Удивительное подземное путешествие Барона Трампа.

Глава VI

Мое отчаяние при виде горловины воронки, слишком узкой для моего тела. — Луч надежды. — Полный рассказ о том, как мне удалось проникнуть в горловину. — Мой путь по ней. — Своевременная помощь Булджера. — Мраморная дорога и некоторые любопытные сведения о входе в мир внутри мира.

Скалистые стороны Воронки Полифема были, по-видимому, так же хорошо отполированы, как и у любой жестяной воронки, которую я когда-либо видел висящей на кухне Замка Трампа, поэтому, закрепив снасть и взяв Булджера на руки, мы пошли скользить по стене, проведя леску под моей рукой в целях безопасности.

До дна было почти сто футов, потому что я отмерил всю длину своей лески до того, как достиг вершины этого гигантского конуса, и, не желая падать с головой в трубу, я зажег свечу и осмотрелся вокруг.

Ах, дорогие друзья, я теперь чувствую эту дрожь, настолько она была ужасна, и что же удивительного, ведь взгляд на трубу воронки сказал мне, что она слишком мала, чтобы пропустить мое тело. Мучительная мысль мелькнула в моем сознании, что я совершил ужасную ошибку - что я принял какую-то огромную яму за Великанский колодец, что я выбросил жизнь Булджера и свою собственную жизнь в безумной и бессмысленной спешке, что мне никогда не достичь чудесного мира внутри мира, что там, в этом густом мраке, мы должны положить наши тела и кости.

Или, подумал я, не мог ли ученый магистр мастеров Дон Фум сам допустить ошибку, высказав идею, что труба Воронки Полифема была достаточно велика, чтобы пропустить через нее человеческое тело?

Почти в безумии я подошел к устью трубы и, опустившись в нее, позволил своему телу опуститься настолько глубоко, насколько это было возможно.

Он зацепился за плечи, и после тщательного осмотра я был вынужден прийти к мучительному выводу, что мы с моим верным Булджером вместе прошли последнюю милю.

Нам ничего не оставалось, как лечь и умереть.

Лечь и умереть? Никогда! Спускаясь к Колодцу Гигантов, я заметил, что его сторона выглядела так, будто ее окружают каменные глыбы. Привязав Булджера к спине, я медленно взбирался с полки на полку, пока силы не покидали меня, а затем ждал, пока не думал, что старая Юлиана вернулась собирать травы, и, возможно, я смогу заставить ее услышать меня.

В отчаянии я вздохнул и схватился за руки, и при этом одна из моих рук соприкоснулась с чем-то холодным и скользким, напоминавшим жир. Взяв щепотку вещества между большим и указательным пальцами, я на мгновение задумчиво потер ее, и тогда луч надежды прорвался сквозь ужасный мрак, так безжалостно окутывающий меня. Это был графит, в этом не могло быть никаких сомнений. Он пробрался через трещину или щель в воронке Полифема, и я стер его, скатываясь вниз. С этим жирным материалом, которым можно натирать внутреннюю часть трубы до воронки, а также обмазываться, может быть, я еще смогу проскользнуть в мир внутри мира!

В любом случае я решил пойти на испытание, даже если оставлю часть своей кожи на кремневом камне.

Чтобы тщательно собраться с мыслями и двигаться шаг за шагом в том систематическом порядке, столь характерном для всех моих чудесных подвигов, я сел и, обняв за шею дорогого Булджера и прижав его к себе, общался сам с собой добрых полчаса.

Перед Ее Величеством Галаксой, королевой миккаменков.

Тогда все было готово к действию; и чтобы доказать вам, дорогие друзья, насколько осторожным был Булджер, чтобы не прервать ход моих мыслей, я должен сообщить вам, что хотя маленькое животное из семейства крысиных вылезло из расщелины в скале, пока я сидел там и думал, как я мог видеть при свете моей крошечной восковой свечи, и имело смелость сначала обнюхать хвост Булджера, а затем игриво укусить его, тем не менее, проницательное животное ни на шаг не сдвинулось с места.

«Разум приказал, теперь пусть руки подчиняются!» — воскликнул я, вскочив и начав снимать с себя верхнюю одежду. Сделав это, я забрался на край воронки и начал собирать запас графита, который положил возле отверстия трубы. Следующее, что нужно было сделать, — провести Булджера через трубу впереди меня. Для этого я связал его в своей одежде, по образцу сумки, и начал спускаться.

Выпустив шестьдесят пять или семьдесят футов лески, он ударился о дно и своим громким лаем дал мне понять, что все в порядке, и я могу спуститься самостоятельно. Услышав его голос, я несколько раз резко дернул веревку. Он не замедлил понять, что я имею в виду, и через мгновение или около того не только сам вылез из сумки, но и освободил мою одежду, чтобы я мог снова вытянуть очередь.

Следующим моим шагом было придумать способ утяжелить себя, когда наступит момент начать спуск, поскольку я был уверен, что никогда не смогу устроить это так, чтобы проскользнуть через трубу, если что-то не будет тянуть меня за пятки.

Отрезав около десяти футов веревки, я прикрепил один конец куска к длинному куску камня весом около ста фунтов. Я положил его возле устья трубы, готовый к использованию. Но теперь предстояло самое трудное: мне нужно было прижать плечи к груди и надежно закрепить их в этом положении, благодаря чему я рассчитывал уменьшить свою ширину по крайней мере на два добрых дюйма.

Эти два дюйма, полученные таким образом, или, скорее, потерянные, могли бы стать средством, с помощью которого я смогу проскользнуть через трубу Воронки Полифема и достичь огромного подземного хода, ведущего в мир внутри мира. Наложив петлю на грудь, чуть ниже ключицы, я стянул плечи так сильно, как только мог, и заменил скользящий узел на более жесткий; затем, прикрепив другой конец лески к краю воронки, я приступил к накручиванию себя, как хозяйки часто делают большую колбасу, чтобы она не лопнула. Сделав это, я начал раскатывать графит, пока не был полностью им испачкан.

Теперь оставалось только одно, прежде чем свалиться в трубу, - это закрепить вес на ногах. Это была нелегкая задача, когда я был заведен, с прижатыми к телу руками, но с помощью скользящих узлов я, наконец, совершил подвиг и, сев, засунул ноги в трубу и глубоко вздохнул, потому что чувствовал себя так, будто меня нанизали на смирительную рубашку.

Наклонившись, я позвал Булджера. Он ответил радостным вздохом, который придал новую силу моему сердцу. Теперь настал величайший момент, который должен был стать свидетелем успеха или неудачи. Отказ! Ох, какое это страшное слово! и однако как часто человеческие губы должны произносить это и при этом выдыхать вздох, которым оно оканчивается! Быстро опустив груз, я оторвался от края отверстия и выпрямился, скользнув в трубу.

Я остановил это как пробку или двигался? Да, вниз, вниз, осторожно, медленно, бесшумно, я проскользнул по трубе к Воронке Полифема. Какое мне дело до того, что из-за этого веса веревка врезалась в мои лодыжки? Я двигался, я приближался все ближе и ближе к Булджеру, чей радостный лай я мог слышать время от времени, ближе к внутренним вратам мира внутри мира!

Но горе мне! Я внезапно останавливаюсь, и, несмотря на все мои попытки начать снова, извиваясь, поворачиваясь и встряхивая свое тело, оно отказывалось погружаться еще на дюйм, и я застрял.

«О, Булджер, Булджер, — стону я, — верный друг, если бы ты мог дотянуться до меня, один твой рывок мог бы спасти твоего маленького хозяина!»

Каким-то диким и отчаянным образом я теперь начал ощущать себя так хорошо, как только мог, с руками, прижатыми так близко к бокам, но через мгновение или около того я обнаружил причину моей внезапной остановки.

Я ударил по части трубы, имеющей резьбу, вроде той, которая окружает железный болт и завинчивает его, и мне пришла в голову мысль, что если бы мне только удалось придать вращательное движение своему телу, я бы с каждым поворотом скручивался все дальше вниз к концу трубы.

Я чувствовал, что мои костяшки пальцев и кончики пальцев были в синяках и потертостях от этой тяжелой работы, но какое мне было дело до острой боли, которая металась от кистей к запястьям и от запястий к локтям! Это было похоже на медленное вкручивание винта в длинную гайку, только резьба в данном случае была на гайке, а бороздки на винте, и этот винт был моим бедным избитым тельцем!

Внезапно по покачиванию груза я понял, что он потерял сознание на нижнем конце трубы. Он жестоко тянул мои нежные лодыжки, но я больше не мог вывернуться; мои силы иссякли. Я был на грани обморока, когда услышал, как Булджер громко вскрикнул, а в следующее мгновение меня так сильно дернули за лодыжки, что я издал стон, но этот рывок меня спас! Это Булджер подпрыгнул в воздух и, схватившись за веревку зубами, вытащил своего маленького хозяина из трубы Воронки Полифема!

Мы все упали в одну кучу, Булджер, я, и вес, целых десять футов, и последствия могли бы быть очень серьезными для меня, если бы мое падение не было прервано ударом по куче моей одежды, расположенной прямо под отверстием; и, дорогие друзья, если бы вы говорили до рокового звонка, вы не смогли бы заставить меня поверить, что мой четвероногий брат не положил сюда эту одежду, чтобы поймать меня.

Их тоже не бросили в кучу-вразброс, а положили друг на друга, самое тяжелое — вниз.

Размотавшись и зажег одну из восковых свечей, я поспешил скинуть с себя нижнее белье, покрытое графитом, и вновь надеть одежду; затем, наклонившись, я осмотрел пол. Он был составлен из огромных блоков мрамора различных цветов, отполированных почти так гладко, как будто эту работу выполнила рука человека; и тогда я понял, что нахожусь на Мраморной дороге Природы, ведущей к городам подземного мира, о которых Дон Фум упоминал в своей книге, и я вспомнил также, что он говорил о Могучих Мозаиках Природы, огромных фантастических фигурах на стенах этих высоких коридоров, составленных из разноцветных блоков и фрагментов, наложенных друг на друга, как будто по замыслу, а не по диким, бурным прихотям бурлящих сил тысячи лет назад, когда земля была в безумии и своенравная молодежь. После нескольких часов отдыха, в течение которых я ухаживал за своими разорванными руками и ушибленными пальцами, мы с Булджером снова поднялись и пошли по широкому и великолепному Мраморной дороге. Как ни странно, но не чернильная тьма обычной пещеры наполняла эти великолепные покои, через которые в величественном и массивном величии петляла Мраморная дорога; далеко от этого. Мрак смягчался слабым сиянием, время от времени встречавшим нас на пути, словно заблудившийся луч сумерек. В любом случае, как я заметил, Булджер прекрасно видел; поэтому, привязав к его воротнику веревку, я отправил его вперед, убежденный, что более надежного проводника у меня не будет.

Временами наш путь на мгновение освещался вырывающимся язычком пламени то по бокам, то с крыши галереи. Я долго не мог понять, от чего это произошло; но наконец я увидел источник или, скорее, создателя этого долгожданного освещения. Он произошел от животного, похожего на ящерицу, которое, внезапно развернув хвост, имело способность испускать эту чрезвычайно яркую вспышку фосфоресцирующего света, и при этом оно издавало резкий треск, ни на что не похожий на шум электрической искры. Булджер был в восторге от этого выступления; и однажды, не будучи в состоянии совладать со своим чувством, он издал резкий лай, после чего, по-видимому, десять тысяч этих маленьких факелоносцев одновременно щелкнули на меня хвостами и наполнили обширное пространство вспышкой света почти молниеносной силы.

Булджер был настолько напуган результатом своих аплодисментов, что после этого постарался промолчать.

Глава VII

Наша первая ночь в подземном мире и первый рассвет после нее. — Предупреждение Булджера и его смысл. — Встреча с обитателем мира внутри мира. — Его имя и занятие. — Таинственное возвращение ночи. — Страна постелей и то, как новый друг устраивает нам ночлег.

Наконец мои веки стали настолько тяжелыми от сна, что я понял, что во внешнем мире сейчас, должно быть, ночь, и поэтому мы остановились, и я вытянулся во весь рост на этом мраморном полу, который, кстати, был приятно теплым под нами; и воздух тоже был на удивление приятен для легких: здесь совершенно не было запаха земли и сырости, столь обычных в огромных подземных покоях.

Мой сон был продолжительным и очень освежающим; Однако Булджер уже проснулся, когда я сел и попытался осмотреться.

Он начал дергать веревку, которую я привязал к его воротнику, как будто хотел меня куда-то отвести, поэтому я подбадривал его и последовал за ним. К моему удовольствию, он привел меня прямо к бассейну с восхитительно сладкой и холодной водой. Здесь мы напились досыта и после очень скромного завтрака сушеным инжиром снова отправились в путь по Мраморной дороге. Внезапно, к моей большей радости, слабый и неопределенный свет этого места начал усиливаться. Да ведь казалось, что день верхнего мира вот-вот наступит, настолько нежными были различные оттенки, в которые облачался постоянно усиливающийся свет: затем, словно испугавшись своего растущего великолепия, он снова угасал, почти погружаясь в мрак. Вскоре это слабое и таинственное сияние возвращалось снова, начиная с нежнейшего желтого цвета, затем переходя через дюжину различных оттенков, и, как непостоянная дева, не знающая, что надеть, откладывала все в сторону и облачалась в наряд лилии. Мы с Булджером бродили по Мраморной дороге, почти боясь нарушить настолько глубокую тишину, что мне казалось, будто я слышу эти спортивные лучи света, играющие на разноцветных камнях, огибающих этот могучий коридор.

Теперь, когда Мраморная дорога сделало изящный изгиб, на нас обрушился ослепительный поток света.

Это был восход солнца в Мире внутри Мира.

Откуда взялся этот поток ослепительного света, который теперь заставлял бока и сводчатую крышу светиться и сверкать, как будто мы внезапно вошли в одно из огромных хранилищ полированных драгоценных камней Природы? Прикрыв глаза рукой, я осмотрелся вокруг, пытаясь разгадать тайну.

Мне не потребовалось много времени, чтобы все это понять. Знайте же, дорогие друзья, что потолки, купола и арочные крыши этого подземного мира были высечены из металла большей твердости, чем любой из известных нам детей солнечного света. Его швы тянулись туда и сюда, как жилки гигантских листьев; и в определенные часы потоки электричества из какого-то обширного внутреннего резервуара, созданного самой Природой, текли через эти металлические узоры, пока они не светились таким белым жаром, что испускали поток ослепительного света, о котором я уже говорил.

Течение никогда не наступало внезапным порывом или взрывом, а начиналось мягко и робко, так сказать, как будто нащупывая свой путь. Отсюда прекрасные оттенки, которые всегда предшествовали восходу солнца в этом нижнем мире и делали его так похожим на приход и уход нашего великолепного солнечного света.

Мраморная дорога теперь разделилось, и две половины развилки, изгибаясь вправо и влево, окружали небольшой, но изысканно украшенный парк, или я бы назвал его площадкой для развлечений, оборудованной сиденьями из темного дерева, красиво отполированным и резным. Этот парк был украшен четырьмя фонтанами, каждый из которых бил из хрустального бассейна и разливался перистыми брызгами, блестевшими, как кружащийся снег, в ослепительном белом свете. Когда мы с Булджером направились к одной из скамеек, намереваясь хорошенько отдохнуть, его тихое рычание предупредило меня, чтобы я был начеку. Я взглянул еще раз. На скамейке сидел человек. Вне себя от любопытства встретиться лицом к лицу с этим обитателем подземного мира, первым из которых мы встретились, я остановился, решив удостовериться, если возможно, совершенно ли он безвреден, прежде чем приступить к нему.

Он был небольшого роста и был полностью одет в черное, что-то вроде свободной, струящейся мантии, очень похожей на римскую тогу. Голова у него была обнажена, и то, что я мог видеть, было круглым, гладким и розовым, с примерно таким же количеством волос или, скорее, пуха, как на голове шестинедельного младенца. Его лицо было скрыто черным веером, который он держал в правой руке и о назначении которого вы узнаете позже. Его глаза были защищены от яркого света очками из цветного стекла. Когда он поднял руку между мной и светом, я не смогла сдержать дыхание. Я мог видеть насквозь: кости были ясными, как янтарь. И голова его тоже стала лишь немного менее непрозрачной. Внезапно в моей голове мелькнули два слова из рукописи дона Фума, и я радостно воскликнул:

«Булджер, мы в стране прозрачного народа!»

При звуке моего голоса маленький человек поднялся и низко поклонился, опустив веер к груди, где он держал его. Его детское лицо было до смешного печальным и торжественным.

«Да, сэр Незнакомец, — сказал он тихим музыкальным голосом, — вы действительно находитесь в Стране Миккаменки (Слюдяных Людей), в Стране Прозрачного Народа, называемой также Страной Очков; но если бы я показал вам свое сердце, вы бы увидели, что мне глубоко больно думать, что я должен был быть первым, кто приветствовал бы вас, потому что знайте, сэр Незнакомец, что вы говорите с Мастером Холодной Душой, Придворным Депрессором, самый печальный человек во всей Стране очков, и, кстати, сэр, позвольте мне предложить вам пару очков для вас, а также пару для вашего четвероногого компаньона, потому что наш яркий белый свет ослепит вас обоих через несколько дней.

Я очень тепло поблагодарил Мастера Холодную Душу за очки и начал надевать одну пару себе на нос, а другую привязывать перед глазами Булджера. Затем я самым учтивым образом сообщил Мастеру Холодной Душе, кто я такой, и попросил его объяснить причину его великой печали. - Что ж, ты должен знать, маленький барон, - сказал он, после того как я сел рядом с ним на скамейку, - что мы, любящие подданные королевы Галаксы, чье королевское сердце почти изнемогло, - извините эти слезы, живя в этом прекрасном мире, столь непохожем на тот, в котором вы живете, который, как говорят нам наши мудрецы, построен, как ни странно, на самой окраине земной коры, где он наиболее подвержен полному воздействию слепящего снега, ледяного ветра, града, проливной дождь и удушающая пыль, — живя, говорю я, в этом огромном храме, построенном собственными руками Природы, где болезни неведомы и где наши сердца бегут, как часы, у которых может быть только один завод, мы, увы, склонны слишком много смеяться, проводить слишком много времени в праздном веселье, болтая, как бездумные дети, забавляющиеся безделушками, наслаждающиеся мишурой. Барон, моя задача - сдерживать это веселье, положить конец этому детскому веселью, угнетать настроение нашего народа, чтобы оно не поднималось слишком высоко. Отсюда мой чернильный оттенок, мое печальное лицо, мое частое истощение слез, мой голос, всегда настроенный на печаль, мой веер выскользнул тогда насквозь; или, иначе, я не могу заставить его двигаться медленно; это ужасно неуправляемо.

Я заверил его, что еще не разглядел его насквозь.

А теперь, дорогие друзья, я должен объяснить, что по законам Миккаменки каждый мужчина, женщина и ребенок должны носить в своей одежде отверстие в форме сердца на груди прямо над сердцем, с соответствующим отверстием сзади, чтобы при определенных условиях, когда это позволяет закон, каждый имел право взглянуть на сердце своего соседа и увидеть, как именно оно бьется – быстро или медленно, пульсирует ли оно или скачет, или пульсирует спокойно и естественно. Но эта привилегия предоставляется, как я уже сказал, только при определенных условиях, поэтому, чтобы отвести пытливые взгляды, каждому миккаменку разрешается носить с собой черный веер, которым можно прикрыть описанное выше отверстие в форме сердца и таким образом до некоторой степени скрыть свои чувства. Я говорю в некоторой степени, ибо могу с таким же успехом сказать вам прямо здесь, что ложь неизвестна или, правильнее сказать, невозможна в стране Прозрачного Народа, по той причине, что их глаза так удивительно ясны, прозрачны и хрустальноподобны, что малейшая попытка сказать одно, пока они думают другое, будоражит и затуманивает их, как будто капля молока упала в стакан чистейшей воды.

Сидя и глядя на это странное маленькое существо, сидевшее на скамейке рядом со мной, я вспомнил разговор, который у меня был с ученым русским в Сольвиччегодске. Говоря о своем народе, он сказал: «Все мы рождаемся со светлыми волосами, блестящими глазами и бледными лицами, ибо мы выросли под снегом». И я подумал про себя, как восхитился бы он, как завороженно смотрел бы он на это любопытное существо, родившееся не под снегом, а глубоко под поверхностью земли, где в этих огромных покоях этого мира внутри мира этот странный народ, подобно растениям, выросшим в темном глубоком подвале, постепенно расставался со всеми своими красками, пока их глаза не засияли, как шары из чистого хрусталя, пока их кости не выбелились до янтарной чистоты, и их кровь не текла бесцветной по бесцветным венам. Пока я сидел там и следил за этим ходом мыслей, ясный белый свет внезапно начал мерцать и проделывать фантастические трюки на стенах, танцуя в одеждах постоянно меняющихся оттенков: то ярко-желтого, то бледно-зеленого, то великолепного фиолетового, то насыщенно-малинового.

«Ах, маленький барон!» - воскликнул Мастер Холодная Душа, - это был необычайно короткий день. Встаньте, пожалуйста.

Я поспешил повиноваться, после чего он коснулся пружины, и скамейка открылась в центре, обнажив две очень удобные кровати.

Обед, добытый без труда.

"Через несколько мгновений на нас наступит ночь, - продолжал Миккаменки, - но ты видишь, что мы не застигнуты врасплох. Я должен объяснить тебе, маленький барон, что из-за прихотливости, с которой наша Река Света склонна то начинать, то прекращать течь, мы никогда не можем сказать, как долго продлится день или ночь. Это то, что мы называем сумерками. В твоем мире, я полагаю, день уходит с ужасной бац, ибо наши мудрецы говорят нам, что в верхнем мире ничего нельзя сделать без шума, что ваш народ очень любит шум и что тот, кто производит больше всего шума, считается величайшим человеком;

«Ввиду того, маленький барон, что никто в Стране очков не может сказать, как долго продлится день или как долго придется спать, наши законы не позволяют никому устанавливать точное время, когда что-то должно быть сделано, или требовать какого-либо обещания сделать то или иное в определенный день, ибо, благослови тебя Господь, этот день не может длиться и десяти минут. Поэтому мы говорим: «Если завтра продлится более пяти часов, приходи ко мне в начале шестого часа», и мы никогда не желаем друг другу просто спокойной ночи, а говорим: «Спокойной ночи, пока она длится».