Квартал 7-Б

Глава 8. Инспектор идёт по следу

Она приходит на следующий день после поездки в центр обслуживания, около полудня, и Гарт узнаёт её раньше, чем успевает разглядеть лицо, — по плащу из лей-металла с тем самым воротником-накопителем, по той же размеренной, неспешной походке человека, для которого визит в трущобы — обычный пункт в списке дел, а не событие, достойное лишней эмоции. Тогда она осматривала улицу издалека. Сегодня стоит на пороге его мастерской, и это меняет всё, хотя лицо её не выражает ровным счётом ничего, что можно было бы истолковать как перемену.

Он замечает, как быстро сработала связь между вчерашней поездкой и сегодняшним визитом, — слишком быстро для случайности, но недостаточно быстро, чтобы объяснить это чем-то конкретным. Возможно, визит планировался и без его похода в центр обслуживания, простое совпадение календарей; возможно, само его появление там, с вопросами про лицензию для человека без единого шанса на аккредитацию, послужило именно тем сигналом, что запустил сегодняшний, куда более пристальный интерес.

— Астрана, — представляется она, не протягивая руки, только кивком указывая на нашивку у ворота: «Частотный контроль», выведенное убористым, казённым шрифтом, каким пишут исключительно на форме, никогда — от руки. Женщина лет сорока пяти, с той сухой, отутюженной статью, что вырабатывается годами хождения по чужим порогам с детектором наперевес и годами же привычки не удивляться тому, что за этими порогами находишь. — У меня к вам несколько вопросов. Пять дней назад в этом квадрате зафиксирован кратковременный импульс маны, задевший девять домов разом. Что вы можете об этом рассказать?

Гарт на долю секунды сбивается со счёта — пять дней ли, шесть, семь с того самого утра, когда жучок Зульсы перегрелся и осветил весь квартал; последние дни слиплись для него в один плотный, тревожный ком, где события идут не по календарю, а по степени опасности, которую каждое из них принесло с собой.

— Старый генератор барахлил, — произносит он тем ровным, отработанным голосом, каким лгут не первый раз в жизни и не рассчитывают, что им поверят на слово, а рассчитывают лишь на то, что доказать обратное будет непросто. — Починил на следующий день. С тех пор тихо.

— Генератор такой мощности стоил бы дороже вашего контейнера целиком, вместе с инструментами и протезом в придачу. — Она не повышает голоса, произносит это тем же ровным тоном, каким минуту назад представлялась, будто перечисление фактов и есть единственная форма упрёка, которую она себе позволяет. — Вы бы его продали, а не чинили тайком по ночам.

***

Гарт молчит — не потому что нечего ответить, а потому что любой ответ в эту секунду прозвучит хуже молчания, честнее и оттого опаснее. Астрана смотрит на него ещё несколько секунд с тем спокойным, изучающим вниманием, с каким смотрят не на подозреваемого, а на показания прибора, которому пока не хватает одной решающей цифры, чтобы сложиться в законченную картину.

Она обводит взглядом мастерскую — не демонстративно, не так, как обыскивают, а так, как читают комнату человека, привыкшего годами читать чужие комнаты вместо того, чтобы задавать вопросы напрямую: верстак, инструменты, банка со светоцветом на пределе заряда, тряпьё в углу, под которым угадываются очертания чего-то крупнее обычного хлама. Взгляд задерживается на тряпье на полсекунды дольше, чем на всём остальном, и эта полсекунды весит больше, чем любой прямой вопрос, который она могла бы задать вслух.

— Насос, — говорит Гарт, прежде чем она успевает спросить, кивая на тряпьё с той нарочитой небрежностью, что выдаёт подготовленный ответ надёжнее любого запинания. — Неисправный. Всё собираюсь на металлолом снести, руки не доходят.

— Насос, — повторяет она без всякой интонации, и непонятно, верит она или просто фиксирует ответ для протокола, который заполнит позже, без него, в тишине собственного кабинета, где решения принимаются не под давлением чужого присутствия, а спокойно, обдуманно, по накопленным за визит деталям. Пако щёлкает клювом со своего места на верстаке — не издавая слов, просто звуком, — и она на мгновение переводит взгляд на голема, будто оценивает и его тоже в качестве возможного источника сведений, прежде чем решить, что механическая птица вряд ли расскажет ей больше, чем хозяин.

— У вас интересный протез, — говорит она вдруг, без всякой видимой связи с предыдущим, кивая на правую руку Гарта. — Военного образца, если не ошибаюсь. Такие давно не выдают гражданским.

— Достался по случаю.

— Всё у вас достаётся по случаю, — она произносит это без улыбки, констатируя факт, а не иронизируя. — Генератор, рука. Удачливый вы человек, гражданин.

***

— Покажите ладонь, — говорит она затем, тем же ровным, будничным тоном, каким просят предъявить документы, — стандартная процедура при подозрении на нарушение, положено сверять показания на месте, для протокола.

Гарт медлит долю секунды дольше, чем следовало бы, — не потому что боится показать баланс, там нечего скрывать, ноль есть ноль у половины квартала, — а потому что сам жест раскрытой ладони перед чужим человеком с полномочиями кажется ему сродни раздеванию, обнажению той единственной по-настоящему личной вещи, что у него осталась. Всё, что он не готов произнести вслух — про центр обслуживания, про фотографию на стене, про перчатки полувековой давности, — в этот момент будто становится ближе к поверхности, будто сама раскрытая ладонь способна каким-то образом выдать больше, чем просто цифру баланса.

Он всё же протягивает руку, разворачивает ладонь синим контуром вверх.

Астрана наклоняется ближе, чем требуется для простого визуального сравнения показаний, — её пальцы на долю секунды касаются его запястья, придерживая руку под нужным углом к свету, профессионально, без всякого намёка на что-либо, кроме сухой служебной необходимости. Гарт успевает заметить, что взгляд её на мгновение соскальзывает с ладони выше, к карману на рукаве, внутри которого угадывается некое содержимое, — соскальзывает и тут же возвращается обратно, будто ничего не произошло, будто это была случайность профессионально натренированного взгляда, привыкшего оценивать человека целиком, а не только раскрытую ладонь.

— Ноль, задолженность двадцать три монеты, — произносит она вслух, будто зачитывая протокол для несуществующего свидетеля. — Растёт быстрее среднего по кварталу. Занятно.

— Жизнь такая, — говорит Гарт, отнимая руку чуть раньше, чем она, кажется, была готова её отпустить.

Она выпрямляется, кивает — сама себе, не ему — и уходит, не прощаясь, тем же неспешным шагом, каким пришла, оставляя за собой ощущение, что разговор не закончен, а просто отложен до момента, когда у неё найдётся та самая недостающая цифра.

Гарт стоит у двери ещё долго после того, как звук её шагов стихает за поворотом, прокручивая в голове весь визит заново, кадр за кадром, пытаясь понять, была ли какая-то деталь, за которую можно было бы зацепиться, чтобы объяснить себе то смутное, неприятное чувство, что осталось после её ухода, — чувство, будто он не столько солгал успешно, сколько был выслушан из вежливости, а настоящие выводы она сделала задолго до того, как задала первый вопрос. Пако слетает с верстака, садится ему на плечо, щёлкает клювом дважды, будто пытается привлечь внимание, но не произносит ничего — редкий для голема момент немоты, будто даже он не находит в своём запасе чужих фраз ничего подходящего для настроения хозяина.

Остаток дня проходит в той вязкой, замедленной тревоге, что накатывает после визита, требующего внешнего спокойствия при внутреннем смятении, — Гарт чинит две заклинатель-панели для соседей, разговаривает с Зульсой о вечернем расписании штопки, кивает Мальте, показывающей, как далеко теперь способен убежать её заяц, не падая, — и всё это время где-то на периферии сознания крутится один и тот же вопрос: что именно она успела увидеть, помимо тряпья над насосом и цифр на ладони, и достаточно ли этого, чтобы сложить картину раньше, чем сложит её сам Гарт.

***

Только вечером, запирая ворота на ночь, Гарт находит то, что она оставила: маленькую, аккуратно вживленную в щель створки коробочку — «жучок» её собственного производства, куда более изящный, чем самодельная поделка обмотанная изолентой, которая едва не сожгла квартал неделю назад. Ирония названия не ускользает от него: у бедных жучок ворует ману, у корпорации — ворует правду, и оба слова обозначают одно и то же терпеливое, унизительное ожидание, когда добыча сама себя выдаст.

Он вертит коробочку в пальцах, взвешивая её лёгкость, — снять несложно, выбросить ещё проще, но что-то в этом жесте кажется ему бессмысленным ещё до того, как он успевает додумать мысль до конца. Если Лей-Телеком слушает его, то наверняка слушает половину квартала теми же средствами, просто расставленными не так демонстративно, — не ради конкретно него, а ради общей статистики, которую потом продают рекламодателям и страховым отделам, вместе с показаниями амулетов и историей просроченных платежей. Он оставляет жучок на месте — снимать нечего, если он всё равно один из многих.

***

Он возвращается в мастерскую, чтобы записать вечернее наблюдение туда же, куда записывал всё предыдущее, — чтобы достать из кармана на рукаве старую квитанцию с четырьмя строками карандашом, собираясь дописать пятую: «Жучок на воротах, её собственный, не общий». Рука привычно ныряет в карман, туда, где квитанция должна лежать ровно с того самого утра в центре обслуживания, — привычным, отработанным движением, каким тянутся за вещью, отсутствие которой представить себе так же сложно, как отсутствие собственного пальца.

Пальцы находят только пустоту.

Гарт замирает, ещё не веря, проверяет второй раз, третий, выворачивает карман наизнанку с той нарастающей паникой, с какой ищут вещь, отсутствие которой ещё секунду назад казалось попросту невозможным. Квитанции нет. Ни в этом кармане, ни в соседнем, ни на полу мастерской, ни на верстаке, ни в одном из тех мест, куда он мог бы её случайно переложить сам, не заметив. Он опускается на колени, шарит рукой под топчаном, там же, где когда-то в самое первое утро искал закатившийся штифт, — ничего, кроме пыли и забытой батарейки Пако.

Он выворачивает всю мастерскую наизнанку в поисках, отодвигает верстак, перетряхивает старые тряпки, забирается даже в те углы, куда давно не заглядывал, будто квитанция могла сама, по какому-то нелепому капризу вещей, перебраться туда без его участия. С каждой минутой поиска надежда на случайность истончается, уступая место куда менее удобному объяснению, которое он до последнего пытается не впускать в мысли.

Он пытается вспомнить весь день по порядку, час за часом, ища момент, когда карман мог опустеть сам по себе: не наклонялся резко, не снимал комбинезон, не разговаривал ни с кем настолько близко, чтобы чужая рука могла незаметно скользнуть в ткань, — кроме одного-единственного момента, того самого, что теперь всплывает в памяти с пугающей отчётливостью, будто подсвеченный заново.

Он вспоминает — медленно, по кадрам, как вспоминают событие, которое в момент, когда оно происходило, казалось совершенно незначительным, — прикосновение к запястью, на долю секунды более долгое, чем требовала простая проверка показаний. Тот самый соскользнувший выше взгляд, который он тогда списал на профессиональную привычку оценивать человека целиком. Профессиональное движение. Сухая служебная необходимость.

Или нет.

А если да — если четыре карандашные строки про безымянного инженера в перчатках сейчас лежат в кармане у человека, чья должность как раз и заключается в том, чтобы находить то, что квартал предпочёл бы оставить нераскрытым, — то весь его тщательно выстроенный дальний карман памяти, куда он откладывал вопрос за вопросом, надеясь разобраться с ними в своём собственном темпе, только что вскрыли без его ведома и, вероятно, без всякого намерения возвращать содержимое обратно.

Глава 9. Марцен

Заглушка не выдерживает на пятый вечер подряд работы концентратора — свинцовый сплав, отлитый на глаз, без чертежа, треснувший поперёк той тонкой трещиной, что сперва не заметна ни глазу, ни на слух, а потом вдруг, безо всякого предупреждения, раскрывается полностью, выпуская наружу весь тот писк, что копился внутри неделю кряду, приглушённый, но не побеждённый. Звук бьёт по двору внезапно, посреди самого многолюдного часа, когда соседи собрались плотнее обычного, — не крик, не гул, а тонкая, пронзительная нота, которую взрослые не слышат вовсе, зато слышат дети, и слышат её все разом.

Мальта роняет зайца, зажимает уши обеими руками, оседает на землю с тем внезапным, необъяснимым для взрослых глаз ужасом, каким реагирует ребёнок на боль, не имеющую видимого источника. Двое других детей помладше делают то же самое, кто-то начинает плакать навзрыд, не понимая, что происходит, только чувствуя нестерпимое давление в самой основе черепа. Взрослые оборачиваются на плач раньше, чем успевают сообразить, откуда исходит опасность, — паника расходится по двору волнами, каждый хватает ближайшего ребёнка, не разбирая своего или чужого, кто-то кричит позвать лекаря, хотя лекаря в квартале отродясь не водилось, только сноровка соседей да упрямая надежда на удачу.

Гарт бросается к рубильнику, но между ним и концентратором — плотная стена взрослых тел, столпившихся в панике вокруг плачущих детей, слишком много секунд, которых у него нет, слишком много локтей и плеч, через которые не протолкнуться быстрее, чем позволяет обычная человеческая давка.

Марцен успевает первым.

***

Он ныряет сквозь толпу с той неожиданной, звериной ловкостью, какая просыпается в людях только в момент настоящей нужды, а не на словах, отшвыривает в сторону табурет, преграждающий путь, и падает на колени перед самым концентратором — не думая, не рассчитывая последствий, суёт голые пальцы прямо в щель треснувшей заглушки, зажимая источник писка собственной кожей, потому что ничего другого под рукой в эту секунду не оказывается. Гарт видит, как он шипит от боли — свинец ещё тёплый после многочасовой работы, а щель узкая, острая по краям, — но не отдёргивает руку, держит, пока Гарт наконец не добирается до рубильника и не гасит концентратор целиком.

Тишина после этого звучит так же плотно, как звучала неделю назад, в самый первый вечер, — только на этот раз никто не радуется свету, все смотрят на Марцена, сидящего на земле с окровавленными пальцами и лицом человека, ещё не до конца понявшего, что именно он только что сделал и зачем.

— Ты как? — спрашивает Гарт, опускаясь рядом, осматривая рассечённую руку партнёра тем быстрым, профессиональным взглядом, каким осматривает любую поломку, требующую немедленного внимания.

— Жить буду, — Марцен морщится, разглядывая собственную кровь с тем удивлением, какое бывает у людей, впервые увидевших последствия собственного порыва, ещё не успевших пожалеть о нём. — Дети как?

Вопрос застаёт Гарта врасплох сильнее, чем сама рана, — не «сколько это будет стоить», не «что теперь с концентратором», а именно это, первым делом, раньше собственной боли.

***

Зульса уже утешает Мальту, прижимая её к себе, гладя по волосам с той спокойной, отработанной нежностью, что приходит только с годами практики успокаивать чужих детей как своих собственных. Остальные дети постепенно затихают, писк прекратился вместе с концентратором, и то давление в основании черепа, о котором взрослые могут только догадываться по чужим слезам, судя по всему, отступает так же быстро, как накатило.

Тарх подходит ближе, оглядывает сцену тем оценивающим взглядом, каким давно привык оценивать любую опасность, и, к удивлению Гарта, не произносит ни одного из своих обычных язвительных замечаний в адрес Марцена — только коротко кивает ему, признавая нечто такое, что не нуждается в словах между людьми, повидавшими достаточно, чтобы отличить настоящий поступок от красивого жеста.

Гарт бинтует руку Марцена наспех, найденным в мастерской чистым лоскутом, — рана неглубокая, но рваная, свинец резанул сильнее, чем показалось на первый взгляд, — и весь процесс проходит в непривычном для них обоих молчании, лишённом привычной перепалки про проценты и обороты.

— Не ожидал от тебя, — говорит наконец Гарт, затягивая узел на повязке.

— Я и сам не ожидал, — признаётся Марцен с кривой усмешкой, за которой на этот раз не прячется никакого расчёта. — Просто увидел, что Мальта на земле сидит, и... не думал вообще, если честно. Руки сами куда-то сунулись.

Он смотрит на собственную забинтованную ладонь, потом на Гарта, и в этом взгляде проступает что-то похожее на смущение человека, которому только что открылась неудобная правда о себе самом, правда, не укладывающаяся в привычный образ мелкого перекупщика, каким он сам себя привык считать все эти годы.

— Знаешь, — добавляет он тише, будто произносить это вслух неловко даже наедине, — меня ведь в детстве так же... не важно. Не в этом дело. Просто не смог смотреть, как она сидит и плачет, и никто рядом.

***

Вечером, когда двор пустеет, а дети благополучно спят по домам, не помня о писке ничего, кроме мимолётного испуга, Марцен остаётся в мастерской дольше обычного — не торопится уходить, будто произошедшее днём выбило его из привычного ритма прощаний и договорённостей, оставив что-то незавершённое, требующее ещё одного разговора. Он крутит в руках отвёртку, не глядя на неё толком, откладывает, снова берёт, будто руки нуждаются в занятии, пока рот собирается с духом произнести то, что давно просится наружу.

— Слушай, — говорит он наконец, пока Гарт возится с новой заглушкой, на этот раз более тщательно продуманной, укреплённой изнутри дополнительным слоем сплава. — Я хотел сказать... про тот вечер, когда ты квитанцию свою потерял. Ту, с записями.

Гарт замирает, не поднимая глаз от работы, чувствуя, как внутри что-то сжимается в предчувствии, которому он не успевает подобрать название прежде, чем оно подтверждается. Инструмент в его руке останавливается на середине движения, будто сама рука уже понимает то, что разум пока отказывается формулировать.

— Я её взял, — говорит Марцен быстро, будто спешит выговорить это раньше, чем передумает. — Снаружи был, увидел через щель, как ты в карман суёшь бумажку с таким лицом, будто прячешь что-то важнее самого кристалла. Любопытство одолело. Полез, когда ты с Зульсой вечером разговаривал, вытащил, думал — гляну и верну, ты и не заметишь.

***

— Прочитал, — Гарт произносит это не как вопрос.

— Прочитал, — подтверждает Марцен, и голос у него впервые за весь разговор звучит виновато, без обычной наглой уверенности. — Про инженера. Про перчатки. Про то, что имя стёрто в архивах. Не всё понял, если честно, но достаточно, чтобы понять — ты тут не просто безделушку нашёл, а что-то, из-за чего Лей-Телеком сам себе морду бить будет, если правда всплывёт.

Гарт откладывает инструмент, поворачивается к нему полностью, и в этом движении столько подавляемого напряжения, что Марцен невольно отступает на полшага, будто ожидает удара, которого не получил ещё с той драки, которой в этой версии их знакомства пока не случилось, но предчувствие которой, кажется, живёт в самом Марцене независимо от произошедшего на самом деле.

— Где квитанция сейчас? — спрашивает Гарт тихо, тем особенно тихим голосом, что пугает сильнее крика.

Марцен молчит дольше, чем требуется для простого ответа, отводит взгляд, и по этому единственному движению Гарт понимает раньше слов: дело не только в том, что квитанцию прочитали. Дело в том, что случилось с ней после.

— Я её показал, — говорит наконец Марцен, и слова даются ему с явным трудом, будто каждое приходится выталкивать наружу против собственной воли. — Тентюку. Ну, букмекеру, которому я должен. Подумал — а вдруг это стоит чего-то, вдруг можно долг закрыть информацией, а не деньгами, которых у меня всё равно нет. Он такие вещи скупает, слухи, обрывки, потом перепродаёт кому надо. Не думал, что это настолько серьёзно. Правда не думал.

***

— Ты показал упоминание об основателях Лей-Телекома человеку, который перепродаёт информацию, — повторяет Гарт медленно, будто произнося это вслух способен как-то смягчить масштаб произошедшего, сделать его более управляемым простым фактом озвучивания. — Букмекеру. Которому ты должен деньги. Который теперь знает, что кто-то в квадрате семь-бэ откопал компромат полувековой давности на компанию, дающую свет половине города.

— Когда ты так говоришь, это звучит хуже, чем казалось, когда я это делал, — Марцен поднимает на него взгляд, и в этом взгляде страх мешается с тем же упрямым нежеланием полностью признать вину, что Гарт замечал в нём с самой первой их встречи. — Но я же не со зла. Я думал — вдруг это шанс закрыть долг раз и навсегда, вдруг это как раз то, чем можно откупиться от людей, которые мне не то что руку — голову оторвать готовы за просрочку.

— Кто такой этот Тентюк вообще? — спрашивает Гарт, чувствуя острую необходимость понять масштаб угрозы, прежде чем решать, что с ней делать.

— Держит информационную лавку на дальнем рынке, за мясными рядами, — отвечает Марцен, явно не горя желанием вдаваться в подробности, но понимая, что отступать теперь поздно. — Не бандит, не совсем, скорее посредник другого рода — покупает слухи, продаёт слухи, иногда придерживает что-то интересное, если чувствует, что за него заплатят больше через месяц, чем сейчас. У него связи и в центре, и на окраинах, я слышал даже, что кое-кто из Лей-Телекома у него закупается — компромат на конкурентов, всякое такое.

Услышав это, Гарт чувствует, как холод внутри становится ещё плотнее: если у Тентюка действительно есть связи внутри самой корпорации, то информация про безымянного инженера в перчатках может не просто разойтись по чужим рукам, а вернуться туда же, откуда пришла, — прямиком к тем, кто заинтересован в том, чтобы имя навсегда осталось стёртым из архивов.

Гарт молчит, глядя на забинтованную ладонь партнёра, ещё утром спасшую детей от боли, ради которой человек не колеблясь сунул голые пальцы в раскалённую щель, — и не может решить, какая из двух версий Марцена, спасителя или предателя, ближе к правде, или обе одинаково правдивы одновременно, переплетённые в одном человеке настолько тесно, что разделить их не выйдет никаким усилием воли.

— Тентюк уже кому-то продал это дальше? — спрашивает он наконец, чувствуя, как голос садится от того холодного, липкого страха, что расползается где-то под рёбрами.

Марцен долго не отвечает, разглядывая собственные руки — ту, что забинтована, и ту, что цела, — будто ищет в них ответ, которого сам не знает наверняка.

— Не могу сказать точно, — произносит он наконец, и в этом признании звучит худшее, что мог бы сказать в эту секунду: не «нет», не «конечно нет», а честная, пугающая неопределённость человека, полностью потерявшего контроль над последствиями собственного порыва. — Тентюк такие вещи не хранит просто так, для интереса. Если решил, что информация чего-то стоит — она уже где-то в пути, к кому-то, кто заплатит больше. Может, ещё никому. А может, уже всем, кому надо. Я не знаю, Гарт. Честно, не знаю.

Глава 10. Бунт

Марцен не приходит два дня после разговора про Тентюка — не потому что стыдится, как решает про себя Гарт, а, как выясняется на третий день, потому что мечется по рынку в поисках хоть какого-то способа откатить сказанное назад, вернуть выпущенное слово обратно в рот, в котором оно родилось, задача настолько же невыполнимая, насколько отчаянная. За эти два дня Гарт успевает передумать десяток вариантов того, как поступить дальше, — от полного разрыва партнёрства до попытки самому выследить Тентюка и как-то договориться напрямую, — и ни один из вариантов не кажется ему сколько-нибудь надёжным, все одинаково зависят от доброй воли людей, которых он никогда не видел и чьи мотивы понимает лишь со слов человека, только что доказавшего собственную ненадёжность.

Возвращается Марцен изменившимся — не внешне, разве что тени под глазами стали темнее обычного, а той внутренней, лихорадочной энергией, что появляется у людей, решивших любой ценой исправить содеянное, даже если способ исправления окажется хуже самой ошибки. Он не извиняется повторно — видно, решил для себя, что извинения уже сказаны и пересказывать их заново означало бы топтаться на месте, когда нужно действовать.

— Нам нужно больше часов, — говорит он с порога, без предисловий, без привычного торга. — Не два, не три. Шесть, восемь, сколько выдержит кристалл. Если Тентюк действительно продал информацию кому-то серьёзному, единственный наш шанс — показать, что мы не мелочь какая-то, а сила, с которой считаются, что квартал за нами горой стоит, а не разбежится при первом же намёке на неприятности.