Советская Сибирь
Противоречия здесь нет. Мы видели во второй главе, что сибирская власть в 1925–1927 годах шла к монополии на хлебном рынке последовательнее Москвы: арестовывала хлеботорговцев руками ОГПУ, запрещала вывоз частного зерна, душила частника тарифами и налогами (2.5). Владимир Ильиных, лучше всех изучивший эти годы, пишет об «антирыночных настроениях» краевого руководства и о том, что Сталин, выбирая, где начать наступление на деревню, внимательно читал обследования сибирской деревни, проведённые Сибкрайкомом в 1926–1927 годах (Ильиных, с. 12–13). Призыв «накопляйте» и ставка на монополию уживались в одной голове, потому что исходили из одного и того же: деревня должна давать государству больше хлеба, а как именно — вопрос тактики. Пока казалось, что больше хлеба даст богатеющий крестьянин, его звали богатеть. Когда выяснилось, что богатеющий крестьянин не хочет продавать хлеб по назначенной цене, его объявили врагом.
Сибирь подходила для опыта лучше любого другого края. Хозяйство здесь было товарнее, чем в европейской России; доля Сибири в посевах пшеницы СССР выросла с 13,1% в 1927 году до 16,8% в 1929-м (Ильиных, с. 5, 20). Деревня разбогатела за нэп и имела запасы. Сибирское руководство не было связано с Бухариным, Рыковым и Томским и само тянуло к жёстким мерам. И Москва была далеко: можно было попробовать то, что в Центральной России сочли бы слишком рискованным. Историки спорят, почему Сталин в 1928 году поехал именно сюда. Одни видят в поездке проверку его собственного веса в партии, другие — желание начать подальше от правых, третьи — расчёт на то, что в Сибири легче всего начать наступление на крестьянство (Ильиных, с. 12). Все эти объяснения сходятся в одном: Сибирь выбрали как полигон.
Весной 1927 года по стране прокатилась военная тревога. В апреле в Шанхае Чан Кайши расправился с коммунистами, в мае Англия разорвала отношения с СССР, и советские газеты заговорили о скорой войне. Крестьяне сделали из этого свой вывод: в войну хлеб и деньги обесценятся, значит, хлеб надо держать при себе, а лишнее — гнать на самогон. Ведро самогона давало четыре рубля из полпуда ржи, которую государство покупало по шестьдесят копеек за пуд. В мае 1927 года заготовки в Сибири упали на 61%; те, кто придержал хлеб, по слову Ильиных, снова оказались в выигрыше (Ильиных, с. 91).
Июльско-августовский пленум ЦК 1927 года, разбирая хлебные трудности, отверг «демагогические предложения оппозиции о насильственном изъятии натуральных хлебных излишков» — такой курс, говорилось в резолюции, означал бы отмену нэпа (Ильиных, с. 103–104). Микоян предлагал поднять закупочные цены; Политбюро отказало (Ильиных, с. 106). Через полгода те же люди, которые осудили троцкистов за предложение изымать хлеб силой, сделают именно это.
Государство, которое объявляет войну вере и привычкам деревни, получало в те годы крестьянское восстание и в других странах. В Мексике президент Плутарко Кальес в 1926 году ввёл в действие антиклерикальные статьи конституции: закрыл монастыри и церковные школы, обязал священников регистрироваться у властей. Епископы в ответ прекратили богослужения, и в Халиско, Мичоакане, Гуанахуато крестьяне поднялись с криком «Да здравствует Христос-король!». Война кристерос шла три года; в ней погибли десятки тысяч человек, армия сгоняла крестьян в «концентрационные» зоны и вешала повстанцев вдоль железных дорог. Она кончилась в 1929 году компромиссом с церковью — над головами крестьян, которые воевали. О Мексике подробно рассказывал третий том нашей серии; здесь важно одно: и в Мексике, и в Сибири революционное государство в 1926–1929 годах решило, что знает, как жить деревне, лучше самой деревни.
Пока руководство в Москве и Новосибирске спорило о ценах, сибирская деревня осенью 1927 года решила вопрос по-своему — перестала везти хлеб.
5.2. Третья хлебная стачка
1 января 1928 года сибирские заготовители подвели итоги первого квартала кампании и испугались. Из годового плана в 82 миллиона пудов было собрано 28,3 миллиона — 34,5%. Красноярский округ выполнил 5,2% плана. В ноябре 1927 года край собрал меньше 40% того, что за тот же месяц собрал годом раньше, и выполнил месячный план на 52% (Ильиных, с. 109–112). Неурожая не было: урожайность снизилась с 9,1 до 8,3 центнера с гектара, но хлеба в деревне хватало. Сводки ОГПУ сообщали одно и то же из всех округов: крестьянство воздерживается от продажи хлеба (Ильиных, с. 107, 114).
Ильиных называет это третьей за годы нэпа широкомасштабной крестьянской «хлебной стачкой» (Ильиных, с. 114). Первую мы видели зимой 1924/25 года, вторую — зимой 1925/26-го (2.5). Механизм был тот же, но размах больше. Цены на мясо в октябре — декабре 1927 года выросли по сравнению с довоенными на 72,6%, а на зерно — на 9,4% (Ильиных, с. 115). Крестьянину было выгоднее скормить зерно скоту и продать мясо или перегнать зерно на самогон — на него ушло восемь миллионов пудов (Ильиных, с. 116). Промышленных товаров в деревне было меньше трети прошлогоднего, и деньги, вырученные за хлеб, нечего было купить (Ильиных, с. 116). Слухи о войне ещё не улеглись (Ильиных, с. 117). Но главное было в цене. На северо-востоке края цена на пшеницу упала с 96 до 82 копеек за пуд, а разрыв между заготовительной и базарной ценой вырос с 9 до 24% (Ильиных, с. 118–119). Крестьяне говорили просто: когда хлеб подорожает, тогда повезём (Ильиных, с. 117).
Самым простым выходом было поднять закупочные цены. Политбюро 24 декабря 1927 года запретило даже обсуждать это в печати (Ильиных, с. 117). Почему — понятно: дорогой хлеб означал дорогую индустриализацию, меньше экспорта, меньше станков, купленных за границей, и признание того, что крестьянин может диктовать государству. Государство, которое считало себя хозяином деревни, не могло согласиться торговаться с ней.
Советская история потом рассказывала об этой зиме иначе. В «Истории Сибири» 1968 года «хлебную стачку» объявили «кулаки», которые хотели сорвать индустриализацию и коллективизацию: сибирское кулачество, располагая огромными запасами, прятало хлеб, гноило его в погребах, перегоняло на самогон. В доказательство приводился кулак Теплов из села Первая Карповка Рубцовского округа — у него было три дома, пять амбаров, тридцать восемь лошадей, пятьдесят три коровы и пятнадцать тысяч пудов хлеба, а продавать государству он отказался: пусть, мол, лучше сгниёт (т. 4 ИС, с. 234). Такие хозяйства, вероятно, были. Но архивы, которые изучил Ильиных, показывают другое: основными держателями хлеба были середняки, и «хлебная стачка» была «не столько кулацкой, сколько середняцкой» (Ильиных, с. 147). Хлеб придерживал не враг, а обычный крестьянин, который ждал справедливой цены. Задержка хлеба была для крестьян, по словам Ильиных, «наиболее массовой и действенной формой» отстаивания своих интересов (Ильиных, с. 13–14) — и, добавим мы, последней формой, которая оставалась у них при однопартийной власти. Ни выборной думы, ни своей партии, ни независимой кооперации у них уже не было (гл. 1–2). Был только хлеб в амбаре.
Отказ продавать свой продукт по навязанной цене — одно из немногих средств, которые есть у крестьянина против того, кто монопольно его покупает. Через три года тем же средством воспользовались африканские фермеры Золотого Берега, британской колонии на месте нынешней Ганы. Какао с их маленьких участков скупали несколько европейских фирм, сговорившихся о цене. В 1930–1931 годах фермеры, скупщики-африканцы и вожди отказались продавать какао; тогда «задержка» не удалась. В 1937 году, когда тринадцать фирм, скупавших 94% урожая, заключили новое соглашение о ценах, фермеры повторили задержку, и к февралю 1938 года продажи упали на девять десятых. Колониальная комиссия признала их претензии отчасти справедливыми и рекомендовала расторгнуть соглашение фирм. Британская колониальная администрация могла уступить фермерам. Советское государство в 1928 году уступать не стало.
В последние дни декабря 1927 года в Москве решили сломать сибирскую стачку силой. Ломать её поехал сам генеральный секретарь.
5.3. Сталин в Сибири
Рано утром 18 января 1928 года на новосибирский вокзал пришёл поезд из Москвы. В нём ехал Сталин. Поездку не объявляли; сам он потом говорил, что приехал «не официально», «в порядке внутреннем» (Ильиных, с. 130). Вначале в Сибирь собирался ехать Орджоникидзе, но он «заболел», и поехал генеральный секретарь. Молотов поехал на Урал, Микоян — на Северный Кавказ, Кубяк — в Казахстан. Ещё в конце декабря Политбюро дало уполномоченным ЦК право отменять решения местных органов (Ильиных, с. 130). Документы поездки, в том числе краткие записи помощника Сталина Сергеева за 15 января — 6 февраля, хранятся в его личном фонде. Речь, напечатанная в собрании сочинений в 1949 году, написана заново и того, что Сталин говорил в Сибири, не воспроизводит (Ильиных, с. 130–131).
По дороге Сталин читал сибирские газеты. Ему понравился омский лозунг: «Кулак, спекулянт, разгильдяй — наши враги на заготовительном фронте»; вывод же он сделал такой: сибирские газеты не ведут классовой линии (Ильиных, с. 131). В тот же день, 18 января, в Новосибирске собралось расширенное бюро Сибкрайкома вместе с крайисполкомом, прокуратурой, судом, ОГПУ, кооперацией и представителями заготовителей. Исполнявший обязанности прокурора Леонидов предлагал передавать дела по статье 107 в ГПУ. Сталин настоял на «законном порядке» — от имени прокуратуры и с освещением в печати. Один из участников, Загуменный, потом передавал его мысль: ударить надо сильно, но так, чтобы основной массе крестьянства была ясна законная причина ареста. Сырцов, который до этого предлагал провести операцию силами ОГПУ, согласился (Ильиных, с. 131–132). Бюро приняло девять мер: разверстать план по округам и пятидневкам, «выкачать» денежные накопления деревни, арестовывать держателей хлеба по статье 107, судить нерадивых председателей сельсоветов и кооперативов, мобилизовать прокуратуру, суд, ГПУ и печать, а всю верхушку крайкома отправить по округам (Ильиных, с. 132).
В записях Сергеева сохранились фразы Сталина с того заседания: кулак-спекулянт дерётся, а мы зеваем; неверно, что если ударить по кулаку, то середняк отойдёт (Ильиных, с. 132). Ссылки на нехватку товаров он отвёл одной фразой: «Товар не решает вопросы» (Ильиных, с. 132). Ильиных замечает, что промышленных товаров в деревне на деле не хватало и слова Сталина не соответствовали действительности (Ильиных, с. 133). Но это уже не имело значения. План вывоза из края в шестьдесят миллионов пудов Сталин отстоял «во что бы то ни стало» (Ильиных, с. 133).
Не все промолчали. Председатель крайсоюза кооперации Стриковский сказал, что деревню шибко дёргать не надо. Председатель краевого сельскохозяйственного банка Загуменный написал Сталину письмо: мы слишком круто поворачиваем; суд за то, что крестьянин не выпускает хлеб, деревня примет как возврат к военному коммунизму, а ценность хлеба в её глазах только вырастет. Он не возражал против наказания скупщиков, но считал, что надёжнее действовать взысканием долгов и сокращением кредита (Ильиных, с. 133–134). Сталин оставил на письме пометки: «Мы админ[истративных] мер не исключали», «ха-ха» (Ильиных, с. 134). 20 января на закрытом бюро он ответил Загуменному: крестьянин поймёт, что нужно вывозить хлеб, а то ещё попадёшь в тюрьму. Обвинение в ревизии нэпа Сталин отверг: наша страна — не капиталистическая, последнее слово за государством. И произнёс фразу, которая стоит всей его сибирской поездки: аргументация силовая имеет такое же значение, как аргументация экономическая, а иногда даже больше (Ильиных, с. 134–135). На том же бюро, обсуждая весенний сев, он назвал коллективизацию единственным путём (Ильиных, с. 136).
22 января Сталин приехал в Барнаул, на совещание Барнаульского, Бийского и Рубцовского округов. Причины кризиса он видел в «праздничных настроениях» после съезда, слабом нажиме по налогам и в том, что партийные комитеты отстранились от заготовок. Нужно, говорил он, нажать по-большевистски; бураны и нехватку товаров он назвал «фетишизмом», две трети ошибок — ошибками руководства, а прокуратуру — гнилой. Коммунистов, продающих хлеб частнику, — судить (Ильиных, с. 136–138). 23 января он был в Рубцовске, 25-го вернулся в Новосибирск и разослал телеграммы восьми окружкомам с одним вопросом: может ли он сообщить Москве, что округ не сдрейфит. Томск ответил: «Округ готов», Ачинск пообещал сто процентов плана; Минусинск, Канск, Каменский округ, Красноярск, Иркутск и Тулун посмели пообещать меньше (Ильиных, с. 139). 26 января «хлебная тройка» в присутствии Сталина остановила внутрисибирские перевозки, сняла с поста одного работника, троим объявила выговоры, а Тулунский округ лишила снабжения (Ильиных, с. 140). 27–28 января Сталин был в Омске, 30–31 января — в Красноярске, где совещание семи восточных округов постановило выполнить план «безусловно», ударить по кулаку статьёй 107 «на основе советской законности», отдать бедноте четверть конфискованного хлеба и отдать заготовкам первые полосы газет (Ильиных, с. 140–141).
2 февраля он сообщил в Москву: перелом в заготовках начался. За последнюю пятидневку января в крае собрали 2,9 миллиона пудов вместо обычных 1,2 миллиона. 4 февраля потребовал снова поднять планы, и край поднял февральское задание до 22 миллионов пудов. В январе по всей стране собрали восемьдесят миллионов пудов, и Сталин назвал это большой победой партии (Ильиных, с. 143). В феврале Сибирь сдала 20,5 миллиона пудов — на 86% больше, чем в феврале 1927 года (Ильиных, с. 110, 152). «Миссия была выполнена», — подводит итог Ильиных (Ильиных, с. 143). Мы бы сказали иначе: был найден метод.
Сибирская поездка Сталина совпала по времени с другой поездкой главы государства — и с другим уроком модернизации сверху. В декабре 1927 года афганский эмир Аманулла-хан, добившийся в 1919 году независимости страны от Англии, отправился в большое путешествие по Европе: Италия, Франция, Германия, Англия, затем Советский Союз и Турция. Его принимали как союзника, показывали заводы, армии, школы. В июле 1928 года он вернулся с программой реформ: европейская одежда в Кабуле, открытые лица женщин, светские школы, новые налоги, сокращение власти мулл и вождей племён. Через несколько месяцев страна восстала; в январе 1929 года Аманулла отрёкся и бежал в Италию. Афганский король вывез из Европы веру в то, что страну можно переделать указом; Сталин вывез из Сибири убеждение, что силовая аргументация действует. Его урок окажется долговечнее — и кровавее.
Метод, найденный в Сибири, имел юридическое имя — статья 107 Уголовного кодекса.
5.4. Статья 107: закон как маска
Статья 107 Уголовного кодекса РСФСР карала за «злостное повышение цен на товары путём скупки, сокрытия или невыпуска таковых на рынок». Её писали против спекулянтов — торговцев, которые скупают товар, чтобы перепродать дороже. До 1928 года её почти не применяли. Ильиных прямо говорит, что применять её к крестьянам, которые не продают выращенный ими самими хлеб, было юридически некорректно (Ильиных, с. 144, 173). Сталин думал было изменить статью, но решили использовать ту, что есть (Ильиных, с. 177). Сибирь начала первой. 9 января 1928 года краевой прокурор предложил судить «держателей крупных запасов хлеба» по статье 107; 17 января, ещё до приезда Сталина, бюро Сибкрайкома разослало семи окружкомам секретную директиву № 101/с: в каждом районе наметить от четырёх до десяти кулацких хозяйств и судить их с конфискацией хлеба силами ОГПУ, «с строжайшим соблюдением условий конспирации» (Ильиных, с. 129, 144). Сырцов потом признал, что директиву дали «на свой страх и риск» (Ильиных, с. 144).
Корректив Сталина 18 января изменил форму, а не суть. 19 января краевой суд, прокуратура и ОГПУ издали совместный циркуляр. Следствие ведёт ОГПУ; дела отбирает «особая тройка» с участием уполномоченного ОГПУ; хлеб арестуют немедленно; следствие длится сутки, самое большее трое; дела разбирают выездные сессии суда, судей для которых подбирает райком, — без участия обвинения и защиты; в приговорах не упоминать о срыве заготовок, а ссылаться на спекуляцию; конфискация обязательна; ни в коем случае не допускать оправдательных или условных приговоров (Ильиных, с. 145–146). Суд, в котором приговор известен заранее, защиты нет, а причина в приговоре указывается ложная, — это не правосудие. Это расправа, оформленная как суд. Сталин настаивал на «законном порядке» не из уважения к закону, а потому, что законная форма делала расправу понятной и потому устрашающей для всей деревни.
Директива ЦК от 13 февраля ограничила применение статьи хозяйствами, у которых больше двух тысяч пудов «излишков», и потребовала не трогать середняков; эту оговорку внёс Бухарин (Ильиных, с. 146). Сырцов прямо заявил, что не видит опасности, если местные организации будут применять статью, не ограничивая себя рамками «политбюровских» двух тысяч пудов (Ильиных, с. 146). Целью и был середняк. Репрессии, говорил Сырцов, должны отбить у середняков охоту следовать примеру кулака (Ильиных, с. 147). Кузнецкая окружная тройка велела судить и середняков — по двое на район (Ильиных, с. 147). К 21 января ОГПУ арестовало 136 «кулаков»; к концу февраля под следствием по статье 107 было 1131 человек; к 15 марта осудили 1044 человека и конфисковали 680,7 тысячи пудов хлеба — в среднем по 652 пуда с хозяйства, — а заодно 45 домов, 68 амбаров, 78 мельниц и даже предметы домашнего обихода (Ильиных, с. 147–148). К апрелю по статье 107 привлекли 1617 человек: 1227 «кулаков», 323 середняка, 15 бедняков и 52 торговца (Ильиных, с. 148). Сам Сырцов 31 января признавал, что судят крестьян с запасами в 150–200 пудов (Ильиных, с. 149). Рядом шли бессудные конфискации, закрытие базаров, подворные обходы — по сути, повальные обыски, — угрозы сломать замки и взять хлеб силой (Ильиных, с. 148–149). Под удар попал и низовой аппарат: к апрелю по статье 111 осудили 552 сельских работника, около тысячи кооператоров репрессировали, почти половину низового кооперативного аппарата заменили, сняли секретарей Славгородского и Омского окружкомов (Ильиных, с. 149–150). За «перегибы» наказывали реже и мягче, чем за невыполнение плана; по деревне ходила поговорка: лучше перегнуть, чем недогнуть (Ильиных, с. 150).
Беднякам отдавали четверть конфискованного хлеба. С января по март в Сибири прошло двенадцать тысяч бедняцких собраний, на которых побывало больше 380 тысяч человек (Ильиных, с. 151). Так власть впервые раскалывала деревню не словами, а хлебом: соседу-бедняку давали долю в имуществе соседа-середняка. Мы увидим в главе 6, как через год из этого вырастет урало-сибирский метод.
Не только хлеб, но и деньги деревни государство в эту зиму забирало «добровольно». Постановление 7 января 1928 года сделало решение схода о самообложении обязательным для всех жителей села; самообложение могло достигать 35% оклада сельскохозяйственного налога, а потом и больше. В Барнауле Сталин сказал, что никаким законом не воспрещается брать больше (Ильиных, с. 154). Если на сход не собиралось достаточно людей, проводили повторный сход, правомочный при любом числе собравшихся; решали дело десять — пятнадцать человек. Краевой финансовый отдел потом признавал, что местами самообложение доходило до 300, 400, 500 и даже 1000% к сумме налога и вело к полному разорению отдельных хозяйств (Ильиных, с. 154–155). Крестьянский заём распространяли, по словам самого Сталина, «в добровольно-принудительном порядке»: облигациями расплачивались за сданный хлеб, должников выставляли на «чёрные доски», угрожали описью и арестом, в Минусинском округе сажали в холодный подвал, отказывались регистрировать рождения и браки. Уполномоченные говорили крестьянам: или берите облигации, или готовьте сухари (Ильиных, с. 155–157). Сход, который когда-то выгонял урядника (т. 4 серии, 8.4), впервые стал машиной изъятия.
Ссылка без суда по «чрезвычайным правам» администрации была в те же годы привычным делом и в колониальных империях. После коммунистического восстания на Яве и Суматре в ноябре 1926 — январе 1927 года генерал-губернатор Нидерландской Индии воспользовался «чрезвычайными правами», которые позволяли ему высылать подданных без суда. В 1927 году в глубине Новой Гвинеи, на реке Дигул, открыли лагерь Бовен-Дигул. Туда отправили больше тысячи человек — не только участников восстания, но и тех, кого просто подозревали в сочувствии; многие умерли от малярии, некоторые просидели там до японской оккупации. Голландская колониальная администрация, как и сибирские тройки, не утруждала себя доказательствами: достаточно было того, что человек мешал порядку, который власть считала единственно возможным.
Сибирская деревня ответила на статью 107 так, как могла. И самыми смелыми в этом ответе оказались женщины.
5.5. Деревня отвечает
7 мая 1928 года в Славгороде толпа захватила здание окружного исполкома. Через несколько дней в Карасукском районе до 120 женщин окружили амбары с заготовленным хлебом; в селе Содомном они раздали 132 пуда хлеба, по ночам дежурили у амбаров и на три дня задержали отгрузку. Член окружкома Подчасова, приехавшая разбираться, писала, что советской власти в этих сёлах в дни выступления не было и что это был настоящий бунт. Мужчины, по её наблюдению, стояли в стороне и ухмылялись (Ильиных, с. 162–164).
Причина была простой. Весной 1928 года, после того как хлеб выкачали по статье 107 и под угрозой обысков, цены на рынке взлетели: пшеница подорожала с рубля пяти копеек за пуд в феврале до двух рублей двух копеек в мае (Ильиных, с. 162). Бедняки, которые сдали свой хлеб или получили из конфиската меньше, чем рассчитывали, остались без хлеба до нового урожая. Им не на что было его купить. Голодная деревня, у которой государство забрало хлеб, увидела этот хлеб в государственных амбарах на станции. Женщины, отвечавшие за то, чем кормить детей, пошли к амбарам. Мужчины не пошли: мужчину за такое судили бы по 58-й статье как «кулацкого террориста», а женщин власть предпочитала считать «тёмными бабами», которых «подбивает» кулак. «Бабьи бунты» 1928 года, а потом и куда более массовые женские выступления 1929–1930 годов (гл. 6–7), были не стихийной истерикой, а формой прямого действия, найденной деревней в условиях, когда любая организованная форма протеста каралась. Деревня сама распределила хлеб тем, кому он был нужнее, — так, как это сделал бы сход, если бы у схода ещё была власть.
Сопротивлялись не только женщины. Уже в январе 1928 года ОГПУ насчитало в крае девятнадцать фактов «кулацкого террора», в основном избиений; по статье 58 в январе арестовали 94 человека (Ильиных, с. 151–152). В селе Смоленском восемьдесят бывших партизан отказались платить сельскохозяйственный налог; в Шипунове 76 крестьян грозили расправой представителю райисполкома (Ильиных, с. 151). Восемь лет назад эти люди привели советскую власть на Алтай; теперь советская власть пришла к ним за хлебом (1.2). Но открытых восстаний в 1928 году ещё не было. Деревня пока надеялась, что «перегибы» — ошибка, которую исправят.
На какое-то время её надежда подтвердилась. Вслед за февральским успехом Наркомторг потребовал от Сибири на март 21 миллион пудов, край стал применять статью 107 и к хозяйствам с запасами меньше двух тысяч пудов — сначала с 500–700, потом с 400 (Ильиных, с. 158). Мартовский план выполнили лишь на 56%, в апреле собрали в четыре раза меньше (Ильиных, с. 159). Репрессии вызвали, по словам Ильиных, крайне негативную реакцию крестьян, в том числе служивших в армии; солдаты получали из дома письма о конфискациях (Ильиных, с. 159). 28 марта наркомат юстиции разъяснил, что статья 107 не может быть направлена против всей массы крестьянства, начали досрочно освобождать осуждённых, хотя и без «массовой разгрузки», 7 апреля применение статьи прекратили, апрельский пленум ЦК осудил «перегибы» — когда, замечает Ильиных, положение с их помощью уже исправили (Ильиных, с. 160–161). Уже 25 апреля Политбюро осудило «демобилизационные настроения» и вернуло статью 107. В июне в Сибирь приехал Косиор и потребовал собрать не меньше пяти — пяти с половиной миллионов пудов «при всяких обстоятельствах»; с 1 апреля по 15 июля по статье 107 осудили ещё 622 человека, повальные обыски шли «под видом изъятия самогона» (Ильиных, с. 161, 165–167). Только июльский пленум ЦК 1928 года по настоянию Бухарина и Рыкова потребовал прекратить чрезвычайные меры; Сталин не исключал их повторения. 21 июля председатель Сибирского краевого суда Кожевников запретил применять статью 107 (Ильиных, с. 168).
Итог кампании 1927/28 года: Сибирь сдала 77,8 миллиона пудов — 94,8% плана (Ильиных, с. 168–169). По цифрам власть победила. Но Ильиных подводит другой итог, с которым мы полностью согласны: уголовное преследование крестьян за то, что они не продают свой хлеб, знаменовало отказ от главного принципа нэпа — свободы крестьянина распоряжаться произведённой им продукцией (Ильиных, с. 169). После января 1928 года хлеб в сибирском амбаре перестал принадлежать тому, кто его вырастил. Он принадлежал государству, которое только позволяло крестьянину временно его хранить. Нэп формально продолжался ещё год, но в Сибири он кончился в те дни, когда Сталин сказал в Новосибирске, что последнее слово за государством.