мне сказали, и зайду попозже.
Профессор Ловелл выпятил пухлую нижнюю губу.
– Если не зайдете, я вам позвоню.
Флоренс сжала дрожащими пальцами дверную ручку и сделала глубокий вдох.
– Безусловно, мы еще поговорим. И предупреждаю вас: я буду очень старательно защищать свои права. Кстати, в вашем письменном столе завелись жучки-древоточцы. Всего хорошего.
Флоренс даже смогла весело кивнуть Джорджу на прощание.
Она бежала, пока совсем не выбилась из сил. Только на другом берегу реки Флоренс остановилась и осознала, что дрожит с головы до ног. Ссориться она не любила почти так же сильно, как не любила мышей. Именно поэтому отказалась от преподавания и занялась наукой – только ради того, чтобы с опозданием понять, что мир науки очень похож на Флоренцию четырнадцатого века, что и здесь царят междоусобица, коварная политика и молчаливое предательство. Чем дальше, тем сильнее в последнее время она вспоминала свое детство рядом с Дейзи – игру, правил которой она не знала и не могла угадать. Но флорентинцы хотя бы время от времени убивали друг дружку во время мессы, чтобы воздух стал чище. Это было куда более честно, чем потаенная агрессия и скрытое напряжение, которые мучили Флоренс точно так же, как ожидание любого из маленьких злобных замыслов Дейзи.
Талита Лиф. Что это за имя? Флоренс с дрожью размышляла, уместно ли расспросить о ней Питера.
– О, Питер, – произнесла Флоренс вслух и шаркнула подошвой изношенной туфли по древней мостовой. Каждый крошечный момент того жаркого лета запечатлелся в ее сознании фотографией из курортного альбома, и любой снимок она могла при желании увидеть, а желание приходило часто. Думая о Питере, о том, что было между ними, она всегда чувствовала себя самой обычной женщиной. Рядом с ним ей нравилось вести себя так, словно все хорошо, а особенно – когда рядом были другие люди. Мысль о том, что о них могут сплетничать, будоражила ее. «Профессор Винтер и профессор Коннолли?» – «О да. У них явно был летний роман несколько лет назад». – «Он по ней с ума сходил, я слышала».
Да, ей хотелось, чтобы люди о ней думали именно так. Флоренс Винтер: выдающийся ученый, страстная любовница, умная и энергичная современная женщина.
Что-то прикоснулось к ее бедру. Флоренс вздрогнула, но тут же поняла, что это ее собственный палец – в кармане юбки обнаружилась дырка. Флоренс почесала кожу ногтем. Ноги у нее были волосатые; она не могла вспомнить, когда в последний раз их брила. А вдруг бы она встретила Питера, прямо здесь, идущего по улице, как в тот день в январе. Он шел ужинать к своим друзьям в Ольтрарно[47 - Ольтра?рно (итал. «За Арно») – исторический квартал Флоренции, находящийся на левом берегу реки Арно.]. Их звали Никколо и Франческа, Флоренс запомнила имена. А вдруг бы они заговорили, и она пригласила бы его на бокал вина. И они бы потом сидели на террасе на крыше – крошечном пятачке размером с одеяло для пикника – и смотрели бы на «Торре Гуэльфа»[48 - Отель в центре Флоренции, расположенный в старинном палаццо.] и Арно. И смеялись бы над Джорджем и его похождениями, как это было раньше, до того как Питер начал охладевать к ней и ее стесняться. И он мог бы положить руку ей на колено, когда она сказала бы что-то смешное, и расхохотался бы. «О, Фло». Раньше он частенько называл ее «Фло», и это напоминало ей о родном доме. «Я скучаю по тебе. А ты?»
«Иногда», – ответила бы она, чуть лукаво улыбнувшись.
А он, наверное, взял бы ее за руку и повел в спальню, и снял бы с нее одежду, и они бы предались любви в теплой комнате со стенами цвета терракоты, и звенели бы колокола вдалеке, и шуршали бы простыни, их лица порозовели бы, а глаза сияли бы от радости… И если бы все это случилось, ему ведь было бы все равно, бритые у нее ноги или нет, верно? Раньше ему было все равно. Так хорошо было раньше, так…
Флоренс запрокинула лицо к синему небу в обрамлении черных сумрачных домов и прижала ладони к пылающему покрасневшему лицу. На ее губах играла тайная улыбка.
Кто-то рассмеялся, и Флоренс почти удивленно обернулась. На нее таращились две старые девы. Явно туристки и явно англичанки. Флоренс торопливо пошла дальше.
Верхний этаж старинного палаццо на Виа дель Сапити теперь был поделен на квартиры. Квартира Флоренс некогда служила дожу спальней, и когда Флоренс обосновалась здесь десять лет назад, в квартире находилось несколько предметов мебели, о происхождении которых Джулиана, хозяйка квартиры, ничего не знала. Флоренс нравилось думать, что эти вещи простояли здесь несколько столетий, что какой-нибудь вельможа-злоумышленник прятал письма в свадебном сундучке, а под большим деревянным креслом у него лежал нож.
Тяжелая дверь, закрывшись, сразу отделила ее от внешнего мира. Голова слегка кружилась, нужно было выпить кофе. Флоренс вошла в крошечную кухню. Здесь имелась газовая горелка с пьезоподжигом и несколько запылившихся коробок с пастой и томатным пюре. А еще, как ни странно, на подоконнике стоял горшок с пышным кустиком базилика. Совсем как в истории Боккаччо об Изабелле и горшке с базиликом, который, увы, всегда напоминал Флоренс о еще одной жуткой картине Холмана Ханта[49 - «Изабелла и горшок с базиликом» – картина британского художника Уильяма Холмана Ханта, написанная им в 1856 году. Картина изображает сцену из одноименной поэмы английского поэта Джона Китса на сюжет из новеллы о горшке с базиликом из «Декамерона» Боккаччо. Изабелла ласкает горшок с базиликом, в котором она закопала отрезанную голову своего любовника Лоренцо.]. Как же это типично для человека типа Джорджа! Неужели можно жить здесь, посреди великих произведений искусства, и продолжать восторгаться Холманом Хантом?
Флоренс поставила на газовую горелку старую, обшарпанную кофеварку «Bialetti» и распахнула покосившиеся двери, ведущие на террасу. Она с наслаждением сделала глубокий вдох. Лучи золотистого вечернего солнца прикоснулись к ее лицу. С улицы доносились голоса детей.
В такие мгновения она осознавала, как сильно ей здесь нравится. Солнце, запахи, ощущение того, что она жива… Впервые приехав сюда в отпуск – двадцать лет назад, – она не планировала оставаться. Однако здесь ее головной мозг работал так, словно именно тут его включали в правильную розетку. Как она тосковала по Италии, находясь в Англии, где сырость и серость пробирали до костей и все время казалось, что промокли ноги! Она не хотела, чтобы у нее, как у отца, руки искорежил ревматизм, не хотела быть бледной и страдающей по яркому солнцу или, как мать, закрыться от большого мира. Именно здесь Флоренс узнала, кто она такая.
В ожидании, пока закипит кофеварка, Флоренс положила на стол книги, которые принесла домой, и стала рассматривать репродукцию фриза «Поклонение волхвов»[50 - Возможно, имеется в виду барельеф на стене баптистерия в Парме.], которую она много лет назад прикрепила к стене. Вспомнился разговор с Джорджем. Флоренс не отличалась быстротой реакции. Ей всегда нужно было уединиться и обдумать полученные сведения.
Ладно, если придется – уедет. И почему она прилипла к этому второсортному колледжу и терпит унижения от мужчин, которые в интеллектуальном плане ей в подметки не годятся? Почему это для нее так важно?