Советская Сибирь
Так было почти везде. Якутскую АССР провозгласили 27 апреля 1922 года, в разгар войны с повстанцами (т. 4 серии, 26.2). Бурят-Монгольских автономий в гражданскую войну возникло две: одна в 1921 году на земле ДВР, другая 9 января 1922 года в пределах РСФСР. После упразднения ДВР постановлением Президиума ВЦИК от 30 мая 1923 года их объединили в Бурят-Монгольскую АССР со столицей в Верхнеудинске; правительство возглавил Михей Ербанов (т. 4 ИС, с. 285). Ходатайство хакасов о своей административной единице поддержал Енисейский губисполком, и в 1923 году появился Хакасский уезд с центром в Усть-Абаканском, где жило около пятидесяти тысяч хакасов; в 1925 году его преобразовали в Хакасский округ Сибирского края. В августе 1925 года выделили Горно-Шорский национальный район, в Омской губернии создали тридцать казахских аульных и одиннадцать татарских сельсоветов. Для западных «нацменьшинств», переселившихся в Сибирь до революции, в 1924–1927 годах организовали 64 немецких сельсовета (семнадцать из них в 1927 году объединили в Немецкий район), 16 латышских, 21 эстонский, 312 украинских и 50 белорусских (т. 4 ИС, с. 286).
Это были реальные завоевания, и мы не станем их преуменьшать. Белые правительства, как мы писали в прошлом томе, народам Сибири ничего подобного не дали бы (т. 4 серии, 28.4). У хакасов в 1924–1925 годах появился алфавит и первые учебники, в конце 1925 года — шорская письменность; якуты и буряты перешли на латиницу, ликпунктов в Сибирском крае стало 290 в 1926 году против 81 в 1923-м. В Ойротии к 1927 году грамотных было 23,1%, и около половины из них — алтайцы (т. 4 ИС, ч. 5). Впервые за триста лет язык, на котором говорил народ, стал языком школы и печати.
Но в той же «Истории Сибири» есть фраза, которая показывает пределы этой автономии. В 1922–1925 годах, пишут её авторы, среди национальной интеллигенции южной Сибири высказывалось мнение об объединении Хакасии, Горного Алтая, Шории и Тувы в одну Тюркскую Советскую Республику; это было «совершенно нереальным делом» и не получило поддержки «в законодательных органах Российской Федерации» (т. 4 ИС, с. 286). Решали, какой будет автономия и где её границы, не алтайцы и не хакасы, а Москва и губернские исполкомы. Джеймс Форсайт добавляет к этому, что в Ойротии при её создании не было ни одного алтайца на административной должности (Форсайт, с. 278); «История Сибири» называет председателем облисполкома Иванова-Меджита, и это расхождение мы оставляем читателю как пример того, насколько по-разному два источника видят одно и то же. Ещё показательнее Якутия. По советской «Истории» конституцию Якутской АССР приняли в 1924 году (т. 4 ИС, с. 286); по Форсайту, якутскую конституцию 1926 года Москва не утверждала до 1936 года, потому что ей не нравился её «ярко якутский характер» (Форсайт, с. 256). Автономия существовала, пока она не пыталась быть автономией.
У бурят была особая судьба, потому что за их спиной стояла Монголия. В 1917 году Всебурятский съезд требовал автономии на единой территории и школы на монгольском языке; в гражданскую войну одни буряты служили у Семёнова, другие уходили в Маньчжурию и Монголию, а в Хоринском аймаке лама Сандан Цыдэнов создал теократическое движение — против мобилизаций, против обрусевшей интеллигенции и против официальной церкви одновременно. Его сажали и при Семёнове, и при ДВР; движение подавили к 1924 году (Форсайт, с. 271–275). Буддизм же советская власть в Бурятии почти не трогала до конца 1920-х годов: в 1922 году в дацанах училось четыре тысячи учеников. Форсайт объясняет эту осторожность тем, что власть действовала в чужой земле, где антирусские настроения были сильны (Форсайт, с. 275). Перелом наступил только в 1929 году, когда ЦК принял постановление против «панмонголизма» (Форсайт, с. 330–331).
Панмонголизм не был выдумкой. Монголия и Тува в 1920-е годы формально считались независимыми государствами, но фактически были продолжением Сибири — и сферой, где Москва правила руками сибиряков. В июле 1921 года в Ургу вошли части Красной армии вместе с монгольскими революционерами; войска и полиция новой Монголии на первых порах состояли из бурят и калмыков. Два бурята определили её первые годы. Цыбен Жамцарано, учёный, пылкий буддист и монгольский националист, писал программу Монгольской народной партии. Элбек-Доржи Ринчино, которого мы знаем по прошлому тому, стоял на жёсткой советской линии, руководил госбезопасностью и, по Форсайту, был причастен к «ликвидации» премьеров Бодо в 1922 году и Дандзана в 1924-м; из семи членов правительства 1921 года пятерых казнили «под русским покровительством». До 1928 года Улан-Батор, провозглашённый в 1924 году столицей Монгольской Народной Республики, вёл и собственную политику: мечтал объединить всех монголов, включая бурят (Форсайт, с. 279–280). Тува в августе 1921 года стала Танну-Тувинской Народной Республикой; её правительство принимало законы против русских поселенцев, а премьер Дондук в 1928 году объявил буддизм государственной религией и запретил антирелигиозную пропаганду. В 1929–1930 годах выпускники московского Коммунистического университета трудящихся Востока совершили в Кызыле переворот, разгромили монастыри и перевели тувинский язык на латиницу (Форсайт, с. 280–281). Монгольский и тувинский «уклоны» были подавлены в те же месяцы, что и сибирский нэп, — и теми же людьми. Как Тува стала частью СССР, мы расскажем в главе 18.
Автономия, которую разрешают и запрещают из столицы, была в те годы не только советским изобретением. 26 сентября 1922 года польский сейм принял закон о самоуправлении трёх воеводств Восточной Галиции — Львовского, Тарнопольского и Станиславовского, где большинство составляли украинцы. Закон обещал местные сеймики, двуязычие в учреждениях и украинский университет. Через полгода, в марте 1923 года, Совет послов Антанты признал Восточную Галицию польской, во многом под это обещание. Закон так и не ввели в действие, украинского университета во Львове не открыли, а украинские партии в конце 1920-х годов перешли к бойкоту и подполью. Обещанная сверху автономия не стоила ничего, как только центру перестало быть нужно её обещать.
Республики и области были вывеской. Решалось всё ниже — там, где жили народы, которым даже автономной области не полагалось.
3.2. Комитет Севера и родовые советы
Весной 1922 года Павел Сосунов, глава Полярного подкомитета Наркомнаца, собрал конференцию народов низовий Оби. Делегаты — ханты, манси, ненцы — говорили о том, о чём их до сих пор никто не спрашивал. Один из них, приехавший из Обдорска, сформулировал итог революции короче любого историка: раньше туземец был в зависимости от купца, а теперь купцом стало государство (Слёзкин, гл. 5, сн. 556). Делегаты просили выделить Тобольский Север в отдельную единицу: эксплуатация, говорили они, может быть заглажена только их собственным управлением (Слёзкин, гл. 5, сн. 544). Тюменские губернские власти ответили арестом Сосунова — за «стремление выделить крайний север в автономную область», хотя автономизация в те месяцы была официальной линией партии. Томский губисполком тогда же заявил, что Нарым надо колонизировать русскими, иначе он так и останется «безлюдным» (Слёзкин, гл. 5, сн. 546–547).
Малых народов Севера — ханты и манси, ненцев, эвенков, эвенов, чукчей, коряков и других, всего около ста пятидесяти тысяч человек — в национальную государственность не пустили: их сочли слишком немногочисленными и «отсталыми» для автономий. Гражданская война разорила их сильнее, чем русских. Белые и красные мобилизовали тунгусов и каюров, партизаны «добыли» у нанайцев сотни винтовок и лодок и тысячи лошадей и собачьих упряжек, поголовье оленей у ненцев, чукчей и коряков упало вдвое, у части енисейских эвенков — на девять десятых. Потом пришли оспа и тиф (Слёзкин, гл. 5, сн. 522–528). Продналог воспроизвёл ясак: сургутские ханты в 1921–1922 годах платили маслом, шерстью, сеном, несли подводную повинность и отдавали десятую часть улова как «аренду»; чтобы выполнить все повинности, по подсчётам одного инспектора, требовалось двадцать восемь месяцев работы в году (Слёзкин, гл. 5, сн. 552–553).
На помощь Северу пришли не партийцы, а бывшие ссыльные этнографы-народники — люди, которые полжизни прожили среди северных народов и знали их языки: Владимир Богораз, Лев Штернберг и их ученики. Летом 1924 года бывший командарм Анатолий Скачко предупредил ЦК, что через десять лет северные народы «вымрут дотла», и назвал эксплуатацию при советах самой бесстыдной за триста лет (Слёзкин, гл. 5, сн. 614–615). 29 июня 1924 года Президиум ВЦИК создал Комитет содействия народностям северных окраин — Комитет Севера — с председателем Петром Смидовичем; в него записали Луначарского, Красина, Ярославского, Семашко, но громкие имена заменяли бюджет, а работу вели Скачко и группа Богораза (Слёзкин, гл. 5, сн. 620). Богораз предлагал взять за образец американское Бюро по делам индейцев: обычное право, финансирование за счёт северных предприятий, «агентов» вне местного контроля и этнографов в роли инспекторов (Слёзкин, гл. 5, сн. 608–610). Комитет хотел ограничить частную торговлю, запретить спиртное, отменить налоги, вернуть долгосрочный кредит и «запасные магазины», развивать кооперацию как школу самоуправления и строить культбазы — «миссии» с больницей, школой и ветпунктом (Слёзкин, гл. 5, сн. 634–642).
В октябре 1926 года ВЦИК и СНК РСФСР утвердили «Временное положение об управлении туземных народностей и племён северных окраин». Родовые собрания избирали родовые советы из трёх человек, которые разбирали гражданские и мелкие уголовные дела по обычному праву; выше стояли районный туземный съезд и туземный райисполком — тузрик (Слёзкин, гл. 5, сн. 645–646). Юрий Слёзкин заметил, что это был Устав об управлении инородцев Сперанского 1822 года, где управы переименовали в советы, а единственной новинкой стало лишение прав «эксплуататоров», которое в тундре выглядело комично. Мы напомним, что у Сперанского мы нашли и образец Сибревкома (1.1): сибирская администрация XIX века давала советской власти готовые формы и для русской Сибири, и для «инородцев».
Северяне отнеслись к новым советам по-своему. Чукчи в 1927 году отказались выбирать лагерный комитет: моржей, сказали они, больше не станет, если выбрать представителя (Слёзкин, гл. 5, сн. 722). Кандидаты в председатели отказывались, объясняя, что у них все равны и никакого начальства быть не может (Слёзкин, гл. 5, сн. 723). Авамские нганасаны решили остаться без родового совета, потому что считали его навязанным силою, и спросили, обязаны ли они подчиняться инструктору так же беспрекословно, как раньше подчинялись приставу (Слёзкин, гл. 5, сн. 724–725). Там, где советы появились, их часто составляли прежние старшины; инструктора встречали фразой «Я родсовет», а на вопрос о работе исполкома отвечали, что исполком ушёл рыбу ловить (Слёзкин, гл. 5, сн. 729–730). Тазовские ненцы в 1927 году признались, что письменные распоряжения у них лежат нечитанными (сн. 731). Однажды ненцы, выбрав по требованию властей родовой совет, тут же провели второе, тайное собрание и выбрали князя: русским, объяснили они, нужен совет, а ненцам нужен вождь (Форсайт, с. 249).
Для нас эти отказы — не «отсталость», а самоуправление. Эгалитарная община, где все решения принимаются вместе и никто не командует, не нуждалась в выборном начальстве и видела в нём ту же власть, только с новым названием. Родовой совет, учреждённый в Москве, по нашим четырём вопросам (0.3) был таким же назначенным органом, как сельсовет в русской деревне: полномочия ему дал ВЦИК, бюджета у него не было, контролировал его русский РИК, а отозвать его по-настоящему северяне могли только одним способом — не признавать. Сам Смидович в конце 1928 года признал, что строй жизни на Севере в широком масштабе не изменился (Слёзкин, гл. 5, сн. 749). Через два года, когда начнётся «классовая борьба в тундре», этот строй попытаются сломать силой (гл. 11).
Этнографы-опекуны, которые хотели спасти «первобытные» народы, отгородив их от цивилизации, работали в те же годы и на западе Европы. В Швеции с начала века действовала политика, которую сами чиновники формулировали «лопарь должен оставаться лопарём»: кочевых саамов считали народом, который погибнет от соприкосновения с городом, поэтому их детей учили в особых «кочевых школах» — в чумах, на упрощённой программе, чтобы не отрывать их от оленей. Закон об оленеводстве 1928 года закрепил право пасти оленей только за кочевыми саамами-оленеводами; осевшие саамы теряли права на землю и воду и переставали считаться саамами вовсе. Богораз и Скачко, кстати, ставили скандинавских «культурных кочевников» в пример (Слёзкин, гл. 8, сн. 1089). Опека спасала, но и запирала: решать, кем быть, саамам и северянам одинаково не давали.
Комитет Севера мог защищать северян от бюрократов в Москве. От тех, кто жил с ними рядом, защитить их он не мог.
3.3. Чьё самоуправление
На реке Таз в конце 1920-х годов работала доктор Норкина. Она требовала, чтобы на места при фактории и больнице нанимали туземцев, а не родню местного начальства. Её оклеветали и избили (Слёзкин, гл. 5, сн. 713). В одном северном районе за 1927–1928 годы уволили одного за другим пятерых врачей, присланных Комитетом Севера; один из них покончил с собой. Доктор Мухаршев отказался поделиться казённым спиртом и получил два года (Слёзкин, гл. 5, сн. 711–712). Этнографа Ерухима Крейновича выслали с западного побережья Сахалина — он перебрался на восточное и открыл школу там (сн. 714). Эти истории показывают, против кого на самом деле воевал Комитет Севера. Не против Москвы — Москва его терпела. Против местной русской власти.
Посты на Севере после гражданской войны заняли приезжие коммунисты и бывшие красные командиры, для которых туземцы были воплощением «отсталости». Камчатский ревком запретил вместе со спиртом и мухомором «бусы, бубенчики, гармошки» (Слёзкин, гл. 5, сн. 535). Но чаще советы и ревкомы на деле возглавили старожилы — местные торговцы и зажиточные крестьяне, которые и до революции вели торговлю с инородцами (сн. 539). Кочевников включали в общие сельсоветы, где большинство было русским, и решать вопросы земли и налогов стали поселенцы (сн. 541). В Нарыме смешанные советы сдавали туземные угодья в аренду (сн. 721). Амурские советы подчинили русским районам (сн. 720). Хабаровский исполком вообще не стал создавать родовые советы, чтобы не «испортить статистику» выборов (сн. 718). Волисполкомы не финансировали родсоветы, торговлю держали прежние «друзья» туземцев под вывеской кооперации (сн. 670, 718). Переселенцы шли на туземные земли без всяких разрешений: в 1925 году нелегальными были 80% переселенцев на Север, в 1926-м — половина (сн. 630). Когда же переселение стало плановым, государственным, туземцам стало только хуже (сн. 631).
Мы обещали во введении сказать об этом прямо (0.3), и скажем. В 1920-е годы самой хищной властью для северных народов была не Москва и не губернский центр, а та, что ближе всего, — старожильческий районный исполком, сельсовет, торговец, ставший председателем кооператива. Областник, который верит, что любое местное самоуправление лучше центральной власти, должен держать в голове эту картину. Местное самоуправление хорошо тогда, когда это самоуправление тех, кто живёт на земле, а не самоуправление сильных над слабыми. Русский старожильческий сход, который сдавал в аренду хантыйские угодья, был таким же самоуправлением, как стачком 1989 года, и при этом был хищником. Вопрос «чьё самоуправление» — главный вопрос всей нашей серии.
Тот же вопрос стоял и внутри самих народов. Большие народы Сибири теснили малых так же, как русские теснили их. Форсайт, сочувствующий якутам и бурятам, признаёт, что якутский и бурятский национализм по отношению к более слабым соседям мало чем уступал русскому. Якутский комитет Севера ничего не делал для витимо-олёкминских эвенков до 1929 года — школы им открывали русские кооператоры; якуты селились на тунгусских землях, председателями эвенских и эвенкийских национальных советов обычно были якуты; часть забайкальских тунгусов ушла в Монголию от бурятской дискриминации (Форсайт, с. 250–251, 256). Малые есть и внутри малых. Это не отменяет права якутов и бурят на самоуправление — и не отменяет права эвенков на защиту от них.
На другом конце света в 1928 году местная власть показала, на что она способна, когда её никто не контролирует. 7 августа 1928 года в Центральной Австралии у колодца Конистон аборигены убили старателя Фреда Брукса. Полицейский констебль Уильям Мюррей с отрядом поселенцев за несколько недель прошёл по округе и убил, по официальным данным, тридцать одного человека; по свидетельствам самих аборигенов варлпири, анматьерре и кайтетье, погибло от шестидесяти до ста с лишним мужчин, женщин и детей. Правительственная комиссия в январе 1929 года признала убийства «оправданными». В Канберре никто не приказывал устраивать бойню; её устроили соседи, которые лучше всех «знали местные условия».
Там, где северянам и тунгусам не давали защиты ни Москва, ни свои старшины, они защищались сами. В 1924 году на Охотском побережье это кончилось восстанием.
3.4. Тунгусская республика
10 мая 1924 года отряд восставших тунгусов и якутов занял Нелькан — торговое село на Мае, через которое шла дорога из Якутска к Охотскому морю. В июне в Нелькане собрался съезд и создал Временное центральное тунгусское национальное управление. 6 июня восставшие взяли порт Аян, а 14 июля 1924 года в Аяне провозгласили независимость тунгусской территории — около ста тысяч квадратных километров Охотского побережья и восточной Якутии с населением около тринадцати тысяч человек. Съезд утвердил трёхцветный флаг и гимн на стихи 1917 года и обратился в Лигу наций с просьбой защитить малую народность от русского коммунизма. Командовал отрядами тунгус Павел Карамзин, начальником штаба был якут Михаил Артемьев (Форсайт, с. 257–258).
Причины восстания называли и сами восставшие, и позднее историки. Советская власть в 1923 году закрыла порты Охотского побережья для иностранной торговли, на которой жило всё население берега, — привоза из Японии и Америки не стало, а своего не завезли. Охотские власти реквизировали оленей и пастбища, взыскивали с эвенов старые долги, сделанные ещё при белых, обстреливали стойбища из пулемётов в годы «военного коммунизма»; не было ни национальных школ, ни переводчиков. Тунгусы, как и якуты в 1921–1922 годах и западносибирские крестьяне в 1921-м, восстали не против революции, а против того, что ей сопутствовало: реквизиций, назначенцев и запретов.
Форсайт, внимательный к «малым внутри малых», видит в Тунгусском восстании прежде всего якутскую затею: якуты составляли 65% «тунгусской» армии, которая на пике насчитывала около пятисот человек (Форсайт, с. 257–258). Сводки о сдаче оружия подтверждают его: из 484 бойцов отряда Артемьева, сложивших оружие, 315 были якутами, 85 — тунгусами, 46 — русскими, остальные — татарами, поляками, камчадалом и корейцем; отряд Карамзина насчитывал 35 человек. Восстание на тунгусской земле вели в основном якуты, которые прошли через войну 1921–1923 годов и поход Пепеляева. Артемьев сам был таким: в 1920 году он председательствовал в ревкоме, в 1922-м ушёл к повстанцам, в 1923-м служил у Пепеляева, а теперь воевал за тунгусов. Но и тунгусы шли за ним: съезд в Нелькане был тунгусским съездом, и вопрос о тунгусской автономии он поставил впервые.
Кончилось восстание не разгромом, а переговорами. Со стороны советской власти их вели, среди прочих, Иван Строд — тот самый, что в 1923 году выдержал в Сасыл-Сысы осаду пепеляевцев (т. 4 серии, 26.4). Артемьеву обещали, что руководство Якутской АССР не ведёт террора, что в республике идёт национальное возрождение и что обсуждается присоединение тунгусских районов к Якутии. 9 мая 1925 года было заключено мирное соглашение, отряд Артемьева единогласно решил сложить оружие, и участников амнистировали. В августе 1925 года управление распустили, на побережье ввели родовые советы, в части районов советы появились только после 1928 года. Цена войны и реквизиций легла на хозяйство: охотские эвены потеряли две трети оленей, колымские — восемь десятых (Форсайт, с. 258). Амнистия продержалась недолго: в 1927 году Артемьев снова ушёл в подполье — к якутским конфедералистам.
Восстание горного народа, которому мандатная власть обещала автономию, а затем прислала губернатора-реформатора, вспыхнуло в те же месяцы на Ближнем Востоке. В подмандатной Сирии французы в начале 1920-х годов создали отдельное государство Джебель-Друз, но назначенный ими губернатор, капитан Габриэль Карбийе, гнал друзов на принудительное строительство дорог и ломал власть родовых старейшин. В июле 1925 года друзы под командой Султана аль-Атраша восстали, в августе разгромили французскую колонну у аль-Мазрааы, и восстание перекинулось на всю Сирию. В октябре 1925 года французская артиллерия двое суток обстреливала Дамаск. Война шла до 1927 года и закончилась поражением повстанцев и изгнанием аль-Атраша. Как и в Аяне, автономия, данная сверху, кончилась восстанием тех, кому её дали, — и тем, что власть вспомнила о переговорах только после того, как не справилась силой.
Тунгусы получили родовые советы. Якуты, у которых была целая республика со своим правительством, через два года после аянского мира решили, что и республики им мало.
3.5. «Социализм без коммунистов»: якутские конфедералисты
В августе 1927 года в Якутск приехал уполномоченный ОГПУ С. М. Буда — по-видимому, тот самый Буда, который в 1919 году был членом штаба Северо-Канского партизанского фронта и ревтрибунала Тасеевской республики, а в 1931 году возглавит Красноярский горотдел ОГПУ (Метёлкина, с. 122). Он привёз список людей, подлежащих аресту; в списке были видные деятели якутской национальной интеллигенции. Начались массовые аресты (Винокуровы, с. 135). Бывший партизан Тасеевской республики, где в 1919 году сход выбирал свою власть, приехал арестовывать якутов, которые хотели того же для себя.
Якутия 1920-х годов была самой сильной из сибирских автономий, потому что у неё было то, чего не было у других: своя интеллигенция. Ещё в 1917 году якутов было 235 тысяч из 285 тысяч жителей области, и среди них выросло поколение учителей, врачей, юристов, учившихся в Иркутске, Томске, Казани, Петербурге. Многие из них в студенческие годы общались с сибирскими областниками, читали Потанина и Ядринцева, и идея сибирской автономии стала для них идеей якутской автономии. В 1917 году якутские федералисты вместе с эсерами образовали «Объединённую демократию», в феврале 1918 года в Якутске заговорили о независимости (Форсайт, с. 253–254). При советской власти лучшие из этого поколения пошли служить республике. Платон Ойунский создавал якутскую советскую литературу, Максим Аммосов возглавлял якутскую партийную организацию; Алексей Кулаковский, поэт и учёный, писал, что русские несут якутам гибель и рабство. В 1922 году возникло культурное общество «Саха омук» и журнал «Чолбон», в которые власти так и не смогли внедриться (Форсайт, с. 256–257). В 1924 году якуты составляли три четверти членов райисполкомов, школы учили на якутском (Форсайт, с. 256). IV съезд Советов Якутии в 1926 году высказался против переселения русских в республику и за то, чтобы посредником между властью и народом была национальная интеллигенция (Форсайт, с. 257).
У якутской автономии был и свой «вопрос о ренте». В 1923 году на Алдане нашли золото. Через два года там работало больше тринадцати тысяч человек, из них якутов — 3,2%, а вскоре прииски давали треть золота СССР (Форсайт, с. 256). Бодайбинский район ещё в 1922 году отрезали от Якутии в пользу РСФСР. Республика, на земле которой добывали золото, ничего не решала ни о приисках, ни о людях, которых на них везли. В 1931 году от Якутии отрежут ещё треть территории — колымское золото отдадут Дальстрою (Форсайт, с. 315).
В 1927 году часть якутской интеллигенции решила, что служба республике ничего не изменит. Юрист Павел Ксенофонтов основал «Младоякутскую национальную советскую социалистическую партию середняцкого и бедняцкого крестьянства» — конфедералистов. Партия требовала политического самоуправления якутского народа: вступления Якутии в СССР на правах суверенной союзной республики, а если это невозможно, — выхода из СССР (Винокуровы, с. 134). Форсайт передаёт их лозунг словами, которые прозвучали бы знакомо читателю прошлого тома: «социализм без коммунистов» (Форсайт, с. 257). В 1921 году западносибирские крестьяне требовали «Советов без коммунистов» (т. 4 серии, гл. 25); через шесть лет якуты требовали того же — социализма, республики и самоуправления, но без партийной вертикали. Это было областничество на якутской почве, и мы относимся к нему так же, как к областничеству Потанина: как к своему.
Летом 1927 года ОГПУ «раскрыло» подпольную партию. Сталин телеграммой от 19 сентября велел якутскому секретарю дать ОГПУ раскрыть весь «заговор» до какой-либо публикации, а 27 сентября добавил, что ЦК против огласки по международным соображениям (Жирнов). Часть руководителей конфедералистов ушла из Якутска и подняла вооружённое выступление; в октябре 1927 года начальником штаба партизанского отряда выбрали Артемьева. 15 ноября ВЦИК объявил территорию республики на два месяца «неблагополучной» по бандитизму, 17 ноября Политбюро создало комиссию Кубяка с участием Ягоды и Уншлихта, 24 ноября поручило операцию ОГПУ и выделило на неё 250 тысяч рублей, оговорив, что расстреливать на месте без согласования нельзя. Но уже 28 декабря Буда доносил, что по приказу Ягоды всех захваченных с оружием велено расстреливать на месте (Винокуровы, с. 135–136; Жирнов). Выступление не получило широкой поддержки. К 8 марта 1928 года ОГПУ насчитывало девять отрядов, в которых было сто сорок человек; к концу марта их ликвидировали (Жирнов). Артемьев в январе 1928 года сам сдался Красной армии; 27 марта его расстреляли в Якутске.